Пара паре рознь, или Почему мы пропускаем химию

В комнате раздался очередной стон, и Герман сполз чуть ниже, сонно смотря на изгиб локтя столь любезно предоставленной руки, заменявшей своевременно занятую чужой головой подушку. Немного помедлив, он невесомо коснулся кожи губами, медленно и лениво целуя, и чуть ближе придвинулся к расслабленному телу. Ровно вдыхающему и выдыхающему, по инерции и привычке притягивающему еще теснее. Им достался небольшой коричневый диван, изодранный в клочья тщетными стараниями Герцога вырыть себе в нем темный, пригодный для охоты дом: пушистый, зачастую покрытый слоями пыли авантюрист был вынужден ютиться между основательными ножками дивана, о которые время от времени он пробовал зубы на прочность. Иногда, словно забыв о своей хищной натуре, рыжий американский керл — подарок родителей трехлетней давности — высовывал длинные величественные усы и выставлял лапу на солнце, где-то глубоко-глубоко метеля неумным хвостом по пыльному ворсу. Иногда Герцог намеренно караулил беззащитную и неготовую к атаке ногу, чтобы юрко и быстро выпрыгнуть на нее из-под укрытия и заставить спешно капитулировать в кухню. Впрочем, иногда, как, например, сегодня, кот мирно спал на выделенном ему подлокотнике, миролюбиво свесив заднюю лапу. В комнате раздался очередной стон, и Герман потерся щекой о плечо, перебравшись выше, к рукаву черной футболки, которую самостоятельно надевал на Мишу семь часов назад. Купленная недавно, она повествовала о строении скелета и наличии внутренних органов одного конкретного человека, чьих костяшек Вьельгорский осторожно коснулся губами. О столь любимых, например, ключицах, шрам на одной из которых ему нравилось целовать, оглаживая бока. О прагматичном сердце, которое исправно работало, усыпляя в те немногочисленные моменты, когда Герман предпочитал вместо подушки горячее тело. О почках, селезенке, желудке и печени, расположение которых он учил по атласу. О животе, на который нравилось ложиться время от времени. О менее скромных частях, любезно демонстрируемых сейчас на большом экране во всей их величественной красе. — Азиатские анальные убийцы, — вдумчиво произнес Стас, облокотившийся о единственный в гостиной диван, и громко хмыкнул, видимо, выражая скептический настрой; и Вьельгорский перевел расфокусированный взгляд на взъерошенный затылок, переплетая пальцы. Сзади мерно журчали два голоса, сливаясь в единый поток и продолжая убаюкивать уставшего за неделю и сессию Германа. Их было восемь, собравшихся отметить конец ежегодных мучений в камерной и трезвой компании перед поездками в Турцию, перед жаждущими внимания и ласки поросшими сорняками грядками, перед капитальным ремонтом, высасывающим не только деньги, но и силы, перед рождением крохотной девочки. Он перевел на устроившуюся в кожаном кресле Дашу мягкий и нежный, все еще расфокусированный взгляд; на сцепленные в крепкий и надежный замок пальцы Кирилла, уже защищавшего будущую дочь от всех напастей. Например, от обнаженных актрис на экране, стонавших в лучших традициях азиатского порно. — Сам согласился, — вступилась за фильм Лида, подталкивая к нему фигурную вазочку с лебединой шеей, где заканчивалось ореховое печенье, остатками в крошках плавая на самом дне. — Так что не ной. Пиво в бутылке Стаса тоже заканчивалось, и он пожал плечами, неуклюже поднимаясь с уже запачканного чем-то ковра. Возможно, алкоголем. Возможно, купленным по пути в видеопрокат вишневым соком. На подобное их надоумил воодушевленный хорошей сдачей экзаменов Илья, который денно и нощно как заведенный кролик бегал по улицам Москвы, разыскивая милую, стройную и стеснительную японку. Такую, какими их показывают в порно-роликах и рекламах для искушенного зрителя. Такую, которая всеми фибрами души и сантиметрами тела жаждала атлетически сложенного мужа, занявшего не одно первое место в прыжках в длину. Целых два. Поэтому, как бы ни подшучивал над ним Олег, ссутулившись сейчас за диваном на барном стуле — еще одном подарке родителей Даши и Кирилла, — Илья стоял на своем, желая наглядно продемонстрировать абсолютно все достоинства восточных женщин. — Я не ною, — нехотя отозвался Стас, пожав плечами; и Вьельгорский, прикрыв рот ладонью, зевнул. Над головой, словно слабый прохладный ветерок, доносился ровный, лишенный ярких эмоций голос Олега, двадцатипятилетнего наследника шоколадного магната, поступившего в медицинский институт в тот же год, что и сам Герман. Олег сильных эмоций вообще был лишен, что окупалось стальными нервами и закаленной спорами и покушениями психикой. Впрочем, Миша отвечал не громче, большим пальцем мерно поглаживая раскрытую ладонь. Ласково. Убаюкивающе. — Красотка же, Стас, — послышалось где-то из угла. Илья, в отличие от галантного и взрослого не по годам Олега, пестрил эмоциями, словно полотно из разных красочных лоскутков, резко и без плавных переходов сменявших друг друга. Он то буквально взрывался от переполнявшей его эйфории, то сливался с мебелью и стенами, тонущий в захлестывающей апатии. То клялся в вечной любви мулаткам, то с цветами скакал вокруг француженок. Герман, моргнув несколько раз и зажмурившись, чтобы согнать сонливость, продолжавшую накатывать с каждой новой журчащей фразой, посмотрел на телевизор, где крупным планом, захватывающим бюст азиатки, демонстрировали красивые и полные округлости с темными затвердевшими сосками. Чуть