Покойники вещают. Нерассказанные истории

--Место пребывания умерших душ, праведников, 3 буквы. — Рай, — отозвался я и тут же скривился, — Тьфу ты. Миша! Ми-и-иша! — Чего вам? — вырывая наушники из ушей, раздраженно спросил он. Я поправил очки: — Первый час пошёл, а тебя завтра матери отдавать. Надо поговорить. — Ну так говорите. — Да не здесь же. Пошли, — встал я и прошел мимо к лестнице. Все заинтересованно повернули головы ко мне. Миша спрыгнул с кушетки и несмело двинулся вперед. — Только рубашку надень, — бросил я. — Да сдалась вам эта рубашка! Какая уж теперь разница? — Надень я сказал. По правилам вы вообще тут все голые, как в Эдеме, лежать должны. — А вот это неплохо, — Я сказал лежать голые. Могу тебя раздеть и уложить обратно. — В холодильник? — Ага. По правилам еще и ремнём пристегну. Закончив, я развернулся на каблуках и застучал по лестнице. Миша появился спустя несколько секунд, в рубашке. — А мне точно можно… ну это…? — он указал на стеклянную дверь в приемную и камеры под потолком. Эх, если бы ты знал, Миша, что камерам этим лет сорок и все сорок лет они не работают, то не прятался бы так за мной. Вообще, никто б и не стеснялся выходить наверх. Поэтому легенду об этих всевидящих оках надо было поддерживать ради сохранения порядка и собственных нервов: даже упертых сумасбродов и хулиганов сдерживал именно страх перед камерами. Не знаю, почему их так боятся. Ну подумаешь, увидят. Только испугаются и все. А все робеют, когда выходят сюда. Даже этот скукожился ведь, сложился как подзорная труба. — Можно, только тихо. Пошли. — А куда мы идем вообще? — На крышу. Крыша — это моё, пожалуй, самое любимое место здесь. Не знаю, как так получается, но всегда, когда я вывожу очередного покойника туда, купол неба просто засыпан звездами. Знаете, как художники обмакивают кисть в белый акрил и потом проводят по щетине пальцами, разбрызгивая много-много белых точек? Так вот, небо в эти моменты похоже на огромный холст, на который разбрызгали галлон краски, а потом еще поставили стремяночку и у самых краёв дорисовали точки чуть ярче — звезды-гиганты, и к центру еще чуть ярче и больше — планеты. Под таким небом только и делать, что говорить о смысле бытия, жизни, смерти, переменах… В этот раз небо меня не подвело: едва я открыл стальную дверь и вышел, оно обрушило на меня миллионы огней. За спиной раздалось восторженное «Ах!». Я обернулся: Миша запрокинул голову и по-детски наивно, глупо улыбаясь уставился в синеву. Я привычно достал из небольшой каморки два раскладных рыбацких стульчика, поставил у самого края, рядом с отверстием трубы и сел. Присвистнул, подзывая парня к себе. Миша неспешно, стараясь не отводить взгляда от неба пошел ко мне. Споткнулся, ругнулся, неловко извинился. Сел рядом. *** Думается мне, что я не вправе рассказать хоть кому-либо, о чем я говорил тогда с ним. Разговор на крыше — это последний разговор с живым человеком, и он должен остаться только между мной и покойником. И, как бы забавно не звучало, каждый из нас унесет его содержание с собой в могилу. Мне жаль Мишу. Он молодой, глупый парень, который умер совсем глупой смертью. Таких много, вряд ли я вас удивил. Но все же… когда к тебе попадает один такой, всего-то на два года младше, и вот он на столе, а ты стоишь над ним со скальпелем в руке и не можешь начать вскрытие, потому что… Да черт, потому что он должен жить, а не валяться здесь! Куда ты спешил, куда летел?! Оно разве стоило того? Но вскрытие делать надо, пока он не очнулся, и ты затыкаешь мысли пробкой, посильней сжимаешь скальпель и вперед. Вот так я работаю. *** Мишу забрала утром заплаканная женщина в черном. Мать. На вид ей лет 45-50, но горе всегда старит, и тем утром она выглядела на все 60. Ужасно, что больше всего не люблю, так это когда совсем молодых забирают их совсем не молодые родители. Надо бы своим позвонить, наверное, скучают там без меня. Покончив наконец с укладыванием Миши в гроб, выпиской нужных бумаг и прочего, я устало выдохнул и оперся на стойку регистрации. Часы показывали половину десятого. Моя смена закончилась три часа назад, я уже должен лежать в постели и видеть счастливый сон! Хотя лучше уж без снов. Кто знает, что там голова придумает после таких-то посиделок. Но я ждал, упрямо ждал у стойки регистрации еще одного посетителя. Дима-дневной комендант, высунулся в окошко из-за своего стола: — Шел бы ты домой, а то на подопечных своих походишь, — я устало фыркнул, подавив очередной зевок. — Очень смешно. Мне тут надо с одним еще разобраться. — Так я могу если что вопрос решить. Там по поводу кого? — Катерины Кузнецовой, ее муж хотел обсудить похороны, а точнее сказать, что нам с его женой сделать, — и видя Димин энтузиазм тут же остудил его: — Не нужно, я сам с ним разберусь. Если он придет, конечно. Уже 9:42, — я еще раз глянул на часы. Позади меня, прямо в поясницу, ударила трель стационарного телефона. Я подскочил. Сердце в испуге зашлось бешеной чечеткой, Дима же залился смехом. Он продолжал смеяться даже когда снимал со старого аппарата трубку и прикладывал к уху: — Алло, да, это морг. Чем могу помочь? Ага, Валерий… как вы сказали? Кузнецов? Ага, слушаю, — Дима вскинул глаза на меня. Спина моя сама собой вытянулась, я подошел ближе. — Да, да, Игнат здесь, ждет вас. Что? Как это не будет? — я отчетливо слышал, как Валерий сказал, что не сможет прийти сегодня из-за каких-то там семейных дел и попросил увидеться завтра. Меня залила ярость. — Да идите вы к черту! — прокричал я в самую трубку и зашагал к лестнице. Дима причитал этому нахалу о том что так мол нельзя, но я уже не слушал. Я спустился вниз. В холодильниках все пришло в движение. — А ну тихо! — прикрикнул я, — Там наверху сидят, ещё услышат. Катерина! — вокруг все в миг стихло, лишь из 7 холодильника жалостливо протянули: — Да? — Ваш муж сегодня не придет. Наверное, будет завтра. В ответ молчание. Я набросил куртку, подхватил сумку и поднялся наверх. Дима положил трубку на аппарат. — Попросил тебя завтра в десять увидеться. Я ему, конечно, сказал, что у тебя студенты, но он сказал это как-то очень важно… — Пусть, — бросил я, — Разберусь с ним сам. Удачного дежурства. — Спасибо, хорошо тебе отоспаться. — Спасибо. И я хлопнул тяжелыми стеклянными дверями.