Основная история
31 августа 2013 г., 21:53
Медицинский университет для Германа еще со старших классов превратился скорее в вынужденную необходимость, нежели желаемую цель: жизнь в семье патологоанатома и хиропрактика обязывала не только идти по стопам отца, но и в лице матери давила на совесть — иного выхода, как поступать на медика, Вьельгорский не видел. Впрочем, как и необходимости перечить родителям.
Поэтому плачевным результатам — по мнению Эдуарда Петровича — уделялось особое внимание, акцентируемое на плохом знании столь полезного и необходимого в жизни каждого образованного человека предмета. Химия, по словам все того же Эдуарда Петровича, пользующегося, как и сама наука, безграничным авторитетом, напоминала простое арифметическое уравнение со знакомыми любому школьнику иксом и игреком. Сложное, если совершенно не уделять алгебре время. Простое, если ее полюбить и освоить.
Герману же оставалось лишь всецело поверить отцу на слово, опасливо и с определенной, пускай и незначительной долей неприязни, смотря на химические иксы и игреки. В конце концов, Эдуард Петрович не стал бы врать, как и Анна Александровна.
В остальном Вьельгорский походил на самого обыкновенного абитуриента, по обыкновению покорно шедшего по стопам родителя. То есть на факультет лечебного дела, где обещал исправно учиться все шесть лет, а уже после с еще большей покорностью назначать свидания усопшим и с нетерпением ждать встречи с ними. Со скальпелем и профессиональным юмором.
С тех пор, а именно с незабываемого и вынужденного поступления, прошел год, полный мифических взлетов. Настолько мифических, что им позавидовала бы история о брошенной монетке с высотного здания — если у Германа и затерялись выдающиеся результаты, то отнюдь не по химии. Они — по словам небезызвестного Эдуарда Петровича — походили на незначительные удачные эксперименты в череде провальных химических реакций. То есть, если суммировать абсолютно все высказывания отца Германа, то прогресса в обучении у того не было. Впрочем, как и звонков по просьбе преподавателя.
Михаил Павлович мало чем отличался в этом плане от Эдуарда Петровича — природа наградила его гениальным умом и возможностью в столь молодом возрасте не только преподавать химию, жить химией, думать химией, но и не понимать, как можно не знать химию.
В итоге все вновь сводилось к этой самой химии.
***
Выпавшее на пятницу тринадцатое число не стало счастливым исключением из расписания второго курса: куратор группы по обыкновению ждал их к первой паре. Долгой, как затянувшаяся мелодрама, проданная зрителям в кинотеатре за триста рублей. Скучной, как ее известный конец, — надежды на изменение планов не предвиделось. Выученный материал отскакивал от зубов, как и плохо сделанные пломбы от жестких булочек, все имеющиеся формулы и реакции не таили в себе никакой тайны, еще неделю назад став пройденным этапом, — Герман слабо представлял, чем он будет заниматься полтора часа в шумной аудитории, предназначенной для всего потока. Возможно, именно поэтому и пропустил первое занятие, решив, что возможное спасение котенка, забравшегося на высокое и ветвистое дерево, окажется куда полезнее, чем ставший привычным голос Михаила Павловича. Помещение, оборудованное для лекций, встретило его привычным гамом, плавно переходящим в какофонию из абсолютно разных звуков: голосов, скрипов, шуршаний и смеха — того, без чего не обходилась ни одна маленькая перемена. Без Маши, сидевшей в первом ряду с круглым зеркальцем, чтобы подправить прическу, без Ольги на втором ряду, рядом с которой обычно располагался Герман, обеспечивая себя продолжительной игрой в крестики-нолики. И, конечно же, ни одна аудитория не обходилась без изощренно исписанных парт. Парта Вьельгорского походила на нескончаемый запас частушек с графическими приложениями к ним: время от времени она пополнялась новыми собраниями студентов разных курсов. В общем и целом, походила на самую обыкновенную парту, за которой и устроился Герман, приветливо улыбнувшись Ольге. В конце концов, лучше прийти