первозданная красота

Луна сегодня полная. Ее любопытный глаз маячит в окне, заглядывает за легкие, неплотно сомкнутые сатиновые шторы, пугливо прячется за шалью нежных весенних облаков. Ее слишком много — стальные отблески скачут по заваленному бумагами и справочниками столу, по укрытой мягким плюшевым покрывалом постели, по простой металлической раме большого зеркала, вмонтированного в стену. Мицуя делает шаг — Хаккай делает шаг тоже, уходя от него к обманчиво спокойной зеркальной глади. Шиба обнажен полностью — чувствует себя жалкой бабочкой на стекле внимательного исследователя, чувствует неотвратимое острие булавки над собственной тяжело вздымающейся грудью, чувствует, как оно пронзает его трепещущее в любовной агонии сердце. Чужой взгляд колючим жаром стекает по лопаткам ниже, на напряженную поясницу, и еще ниже. Ядовитое возбуждение едкой кислотой выжигает внутренности, травит душу, травит разум, не дает отсрочки или передышки — бьет под дых, когда ладонь Мицуи осторожно подталкивает его к зеркалу. Она теплая и сухая, очень родная и очень для него, для Шибы. Он сводит лопатки, чтобы продлить прикосновение. — Что ты видишь, Хаккай? Такаши невесомо целует изгиб мощного плеча, легко, ненавязчиво оглаживает подтянутый живот, ощутимо сжимает крепкое бедро, это такой контраст, и Шиба гортанно стонет, запрокидывая голову назад. Отражение, наверное, вторит ему, и на его лице взрывной эмоциональный коктейль — Мицуя удовлетворенно усмехается. — Ну же, — Тянет он, тесно прижимаясь сзади, Шиба чувствует аккуратные маленькие пуговицы рубашки и прохладную пряжку ремня, а еще — чужую твердость и слабую рябь нетерпеливой дрожи,  — что ты видишь? В рассеянном полумраке Шиба различает собственные изогнутые брови, приоткрытый рот, блестящие, искусанные губы и совершенно безумный взгляд. И пораженно выдыхает, когда узкая ладонь Такаши задевает его член, живым теплом оседает в области паха, скользит вдоль тазовых костей, сладкой тяжестью застывает на талии. Хаккай молчит, потому что, ну, на такое ответить честно не получается. Он горит мучительным смущением, чувствуя пульсацию обжигающей крови, неровными пятнами стекающей по шее. Хочется спрятаться и хочется, чтобы Мицуя не глядел на него так — в глазах напротив плещется восхищение — открыто. — Ты так прекрасен, Хаккай, — Горячий шепот задевает мочку уха, ложится приятным влажным отпечатком вместе с языком — Мицуя широко лижет угол челюсти, кусает, оттягивает кожу шеи и напряженных плеч. Под успокаивающими прикосновениями его губ нестерпимо зудит. Хаккая обнимает мягкое тепло спальни, облизывает холодный лунный свет и жжет стыдливый румянец. Он дергается все-таки, чтобы прикрыть собственную наготу, но замирает вдруг — Мицуя еще не насмотрелся. Сильное, хорошо сложенное тело Хаккая в серебряной дымке кажется мертвенно-бледным, рельефным, высеченным из ледяного мрамора, но Шиба живой, отзывчивый до одури, испуганно подающийся назад, вжимающийся в Такаши, когда тот толкает его вперед. Он взглядом встречается с самим собой, упирается руками в гладкую, чистую поверхность зеркала, — черт возьми, я же так его измажу, проносится в голове у Хаккая — Мицуя уверенно перехватывает его поперек живота и тянет еще ближе. Шиба пропускает вдох. — Боже, — Выдыхает Такаши на грани стона, у него стоит крепко и, видимо, давно, потому что голос низкий и хриплый, переливающийся легкой вибрацией, и на нее тело отзывается разрушительным выстрелом возбуждения — Хаккай непроизвольно сводит колени, — Как же я хочу тебя. Мицуя занимает собой все пространство спальни, — своим чертовски приятным корично-лимонным запахом, своим загнанным дыханием, своими ласковыми, умелыми руками — Шиба теряется во всем этом, растворяется без остатка, ему так остро хочется стать с Такаши одним целым, единым, слитным организмом, чтобы не расставаться никогда. За скользкую гладь зеркала уцепиться нереально, а ноги, такие предательски слабые именно сейчас, не держат совершенно, и Хаккай просто надеется, что Мицуя не уронит его. Шиба улавливает шорох застежки-молнии и жуткий, оглушительный в статичной тишине комнаты грохот ремня, упавшего на пол, готовится к ощущению прохладных, длинных пальцев внутри, предвкушающе вздыхает, но чертовски сильно ошибается. Потому что отражение Мицуи становится на колени и — о, господи, блять — Хаккай чувствует жаркий влажный язык между ягодиц, судорожно тянется назад, пытаясь оттолкнуть Такаши, но тот несильно бьет его по руке, продолжая. Он медленно входит самым кончиком, раздвигает мышцы, и Шиба плывет. Это напоминает какую-то пытку — между ног мокро и все горит, Мицуя настойчивый и уверенный, он широко разводит его, Хаккая, бедра, не давая отстраниться хоть чуть-чуть, передохнуть немного, потому что тугой, распирающий ком желания, кажется, разорвет изнутри. — Смотри, Хаккай, — Мицуя отрывается от него с неприличным хлюпаньем, влажно целует напряженную ягодицу, — Смотри внимательно. Отражение в зеркале размытое, нечеткое, какое-то нереально разгоряченное, свободное, открытое, Шиба смаргивает слезы с длинных ресниц и не верит в то, что видит. — Таканчи-и-ик, — Шиба мечется, бесстыдно стонет, срываясь на крик. Ловкого языка недостаточно, хочется Мицую в себе, хочется глубоко и быстро, но даже так — даже скряхнув сковывающую нерешительность, даже почти кончив — Хаккай не решается просить. Шиба надеется, что это безумие вот-вот закончится, но ощущения, слишком убийственные, слишком яркие и болезненно восхитительные, накрывают неотвратимыми волнами — к ним добавляется сухая ладонь, тесно обхватывающая член, и Хаккай выпадает из реальности окончательно. Оргазм приносит облегчение, щеки перестают пылать, в голове становится удивительно пусто. Зеркало и пол ожидаемо испачканы — Шиба об этом забывает очень скоро. Потому что Мицую хочется, и Мицуе хочется тоже.