страдания Гороха и коллекция успокоительного

      Когда Серёжа на пороге видит Максима, в его голове пролетает «как же я заебался». Ему, если честно, дверь хочется закрыть сразу же, даже не говоря о пришедшем Гаусу, но уже поздно — Артём шлепает босыми ногами по коридору.       Горох уже знает, что будет дальше. Каждый раз Максим к ним заваливается без приглашения, смотрит на Гауса покрасневшими грустными глазами, а тот — невинное наивное дитя — пускает его снова и снова.       У Серёжи в такие моменты пропадает дар речи, он лишь глазами поражённо хлопает, вспоминает, как Артём неделями после таких встреч ходит как неприкаянный, и мысленно задаёт Гаусу вопрос: «какого хрена?»       Гаус, конечно, мысли не читает, но даже если бы и мог, какого хрена он и сам все равно не знает. Просто не пустить Зайца он не может, как и отпустить из своего сердца в принципе тоже.       Поэтому они снова оказываются в этой ситуации — Максим мнётся у двери, Гаус смотрит в сторону Гороха извиняющимся взглядом — знает, что тот потом снова будет его отпаивать успокаивающими травяными чаями и насильно заставлять поесть. Серёжа только качает головой и уже привычными движениями натягивает куртку и кроссовки, с треском захлопывая за собой дверь.       Выйдя на улицу Горох тут же достаёт сигарету и глубоко затягивается. Когда дым проникает в легкие и хоть чуть-чуть расслабляет, он еле слышно шепчет «что за пизде-ец», а потом идёт в магазин за чаем — завтра пригодится.

***

      Горох понимает все первым. У остальных ещё даже не мелькает эта мысль в голове, а Серёжа уже все видит — в команде Минских намечается пиздец.             Первым звоночком становятся взгляды Зайца. Они тогда снимают «На репите», и Горох сидит прямо напротив него, так что обзор достаточно хороший, чтобы это заметить. Максим выглядит воодушевлённым, непривычно громким, активным, и, кажется, к концу передачи заработает себе косоглазие — его глаза все время ползут в сторону Шевелева.       В голове Гороха шестеренки начинают крутиться с дикой скоростью, он просчитывает все варианты от «да ну, показалось» до «в нашей команде вторые Арсений Попов и Антон Шастун» и продолжает наблюдать.       Когда Заяц всю съемку не отлипает взглядом от Шевелева, почти не смотря на экран, а потом намеренно передразнивает Сережу, Горох вздыхает — не показалось.       Когда Шевелев все время наклоняется чуть ближе к Зайцу и, не задумываясь, принимает правила игры и расставляет широко ноги, подражая ему, Горох прикусывает язык, чтобы не сказать лишнее.       Он почти уверен, что парни к этому моменту сами ничего не понимают — ни своих чувств, ни чувств другого, — просто играются, не боясь слухов и камер. Вот только Горох достаточно умён, чтобы понять, что флирт в их ситуации к хорошему приведёт вряд ли.       И дело даже не в том, что они оба парни, а вокруг Интернет и телевидение — с этим справиться не проблема, когда оба хотят. Просто Серёжа знает обоих достаточно долго, чтобы понять — Заяц влюбчивый и к людям привязывается быстро, а Шевелев безнадежно женат, и жену свою любит, даже если иногда засматривается на улыбку одного из Минских.       Гороху даже к гадалке ходить не надо, чтобы все это понять за одну передачу, но когда он поворачивается к Гаусу, чтобы увидеть подтверждение своим словам, от гадалки он бы уже не отказался.       У Артёма взгляд пристальный, острый, режущий, и направлен он прямо на этих двоих. Те переговариваются между собой, прикрывая микрофоны руками, а ревнивый взгляд Гауса говорит сам за себя, и Горох мысленно стонет — приплыли.

