Escapism

      ***

      Эти отношения длились чуть меньше года. Тяжелые, болезненные и… бесконечно счастливые. Кто бы знал, что страдание и счастье — не исключают друг друга и друг другу не противопоставлены. Им обоим казалось, что они хватались за реальность как могли, повисли в ней на последнем оголенном нерве и вот-вот были готовы сорваться в пропасть чего-то иного. Менее плоского, более желанного.       Дожили до весны. На работу ездили вместе, но кажется, ни у кого по этому поводу не возникло вопросов. Впрочем, когда они приезжали и когда уезжали, школа уже была пуста. Просто не кому было бы заметить их вместе, в лекарской машине.       Прятались от лета то у одного, то у другого дома, никуда не выходили без особой надобности. Долго ломали голову, стоит ли завести щенка (Тэхену очень хотелось), но сошлись на том, что с их патологическим трудоголизмом это противопоказано — будет невыносимо жаль маленькое существо, которому придется быть в одиночестве с раннего утра до позднего вечера.       Замолкали осенью, когда дожди барабанили по окнам слишком громко в желании сломать стекла, как будто им это было бы по силам. Приступы Тэхена стали реже, а осенью снова обострились. Он мог лежать на чужих коленях, медленно вещая о работе или только что прочитанном, а после вскакивал с ошарашенным и потерянным выражением лица, уносился в направлении ванной или туалета. Почти всегда его выворачивало наизнанку после самых теплых и спокойных вечеров. Чонгуку оставалось только ждать его и поглубже зарывать свое беспокойство, не позволять тому просочиться через поры кожи и отразиться на лице.       С наступлением зимы оба перестали хорошо спать. Толи короткого зимнего дня было недостаточно и хотелось урвать еще пару часов сознательной жизни у ночи, толи сама ночь была слишком дурманящей и прекрасной, чтобы так просто сокращать ее сном.       Месяцы тянулись сонной беспечной рекой, позволяли дышать глубоко и медленно, двигаться без торопливости и вполсилы.

***

      Кружка Тэхена уже давно перекочевала из учительской на подоконник медкабинета, пряталась за ажурным тюлем и всегда была прохладной наощупь из-за негерметичности старых окон. Дешевенькая, простенькая кофе-машина тарахтела так, что ее шум наверняка был слышен в кабинете над лекарской коморкой. Здесь всегда было свежо и пахло чем-то наподобие валериановой настойки. — Современные дети действительно удивительные, — Тэхен с тоской смотрит на открытую форточку. Он как-то пытался склонить Чонгука к преступлению и выбить себе право курить здесь, за что был награжден свирепым взглядом и самым настоящим подзатыльником (не больно, но и ничего приятного), — они постоянно спрашивают, зачем и почему им необходимо знать о том или ином авторе, зубрить те или иные термины, стихотворения. Разве это не прекрасная черта — желание действовать оправдано, целесообразно что ли, а не просто по чьей-то указке?       Мужчина улыбается сам себе и спрыгивает со стола. Кофе-машина расправилась с зернами и перестала гудеть. Он берет две чашки, ставит одну около Чонгука, а другую подносит ближе к груди. Тепло и густой запах концентрированы, въедаются в одежду, волосы, оголенную кожу. — Думаешь? Меня раздражает подобный скепсис. Разве профессионалу не должно быть лучше известно? Если каждый бы спрашивал у меня, зачем да почему я даю ему те или иные таблетки, это довело бы меня до белого каления. — Тебе просто слишком важно держать все под контролем. Единолично. — А тебе это не нравится?       Оба позволяют себе полуулыбку. Настроение и правда совсем не рабочее, игривое.       У Тэхена сейчас два «окна» подряд, поэтому он неспешно рассказывает о том, как много шуток слышал от химико-биологического класса в адрес имени одного из героев пьесы Беккета; о том, сколько сочинений прочитал по повести Толстого «Детство», в которых каждый второй ученик утверждал, что юный главный герой однозначно был влюблен в того мальчишку, с которым искал дружбы и которым восхищался. Чонгуку нравилось, как все эти бесцельные истории наполняли помещение, ни к чему не обязывая, служа легким развлечением для пожизненно угрюмого медбрата. Он не перебивает и не комментирует. Только когда свободное время подходит к концу и Тэхену пора уходить, бросает, что подождет и они пойдут домой вместе.