поздно, чем появиться на экзамене, изрядно удивив преподавателя: новые знакомства в конце семестра редко получали счастливое продолжение. — Герман, — ласково проговорила она, подцепляя длинными ногтями, похожими скорее на иглы, чем на эти самые ногти, крашеный волос с его плеча, — насколько я помню, ты хотел покрасить волосы в шахматную доску, а не… — В мухомор, — подсказал сзади Виталий, восходящая звезда тенниса и просто деятельный человек с выразительной россыпью веснушек. Эта характеристика не мешала называть его заурядным человеком без зачатков фантазии, ведь подражал Герман на этот раз ядовитой божьей коровке. Родители называли это ребячеством, а он — хобби. Безвредным, как и естественное желание не только выделиться, но и прослыть душой компании по всем параметрам — не увидеть его в толпе людей было совершенно невозможно. Даже с учетом «простой» на этот раз прически: если Виталий запоминался россыпью веснушек, то Герман — неуместным скоплением ярко-розовых и бледно-зеленых кругов на абсолютно черном фоне. Поэтому окружающие всякий раз удивлялись, что ему хватало благоразумия одеваться как нормальному человеку, а не попугаю из жарких стран. И лишь малая часть знающего его населения подмечала, что подобные эксперименты шли его глазам. Впрочем, сам Вьельгорский не мог с абсолютной уверенностью сказать, что малиновый хорошо сочетался с зеленым. — И все же не мухомор, — заметил он, доставая из неприметной серой сумки тетрадь с ручкой. — Ножка у мухомора тонкая, а я… — продолжать Герман не стал, небрежно махнув кистью и тем самым ставя невидимую точку в бессмысленном диалоге. — А не шахматная доска, потому что Лешке проспорил. Не смог осилить шесть гамбургеров. — А должен был — не тощий ведь, — послышалось сзади, и Вьельгорский вздохнул в унисон с прозвучавшим звонком. Договаривать Виталий не стал, закрыв глаза на кислейшую из всех увиденных им улыбок, — Германа хоть и было приятно подначивать, но не во время пар, когда параграфы так и не были прочитаны, а предыдущие полтора часа он удачно строил из себя дурака перед доской. В конце концов, следующие полтора часа ему хотелось провести в полнейшем покое, обеспеченном появившимся «любимчиком» для расспросов. Впрочем, Герман не переживал, спокойно подготавливая рабочее место и краем глаза замечая появление не такого уж неприметного преподавателя, — сложно было проигнорировать двухметрового уверенного в себе человека со шляпой на голове и громким голосом в придачу. Настолько, что даже до шариковой ручки уже не было никакого дела. Поэтому Вьельгорский перевел взгляд на учебник Ольги, чтобы открыть его на той же странице и неприятно удивиться, — чуда не произошло и материал до сих пор оставался изведанным и заученным. Словно конец стандартной мелодрамы. Стандартным нельзя было назвать если только Михаила Павловича, чье эффектное появление на улице или же в любом помещении расценивалось по-разному, но в основном с неприкрытым удивлением и сраженным наповал воображением. Особенно летом, когда жаркие температуры вынуждали его оголять руки, украшенные множеством разнообразных шрамов. Жизнь любящего и живущего химией человека полнилась не только увлекательным чтивом, но и определенного рода экспериментами, не всегда заканчивающимися нужными результатами. Однако из собравшихся здесь это мало кого волновало — Михаил Павлович уже давно не оголялся больше, чем до локтя, не радуя особенно выдающимися шрамами на спине и груди. Так что пара грозила перерасти в привычную лекцию с демонстрацией феноменальных знаний педагога и заурядных — студентов. В общем и целом, в демонстрацию заурядных студентов, среди которых не последнее место занимал Герман, задумчиво поглядывая на Михаила Павловича. Что-то говорящего Михаила Павловича. Проблема заключалась в том, что Вьельгорскому порой было достаточно сложно сосредоточиться на предмете, и далеко не из-за пройденного материала, поскольку у него все сводилось к Михаилу Павловичу, занимавшему не последнее место в потоке разнообразных мыслей, путавшихся в голове