***

      Серёжа, наверное, был бы и рад ошибаться, но правда в том, что интуиция подводит его очень редко.       И сейчас чем больше смотрит, тем больше убеждается, что прав.       Среди Минских влюблённые взгляды становятся осознанным и постоянным явлением. Заяц все так же влюблённо смотрит на Шевелева. Артём все так же подвисает на Зайце.       Это как в сказке, знаете. Заяц за Шевелева хватается, Гаус за Зайца цепляется изо всех сил. И только Горох в стороне наблюдает и чувствует себя мышкой — без него хрен вытянут Минские всю эту ситуацию.       Серёжа знает, что сейчас все более-менее гладко — парни наслаждаются флиртом, Гаус довольствуется близкой дружбой с Максимом, но по итогу все идёт к тому, что он предрёк изначально.       Взбалмошный Заяц без взаимности долго не протянет, Шевелев, не разобравшись в себе, натворит дел, а наивный Артём как всегда будет принимать все, что ему дают, и держать все в себе.       А разбираться с этим кому? Правильно, Гороху.       В целом, во всей этой ситуации Горох считает жертвой Гауса. Тот настолько добрый, по-детски искренний и без подоплеки, что обидеть его — будто обидеть маленького котёнка — жестоко и непростительно.       Ну, Серёжа Максима и не прощает. Видит трясущиеся руки и потухший взгляд Артема, когда они в полутемной гримерке замечают целующихся Зайца и Шевелева, и неосознанно сжимает кулаки. Парни тогда настолько поглощены друг другом, что не слышат ни звук хлопка двери, ни вздох Гороха, который провожает взглядом бегущего оттуда Гауса.       Гороху после такого хочется этим двоим высказать все, что он о них думает, но, по сути, кроме выбора места для разврата предъявлять не за что, и он молчит. Сам Артем молчит тоже.       Артем и обычно-то не сильно разговорчивый, а тут молчит совсем. Сережа даже на секунду восхищается — неужели взял себя в руки и послал Зайца подальше?       Секунда проходит, наваждение спадает. Горох закатывает глаза — Гаусу говорить просто некогда, на Максима же смотреть надо так, что вместо зрачков можно рисовать сердечки. Честности ради, Сережа видит не только сердечки, но и отголоски боли, но, в целом, Гаус профессионально делает вид, что это не Заяц только что целовал другого.       В тот момент Сережа даже не хочет знать, что творится в голове у Артема — тот то ли мазохист, то ли сумасшедший — одно из двух. Но когда рука Зайца оказывается на колене Шевелева, тыкающегося в телефоне, Горох целенаправленно тянется между ними, разрушая связь, и Гаус смотрит благодарно.       Никто из них ни о чем вслух не говорит, но все обо всем знают. Горох теперь каждый раз в гримерку стучится, прежде чем зайти, Заяц краснеет, кидая в сторону Артема пугливые взгляды, а Артем — добрая душа — быстро переводит тему. Шевелев про жену упоминает больше, чем когда-либо, Заяц на это бесится, Гаус его успокаивает.       И все бы ничего — вот только Сережа Артема знает хорошо тоже. Тот сам будет терпеть, пока не сломается, но сделает так, чтобы другим было хорошо. И Горох даже ставку делать не будет — поломка уже близко.       Это понятно по тому, как Гаус грустно смотрит на Шевелева, который получает то, что даже не оценит. По тому, как его улыбка становится вымученной, напряженной, а шутки получаются на грани провала. По тому, как вечерами тот сжимается в клубочек на диване и пересматривает их выпуски, останавливая на кадрах с Зайцем.       Горох даже не удивляется, когда Максим впервые заявляется на порог их квартиры в три ночи — чего-то такого и следовало ожидать от того, кто целуется по углам с женатым. От Зайца алкоголем несет за три версты, он бормочет что-то типо «я его, а он меня, а у него жена», и Сережа мысленно умоляет Артема не делать глупости.       Когда Гаус начинает носиться с Максимом как с ребенком — раздевает, укладывает в кровать, приносит воды и таблетку на утро, — Горох фыркает и уходит в свою комнату.       Когда Сережа сквозь сон слышит, как Заяц рассказывает Артему о проблемах с Шевелевым, а тот его успокаивает, шепчет «все хорошо, у вас все будет хорошо», у него мысль только одна.       «Дамы и господа, пиздец начался».