***

      В это утро Чонгук был холоден. Он чувствовал сильное раздражение с момента пробуждения, которое никак не мог объяснить. Отстранялся, чтобы не сорваться на другом человеке. Тэхен чувствовал это и держался поодаль, но на виду, делая свое присутствие ощутимым, но ненавязчивым. И медбрат был благодарен ему за это.       Вместе в молчании позавтракали. Хотя полноценным завтраком едва ли можно назвать кружку кофе и пару штук пресного песочного печенья. Оба не любили есть по утрам. Сегодня выходной, но каждому нужно отправиться по ненавистно «срочным» делам в разные концы города. Договорились встретиться ближе к вечеру в центре. Тэхен уже одет, но перед выходом моет посуду. Мочит длинные, слегка вытянутые рукава свитера. Маленький необдуманный жест заботы — позволить еще немного понаблюдать за своими тихими движениями, воплощением уюта и спокойствия. Чонгук вслушивается в звук воды и редкое позвякивание тарелок и чашек. Понемногу успокаивается. Его завораживает скольжение теней и тусклых лучиков утреннего света по чужой фигуре.       Когда с посудой покончено и Тэхен оглядывается в поисках полотенца для рук, которое никогда не находится на отведенном ему месте, лекарь подходит ближе. Он мягко вытягивает полотенце из чужих ладоней и начинает промакивать тканью Тэхеновы влажные пальцы сам. Бережно, как если бы в его руках были самые хрупкие перышки самой маленькой на планете птички.       Когда уже сухие длинные пальцы тянутся к его лицу, касаются с благодарностью обветренной на зимних морозах кожи, бесконечно хочется прижать их к ней сильнее. Так, чтобы они растопили ее, проникли глубже, срослись с мышцами и костями лица.       Прежде чем один уйдет, а второй начнет собираться уходить тоже, они обнимаются у двери. Нелепо, по-юношески со стороны. Но так необходимо. Как будто без этого им просто не дожить до вечера.

***

      15:54. Чонгук видит, как Тэхен переходит дорогу. Он еще не заметил, что его ждут. Лимонно-желтый шарф совсем потускнел. Надо будет сказать пару ласковых за то, что куртка расстегнута, на улице слишком холодно для подобного модничества. Миновав пешеходный переход, Тэхен достает из кармана телефон. Что-то листает, ищет. Хмурится. Медбрат любуется тем, как чужие покрасневшие пальцы (возможно, однажды Чонгук признается себе, что эти пальцы — его фетиш) тянут горе-шарф выше, на самый нос. Лучше бы застегнулся, дурак. Он достает свой мобильный и быстро печатает сообщение. Одно слово. Обернись.       Момент растягивается до мучительно прекрасной вечности. Чонгуку цвета зимы, улицы кажутся сейчас нестерпимо яркими, его ладони подрагивают в предвкушении чужого взгляда, который вот-вот будет обращен на него. Не будет долго искать, сразу обратится к нему. Чужая голова медленно поднимается и обращается вправо, на лице можно разглядеть зарождение новой робкой улыбки.       Нужно еще лишь мгновение, чтобы в поле зрения Тэхена попало знакомое родное лицо.

***

      — Разве не странно, что у нас с тобой совсем нет друзей? — слова звучат скомкано, Тэхен немного пьян. Чонгук держится лучше. На стоп-кадре экрана ноутбука — Мэт Деймон рассекает пустынное пространство Марса.       — Я не пойду на корпоратив, Тэхе-ен, — стонет. — Мне вполне хватает тебя. А ты… Ты хорошо общаешься с Джуной, разве нет? Если хочешь — иди, поболтай с ней о ваших преподавательских штучках.       — Мы коллеги, а не друзья. Но да, этого вполне достаточно. Просто забавно было осознать, что… — Чонгук сгребает пьяное тельце поближе к себе. Крепче сжимает чужие плечи, укладывает чужую голову себе на грудь. Ему нравится эта бессвязная болтовня. Нравится. Нравится. Но он просто не будет собой, если не побурчит по этому поводу.       — Хватит думать. Просто смотри фильм. Иначе я больше никогда не буду пить с тобой.       Обнимают в ответ. Кажется, говорят «я люблю тебя».

***

      В коридорах школы только и разговоров (шепотом, в перемешку с долгим молчанием) о вчерашнем происшествии. Еще бы. Все локальные новостные ленты только об этом.       Машина… на большой скорости… прямо на тротуар…       Врезалась в витрину кондитерского…       Трое пострадали… Умер на месте… Водитель…       2,3 промилле…

***

      Последнее, что отразилось на сетчатке Чонгука — неестественная поза, болезненное на вид положение правой руки, открытый перелом правой ноги, кровавые струйки из носа и краешка губ.       Красное, красное, красное, всё больше и больше. На бежевом свитере в самом центре грудной клетки.       И снег.       Да, снежинки. Таящие на глазных яблоках, поддернутых пеленой мгновенной смерти.