Германа. Например, лишь косвенно связанных с химией. Сегодняшний день не стал счастливым исключением, вынуждая его привычно подпереть голову рукой и тихо постукивать карандашом по парте. Тот факт, что ему нравился собственный преподаватель, его не тревожил уже несколько месяцев — он попросту устал мучиться сомнениями и докапываться до самых сокровенных тайн своего же сознания. Однако факт, что ему не просто нравился собственный преподаватель, уже заставлял задуматься — сложно было сосредотачиваться на занятиях, когда в голове засели мысли о стандартной комбинации «кабинет-ученик-учитель-стол». Банальной, как необходимость посещать занятия. Привлекательной, как возможность не утруждаться на этих самых занятиях. Зато Германа не смущала эта банальность, как и мифическая возможность прошептать на выдохе «Михаил Павлович», стараясь при этом не делать паузы перед отчеством. Вероятность данного исхода существовала, но только в голове Вьельгорского, абстрагировавшегося от реальности быстрее наевшегося сметаны кота, который расположился посреди коридора на солнце и плевал на раздражающие ноги хозяев. Примерно так все сейчас и происходило: едва различимый шум ушел на второй план, назойливой мухой летая где-то рядом, а собственные фантазии послужили столь желанным солнечным островком, в лучах которого он добровольно тонул. В своих фантазиях Герман покорно оставался после занятия. В тишине. Без посторонних глаз. Рядом с ним. Он не возражал бы, когда Михаил Павлович вынудил его это сделать, просто прошел бы к учительскому столу и ждал, пока на него обратят внимание. Присел бы на край и медленно, словно желая приблизиться незаметно, съехал вбок, проводя пальцами по деревянной поверхности, на которой хотел оказаться. Она была бы гладкой и чистой, на ней громоздились бы различные колбы и пробирки с веществами, которые хотелось разбить, когда его резко и без возможности пререкаться усадят на стол. В таком положении он мог бы раздвинуть ноги и словно случайно задеть что-нибудь из стеклянного дворца — Герману всегда хотелось что-нибудь разбить и услышать, как мелкие осколки рассыпаются по грязному полу. Именно тогда он мог бы со всей свойственной ему чувственностью прошептать «Михаил Павлович», обличая слова в виноватые интонации. А еще он мог бы его обнять, цепляясь за рубашку и притягивая к себе, чтобы прошептать привычное «Михаил Павлович» в губы. Банально и так привлекательно. Ведь, возможно, после этого его повалили бы на стол, уже не заботясь о колбах и пробирках, которые острым дождем полетели бы на пол. Их бы это не заботило: Михаил Павлович снимал бы с него одежду, а он наслаждался бы ощущением шрамов под пальцами и ладонями, а потом… — Герман. В фантазиях Вьельгорского от этого голоса не веяло такой будничностью и академичностью. Герман моргнул и посмотрел на преподавателя, стоящего рядом с первым рядом. В его фантазиях не было насмешливости и сухости, которые сквозили во взгляде. В его фантазиях… — Да, Михаил Павлович? — он улыбнулся, выпуская карандаш из пальцев и принимая позу послушного студента-отличника, готового внимать каждому слову учителя. Беспрекословно. С должным вниманием. — Что-то не так, Михаил Павлович? Или я чему-то помешал, Михаил Павлович? — Герман заинтересованно взглянул на находящихся в аудитории людей, достаточно быстро вернув все свое внимание Михаилу Павловичу. — Если только Ольге поставить очередной крестик. — Ну, что вы, Михаил Павлович, Оля ходит не крестиками, а ноликами, Михаил Павлович. Кто-то сзади зевнул, а в тишине послышался шелест листов — Виталий перелистывал тетрадь, упорно делая вид трудолюбивого студента. — Тогда, Герман, может быть, вы нам покажете, что ваши знания в химии куда больше, чем крестики и нолики… — Конечно, Михаил Павлович. — И расскажете нам, почему же вас не было на первой паре. — Шляпа не сдвинулась, и преподаватель не изменился, спокойно смотря на собранного и улыбчивого Германа. Яркого, как ядовитая божья коровка, которая своим окрасом предупреждает не вступать в полемику. — Ну, Михаил Павлович, вы