***

      Когда Горох встает утром, Зайца в квартире уже нет. Зато на кухне прямо на полу сидит Артем, поджав под себя ноги, и смотрит куда-то невидящим взглядом. Он не плачет, но по нему видно — он на грани.       Сережа тогда ничего не спрашивает — да тут и спрашивать то не надо — лишь поднимает с пола, дает валерьянку и обнимает его, пока тот приходит в себя.       А потом ждет. Заслоняет собой недоотношения друзей перед Гаусом, закупается валерьянкой и укрывает Артема пледом, когда тот засыпает прямо в одежде перед телевизором. Заполняет неловкие паузы, тормошит Гауса, когда он уходит в себя и даже прикрывает Шевелева перед женой.       Шевелева он в этой ситуации, если честно, прекрасно понимает. Знает, что тот в своей ориентации сомневался еще будучи подростком, потом жену встретил и все мысли отбросил, а сейчас все подсознательное выплескивается наружу, даже не спрашивая его желания.       Заяц себя добровольно предлагает как подопытную крысу, а Сереже бы сначала в своих сексуальных предпочтениях разобраться, а не в том, нужен ли ему сам Максим или объект для экспериментов.       И Горох даже отдает должное Шевелеву — тот правда каждый раз собственноручно пытается все это прекратить, объясняет Зайцу все на пальцах и отталкивает, когда тот лезет целоваться.       Вот только Заяц после таких объяснений неизменно оказывается на пороге их квартиры, кидаясь в объятия Артема, а ранним утром материализуется снова рядом с Сережей, вынуждая продолжить их недоотношения.       Гороху в такие моменты Максима прибить хочется, у Шевелева есть хоть какое-то оправдание его действиям — Заяц на все соглашается сам, еще и добавки просит, — а вот Артема, который ждет гостя чуть ли не каждую ночь, Максим даже и не спрашивает.       Это повторяется из раза в раз. Заяц расстраивается, ищет утешения у Гауса, тот вздрагивает, когда дверь наутро захлопывается, а Горох уже знает — валерьянка снова пригодится.       У Сережи, если честно, руки у самого скоро трястись начнут — Шевелев с Зайцем скрываться почти перестают, Гаус мрачнеет, валерьянка на кухне заменяется успокаивающим травяным чаем.       Ссоры Максима с Шевелевым входят за пределы их уединения, в квартире Сережи и Артема появляется все больше вещей Зайца, но он сам неизменно возвращается к Шевелеву.       Гороху на все это смотреть больно — Гаус почти ничего не ест и истончается, синяки под его глазами становятся все фиолетовее, а коллекция успокоительного растет.       Последней каплей становится капля коньяка. По сути это не капля, а почти полстакана, и время всего семь утра, а Сережа заходит на кухню и видит, как все это Артем залпом выпивает, и начинает злиться.       Артем, конечно, ранимый и чувствительный, но вроде голова на его плечах тоже имеется, и поэтому Горох совершенно не понимает, почему тот позволяет из раза в раз так с собой обращаться.       С помощью Сережи бутылка коньяка оказывается вылитой в раковину, на что Гаус протестующе стонет и смотрит взглядом а-ля «не мешай закапывать себя еще глубже».       — Ну че, долго страдать будем?       Это первый раз, когда Горох не пускает все на самотек, молча помогая Артему выбраться из такого состояния, и от этого глаза Гауса расширяются, потому что он ожидал чего угодно, но не вопросов.       — Пока не нальешь этой успокаивающей хрени и спать не уложишь, подоткнув одеяло.       Гаус язвит, даже не скрывая раздражения, но Сережа на провокации поддаваться не собирается — слишком долго он терпел.       — Гаус, ну взрослый же мужик, ну, — Горох на него смотрит пристально, руки вскидывает в непонимающем жесте, — ты вроде не тупой, и до этого наклонностей к мазохизму не наблюдалось, ну какого хрена ты творишь то?       У Сережи, если честно, даже слов нет объяснить, как он Гауса в этой ситуации не понимает — ну логичного объяснения просто нет. Вот только если…       — Ну любишь ты его чтоли?       Горох задает этот вопрос так, наугад, даже не задумываясь над истинным смыслом, но видит, как Артем медленно опускает голову вниз, будто нашкодив, и не может поверить.       Всезнающий Сережа до этого момента думал, что все эти чувства — напускное, надуманное, скоротечное — так бывает, когда не рассчитываешь ни на что серьезное, лишь поддаешься моменту. Сейчас напротив него Гаус трёт глаза пальцами и многозначительно молчит, а Горох каменеет — все хуже, чем он думал.       Первоначальный ступор не проходит бесследно, и Сережа до сих пор не знает, как реагировать, но все равно присаживается на корточки рядом с Артемом и обнимает его за плечи.       — Тём, ну если каждый раз позволять ему возвращаться, ну какой стимул у него будет, чтобы однажды остаться?       Гаус после этих слов в Гороха вцепляется, хрипит что-то непонятное, но Сережа знает — тот его услышал.