***

      В январе Чонгук был в отчаянии, страдал от панических атак по несколько раз на дню, думал о том, почему сиюсекундно не бросился оказывать первую помощь, почему застыл солевой статуей, как пораженный чьим-то жестоким божеством. Долго не мог признать, что даже если бы бросился — ничего уже нельзя было бы изменить.       В феврале злился. На время. Что застыло тогда, украло момент, которого было бы достаточно, чтобы увидеть глаза друг друга. Как будто бы это могло позволить чужому лицу запечатлеться в вечности спокойным, а не ищущим и пустым. Одиноким.       В мае заставил себя поехать в чужой дом, открыть железную дверь нового образца собственным ключом. Встретиться с его матерью. Забрать вещи, которые он собирался однажды перевезти к Чонгуку. Ему не нравилась собственная квартира. Шумно, много места, скоро сестра приедет учиться — пусть живет одна, не обремененная поздними возвращениям и уходами спозаранку.       Книги, о которых говорил и которые цитировал. «Приблизься и останься так со мной, чтоб задохнувшись розовой волной, забыть я мог». «Жажда всегда сильнее мудрости». «Если я могу сказать кому-то «я люблю тебя», я должен быть способен сказать «я люблю в тебе всё», «люблю благодаря тебе весь мир, я люблю в тебе самого себя».       Чонгуков черный свитшот.       — С ума сойти… А ты не так прост, как кажешься. Сам купил или это чей-то подарок? Надевал хоть раз? Интересно, по какому поводу.       — Заткнись и напяливай. Только попробуй заболеть.       Пособие по ПДД с закладкой на четырнадцатой странице.       — Мы поедем загород на этих выходных?       — На этой неделе наши выходные не совпадают. Так что нет. Почему бы тебе не получить права? Мне не платят ни воны за должность твоего водителя, — прозвучало грубо. На самом деле Чонгук не имел ничего против этого, но Тэхену и правда много от чего приходилось отказываться из-за его вечной занятости.       — Айщ, это такая ответственность. Почему я должен…?       — Просто попробуй. Я помогу тебе подготовиться к экзамену. Для начала нужно найти для тебя подходящий учебник.       Зубная щетка, серьги-гвоздики, пылящиеся со времен мятежной молодости, желтый шарф…              В июле впервые столкнулся с дереализацией. Был на работе. Оторвал взгляд от стола и не узнал места, где находится. Забыл родной язык и испугался, глядя на непонятные символы тут и там наполняющие различные детские заявления и отчеты.       В августе потерял ощущение границ между действительностью и снами.

***

— По-ч…у, почему, Гуки… С-ск-олько бы я ни пытался жить… Просто жи-… Ни-чего не выхо-…ит. Эт-тот мир… Пере-… Переваривает ме-н… Заживо.

***

— Я просто не могу поверить, что завтра наступит. Что оно неизбежно. Понимаешь? Утром невыносимо. Утром, глядя на тебя, пока ты спишь, я не могу понять, действительно ли ты существуешь?

***

— Небо сегодня такое низкое и такое тяжёлое на вид. Жутковато, не правда? А вдруг оно упадёт?

***

— Я чертовски боюсь старения, смерти, Гуки. Не могу представить себя через пять, десять, тридцать лет… Но знаешь, мне так спокойно, когда думаю, каким будешь ты спустя много-много времени. Ты вряд ли сильно изменишься. Хотя… Ты, наверное, рано поседеешь! Ай, не дерись! Не смеюсь я! Просто почему-то так кажется…

***

— Я люблю тебя. Настоящего. Всего.

                                                      

После твоей смерти моя жизнь стала похоронным обрядом.

Мои глаза, видевшие тебя, стали вместилищем святого,

Мои уши, слышавшие твой голос, стали вместилищем святого,

Мои легкие, вдыхавшие твое дыхание, стали вместилищем святого.

Весенние цветы, ивы, капли дождя и хлопья снега стали вместилищем святого.

Утро каждого дня, вечер каждого дня стали вместилищем святого.

Ох, возвращайся.

Я зову тебя по имени, возвращайся сейчас же.

Позже уже нельзя. Возвращайся сейчас.

Хан Ган, из романа «Человеческие поступки»