же меня не разбудили. Как я мог, Михаил Павлович, вовремя встать, если вы этого не сделали и не позволили мне насладиться первой лекцией, наверняка такой же интересной, как игра в крестики-нолики с таким прекрасным напарником, как Ольга? Михаил Павлович, вот если бы вы позаботились о такой мелочи, то, Михаил Павлович, смогли бы меня видеть и, возможно, попросить ответить, а не заставлять бедного Виталия мучиться у доски. — Сзади кто-то скрипнул зубами, а в плечо врезался учебник по химии. — Ведь его вид, Михаил Павлович, говорит о том, Михаил Павлович, что он мучился, когда мучиться должен был я, Михаил Павлович. — Тогда, Герман, возможно, вы будете так любезны, что отложите свое интеллектуальное занятие и расскажите нам то, что не знает Виталий? Ведь вы, Герман, наверняка сможете сделать это лучше. Или я ошибаюсь, Герман? Вьельгорский улыбнулся, игнорируя привычные насмешливые ноты. — Вы не ошибаетесь, Михаил Павлович. Ради вас я готов на все, Михаил Павлович. Все ради вас, Михаил Павлович. Где-то в аудитории послышался зевок, а затем и вялое копошение студентов, потерявших к происходившему всякий интерес, ведь пятью пять всегда окажется двадцать пять. К тому же слушать всю лекцию полностью никому из них не хотелось. Кроме Германа, готового блеснуть знаниями.***
Вьельгорский не боялся простоять у доски всю пару. Словно оловянный солдатик, чей рот открывается и выдает заученные длинные формулы. Все же простые, как икс и игрек. Он даже не боялся пройти на место, сопровождаемый замечанием, что мог бы выступить лучше. Мог бы, но не видел необходимости. Зато его попросили остаться — и он остался, проходя к учительскому столу и ожидая, пока на него обратят внимание. Впрочем, внимания ему и не требовалось: Герман поставил сумку на пол и плавно пододвинулся ближе к Михаилу Павловичу. Как в фантазиях. Мягко и практически бесшумно, задевая колбы и ощущая на кончиках пальцев отрезвляющую прохладу, сменившуюся гладкой поверхностью стола. Он сел на него, смотря на нетронутые шрамами пальцы, в которых скользила ручка, распаляясь на размеченной бумаге, — заполнение классного журнала было необходимой рутиной. Затем взгляд выхватил манжет белой рабочей рубашки с торчащей возле пуговицы ниткой. Та змеей увивалась за круглой пластмассой, устроив там гнездо еще несколько недель назад. — Михаил Павлович, — тихо и мягко произнес Герман, придвигаясь ближе и осторожно, словно боясь получить по рукам, отодвигая надоевший журнал. Он забирал слишком много внимания. — Михаил Павлович, — повторил Вьельгорский, опираясь ладонями о стол и внимательно следя за рукой, освободившейся от ручки. Выдыхая, когда пальцы задели футболку, и замирая, когда почувствовал, что они коснулись ключиц. — И что это сегодня было, Герман? Вьельгорский прижался щекой к ладони и прикрыл глаза, касаясь губами большого пальца. На нем остался след от ручки, но его это не беспокоило — он не менее осторожно высунул кончик языка, однако просто облизнулся. — Герман? — Михаил Павлович, если бы я сказал, что спасаю котенка с дерева и пытаюсь спасти милую старушку от инфаркта из-за этого котенка, то вы, Михаил Павлович, мне бы не поверили. Даже если бы это, Михаил Павлович, была самая настоящая правда. — Поэтому решил, что лучший способ обороняться — это сказать чушь, Герман? Вьельгорский вздохнул и оттолкнулся от стола, придвигаясь ближе, чтобы ухватиться за шляпу и потянуть вверх, открывая прекрасный вид на глаза и губы. Такие желанные губы. — Ну, Михаил Павлович… — Он выдохнул, наклонив голову в бок. В своих фантазиях Герман не был инициатором. — Да, Герман? — прозвучало возле уха. — Михаил Павлович, — Вьельгорский провел носом по шее и неуверенно поцеловал мочку уха под недовольный треск звонка, ведь правила запрещали подобное фривольное поведение. — Михаил Павлович… — Герман, можно тебя попросить? — Ладонь съехала ниже, основательно поглаживая копчик. — Да, Михаил… Павлович? — прошептал Герман, воссоздавая картину из собственных фантазий. — Герман, купи сегодня хлеба, когда пойдешь домой.