***

      Артем и правда его услышал. Гороху это становится понятно почти сразу.       Гаус полностью погружается в работу — шутки строчит днями и ночами, придумывает идеи для рекламы и, кажется, даже снова ловит вдохновение. Он теперь напротив Зайца не садится, устраняя все соблазны на него смотреть, а все перерывы на съемках и репетициях проводит за пределами их гримерки.       На сцене ничего не меняется, и Минские все также блистают, и, наверное, поэтому Заяц не сразу все замечает. Максим впервые чувствует, что что-то не так, когда все снова начинают шутить насчет его длинных ног, а Гаус молчит.       У Зайца появляется четкое ощущение, что чего-то не хватает — а не хватает подколов Артема по этому поводу. Шутку про то, что ноги Зайца достанут до чего-угодно, придумал сам Гаус — Максим это помнит, потому что после этого стал каждый раз складывать ноги именно на него.       Сейчас Артем наблюдает за шутливой перепалкой и даже не улыбается, а Максиму становится тревожно. Он сам не до конца осознает, что делает, когда по старой привычке закидывает ноги на Гауса, пристально наблюдая за реакцией. Тот лишь кидает равнодушный взгляд и отворачивается к Гороху — Максим медленно убирает ноги и в этот момент даже не слышит, как Шевелев у него что-то спрашивает.       Горох тогда впервые подмечает этот потерянный взгляд на лице Зайца. А спустя некоторое время и весь Заяц становится потерянным.       Как бы Максим себе не врал, отсутствие контакта с Артемом его подкашивает. Сережа часто видит его теперь серьезным и задумчивым, а все это его напускное веселье растворяется, когда Гауса рядом нет.       Заяц и сам чувствует непонятную грусть внутри и раздражение, которое объяснить в принципе нечем. Шевелев на месте, ни с кем не ссорился — а в груди горит так, что дышать трудно и сосредоточиться невозможно.       Состояние Максима — странная и необъяснимая штука, вот только не для Гороха, который опять зрит прямо в корень.       Когда до Сережи доходит, он готов признать себя полным дураком — не замечать этого раньше было глупо.       Шутки Максима обычно вызывают смех и Шевелева, и Гауса, но рассмешить самого Зайца до слез способен только Артем. Теперь от Гауса не дождаться ни подколов в сторону Максима, ни смеха, и Заяц изо всех сил пытается его задеть, растормошить и нервничает, когда не получается.       Гороха поначалу и сбивают эти нервы, он думает, что Максим просто теряется — после каждой ссоры с Шевелевым Артем залечивал его раны, а сейчас поддержки ждать неоткуда, и вот вся причина нервозности. Понятно все становится тогда, когда Сережа отбрасывает все заблуждения насчет Максима и злость за боль Артема и просто смотрит.       Артем обычно зарабатывает простуду даже от одного сквозняка, а Заяц, как только Гаус заходит в комнату, безмолвно закрывает все окна. У Гауса даже с закрытыми окнами всегда мерзнут руки, но он почти всегда ходит в одной футболке, и Максим ему свою кофту набрасывает на плечи.       Максим смотрит все странные любимые фильмы Гауса, которые даже Горох не терпит — слишком скучно. А еще каждый раз утром приносит ему на рабочий стол кофе и нежно улыбается, когда Артем под вечер устает и мило моргает, пытаясь не уснуть.       У Сережи будто пелена с глаз спадает — Заяц о Гаусе заботится и, видимо, даже сам не понимает, что настоящие чувства у него далеко не к Шевелеву.       Получается довольно смешно, потому что все это время Горох был уверен — во всем виноват Заяц, осознанно пользующийся Артемом и пытающийся усидеть на двух стульях. Сейчас эта уверенность исчезает — понимание того, что Максим сам запутался, берет вверх.       Сережа — наверное, один из самых терпеливых людей, но когда Заяц из-за своих переживаний начинает лажать на концертах, терпение быстро лопается.       — Заяц, ты тупой или прикалываешься? — Горох спрашивает прямо, не церемонясь, ему их нежные чувства уже по горло.       Они стоят в курилке, когда Сережа задает вопрос, а Заяц в ответ молчит. Он конечно иногда подтупливает, но это чисто для образа — смешным быть важнее, чем казаться умным. Но сейчас мысль Гороха и правда доходит туго. — Ну ты бы выбрал там уже этого… — Сережа запинается, подбирая слова, — своего единственного.       Максим крутит в пальцах сигарету, все ещё не решаясь чиркнуть зажигалкой, а на виске почти вздувается венка — Заяц правда не понимает.       Вздох Гороха разносится в тишине, а еле слышное «да бля» звучит как «господи, за что мне друзья-придурки?».       — Заяц, у тебя и выбора то по сути нет. Был бы умнее, давно бы уже понял — Сережа уже правда на грани со всей этой Санта-Барбарой, — если ты еще не заметил, то твои ноги за тебя решили все давно.       У Максима глаза расширяются, а сигарета выпадает из рук, летя в темноту, и Заяц от слов Сережи и сам окунается во тьму своих желаний, которые пытался игнорировать. Он в последнее время — удивительно! — про Шевелева даже и не вспоминает, зато Гаус мелькает в мыслях постоянно, но когда кто-то говорит об этом со стороны, становится страшно.       Страх и правда Максима сковывает со всех сторон — глаза начинают бегать из стороны в сторону, новая сигарета из пачки достается с трудом, а Горох ответа так и не дожидается.       Молчание выводит из себя даже Сережу, который срывается только в исключительных случаях, и он просто разворачивается в сторону выхода с мыслью «ну вас нахуй, разбирайтесь сами, я пытался».       Максим, наконец-то, чиркает зажигалкой и затягивается, когда слышит «эй, безбилетник, успевай, может и запрыгнешь в последний вагон».

***

      Разговор с Горохом Максиму не помогает — по крайне мере, так думает сам Горох, когда Заяц к ним снова заявляется, вынуждая Гороха ретироваться из квартиры.       Вот только Горох еще не знает, что он тоже может ошибаться.       В этот раз все по-другому — Максим как обычно по-собственнически не заходит в их квартиру, а Гаус не встречает его с распростертыми объятиями. Заяц все также топчется у порога, а Артем лишь хмыкает, уже удобно устраиваясь на диване.       У Максима взгляд осторожный, он будто знает — шаг влево, шаг вправо — и от спокойствия Артема останутся только воспоминания. Заяц не издает ни звука, когда снимает обувь и куртку и ступает по деревянным половицам в коридоре, идя в комнату. Он даже дышать пытается через раз, будто Гаус его не заметит, но сам все равно приближается к дивану.       А Артём не понимает, как так получилось, что он сейчас там, откуда начал. Когда под Максимом продавливается мягкая обивка, Артем делает занятой вид, но тут даже Зайца не провести — телефона в руках нет, телевизор выключен, Гаус просто смотрит в стену.       Заяц как начать разговор не знает — он, в целом, не мастак связывать слова в длинные предложения с извинениями, а тут еще и объясняться надо не перед кем-то — перед Артемом.       У Максима уже губа болит от того, что он ее постоянно прикусывает от напряжения, а Артем так и сидит, не сдвинувшись с места, и Заяц снова отключает мозги, когда привычным жестом закидывает на Гауса ноги. Он сначала сам глаза округляет от того, что сделал, а потом видит округлившиеся глаза Артема и прижимает голову — сейчас что-то будет.       — Ты бы ноги свои на Шевелева так лучше забрасывал.       Артем даже не повышает голос, когда быстрым движением скидывает его ноги и уходит в сторону кухни, но по его уставшему лицу и грустному тону понятно — без слов Максиму не обойтись.       На кухне уже слышится шуршание, звуки открытия полок и шипение включенного чайника, а когда Заяц туда заглядывает, Гаус выглядит так, будто у него истерика. Он хаотично передвигается по кухне, то включает воду, то берет телефон со стола, то пытается достать тот самый чай из шкафчика.       Максим на все это смотрит шокировано, он такого Артема видит впервые — растерянного, изнуренного, выжатого. Такого Артема ему хочется только спасти и обнять. Он это и делает.       Осторожно подходит со спины, звуками шагов обозначая свое присутствие — Гаус застывает. Медленно кладет руки на его плечи, разворачивая к себе — Артем смотрит куда-то в пол. Притягивает к себе, заключая в кольцо объятий, и держит так крепко, будто Артем сейчас вырвется — Артем даже не пытается.       Гаус все так же стоит безвольной куклой, но чувствует, как их щеки соприкасаются, и сглатывает от такой близости.       — Тём, прости меня, а, — Максим так серьезно говорит очень редко, но сейчас именно такой случай, — Я на Шевелева забрасывать ничего не хочу больше. На тебя хочу.       Артем дышит рвано, и дрожит в руках Максима, а тот носом ведет вниз по его щеке.       — И сам к тебе хочу. И тебя всего себе хочу.       Голос Зайца непроизвольно срывается, и последние фразы звучат умоляюще, но Гаус, наконец, в его руках расслабляется, и от этого сам Заяц покрывается дрожью.       Максим носом прижимается к его носу, чувствует дыхание и сейчас правда умоляет, чтобы Артем не оттолкнул.       До Максима, видимо, всегда долго доходит, потому что пока он решается, Артем уже сам обхватывает руками его щеки и целует.

      ***

      Когда Горох выходит из магазина и слышит разрывающийся от звонка телефон, он удивляется — быстро сегодня Заяц свинтил.       Когда он в телефоне слышит запыхавшиеся голоса обоих парней, наперебой говорящих бессвязный набор слов — «спасибо», «мы вместе», «не приехать», — удивление проходит.       Когда звонок сбрасывают, Сережа широко улыбается — потраченные нервы не прошли даром.       Правда, улыбка проходит быстро, он в руках крутит теперь уже бессмысленную коробку нового чая и, запрокидывая голову вверх, стонет.       «Ну, охуеть, теперь ещё ехать на другой конец Москвы к Шевелеву».