ниже, стоило только камере выхватить стройный живот, поблескивал небольшой красный камушек — и Вьельгорский прикрыл глаза. — Милая девушка, — вяло произнес он, сомневаясь, что его слова, подобные жалкому судну в штиль, способны доплыть до чужого слуха, прорвавшись через лавину деланных стонов. Впрочем, разговор за спиной сменился безмолвной тишиной, сотканной из шуршания ткани, неспешных шагов Стаса по ковру, мелодичного и тихого смеха Даши, увлеченно рассказывающей что-то своему мужу, взмаха ресниц Лиды и тихого, ошеломленного «да ну». — Ты же гей, — первым заговорил Илья, смерив Германа пристальным недоверчивым взглядом, выцепив из общей картины умиротворенности и расслабленности задравшуюся из-за неуклюжего движения локтем белую футболку с цветными пятнами, узор переплетенных пальцев и едва заметное движение темных бровей. После чего спешно пояснил, отворачиваясь к экрану: — Ты же мужиков любить должен, какая, нафиг, баба? — Азиатская, — спокойно и вкрадчиво пояснил Миша, и Вьельгорский неуверенно сонно улыбнулся, предпочтя окунуться в мелодичное журчание, перекрывшее на мгновение все посторонние звуки. Лида хихикнула, а Илья, подобно сдавшемуся под ледяным напором кораблю, поднял белый флаг. Герман шумно выдохнул, взглянув на безоружные ладони и поджав губы, затем он посмотрел и на экран, который продолжал демонстрировать постыдные кадры: азиатка, ставшая причиной несерьезного и мимолетного спора, свела ноги вместе и с остервенением, достойным любой профессиональной актрисы этого жанра, стала вылизывать предоставленный ей в полное распоряжение член. Сначала медленно и растягивая, казалось, собственное удовольствие, от которого тихо постанывала, потом, повинуясь сомкнувшимся на затылке пальцам, — быстрее и охотнее. До основания. Ритмично. Пока камера снимала ее с разных ракурсов, демонстрируя упругую грудь, красивую и плавную линию шеи, ямочку между ключиц. Пока она облизывала пальцы, буквально наматывая слюну на ладонь, а потом резкими движениями уже размазывая. По ярко выраженным венам, которые — как апатично считал Вьельгорский, поглаживая указательным пальцем костяшки, — уродовали изящно изогнутый вверх член. По плоской головке, отталкивающей своим цветом. — Тебе на член нужно засматриваться, — угрюмо забормотал Илья, осознавая, что дружеский просмотр невинного видео был испорчен чужими стараниями. Например, быстрым взмахом руки Миши, молча и вежливо попросившего отстать от постепенно засыпающего Германа, впервые за эти минуты полностью замершего. У него были другие предпочтения: аккуратность и четкость линий, простота, изящество формы — какими видел их он. Вьельгорский зевнул, прикрыв глаза. Он не считал эстетичной и возбуждающей грубость, с которой мужчина хватал женщину за волосы, оттягивая голову назад, он не находил ничего волнующего в том, как резко и грубо тот в нее проникал, игнорируя упершуюся в ногу ладонь. Игнорируя переходящие в крик сладострастные стоны. Герман любил чувственность и повернулся на другой бок, зарываясь носом в купленную Мише футболку куда-то в район сердца, вдыхая родной, домашний запах. Герман любил представлять медленные движения бедер, как напрягаются мышцы, и, выдохнув, он слабо, невнятно произнес, не заботясь о смысле выбранных слов: — Когда порно в жизни хватает… — Фраза оборвалась, а Вьельгорский задумался, найдя себя в бездонной пустоте, лишенной каких-либо мыслей. В ней ласково завывал ветер, вторя тихому и ласковому журчанию, принося лишь обрывки чьих-то непонятных фраз, подталкивая к обволакивающей тишине, — он медленно погружался в вакуум, где не было ни азиатки, ни члена, ни квартиры с пушистым Герцогом. Этот вакуум говорил мелодичным голосом Даши, заботливо интересуясь, где непонятные «вы» будут спать. Еще в нем отдаленно ветром звучал голос Миши, касаясь волос и вместо прохлады принося с собой тепло. — Миша… — Спи. — Губы коснулись макушки. Герман спал, привычно и неосознанно переместив руку на бок, на черную футболку, смявшуюся под слабо ухватившими ее пальцами. Он спал, когда покрывало, повинуясь осторожным движениям, заползло на плечо, буквально полностью поглотив недовольно заворочавшееся тело. А когда Вьельгорский открыл глаза, рядом с ним, на подушке, лежал пушистый Герцог, лениво и царственно вылизываясь в лучах жаркого солнца.

***

На кухне у Даши было достаточно просторно, чтобы уместить в ней не только голодающих после спокойной ночи, но и решивших сыграть от скуки в «дурака» Германа, Лиду и Илью. Карты, наспех купленные в ближайшем ларьке, заняли обеденный стол вместе с вынужденными шумными соседями: тарелками, столовыми приборами, чашками и бокалами — они то и дело звенели, стоило только чьему-то локтю задеть хотя бы один ворчливый предмет. Впрочем, хозяйка дома лишь пожимала плечами на красноречивый взгляд мужа, а Кирилл тяжело вздыхал, когда очередная партия карт оказывалась в очередном веере под громкое хмыканье или дружный звонкий смех. Похожий на мелодичное завывание хрусталя. — Я тебя сделаю! — Илья поерзал на массивном табурете и свел брови к переносице, ни к кому конкретно из оппонентов не обращаясь. — Мальчики, вы в пролете! — звонко заключила единственная дама за столом, которой вынужденные джентльмены, не столь искушенные карточным мастерством, уступили. В конце концов, Лида из игры вышла первая, наградив каждого утешительным призом — не менее звонким, чем ее голос, поцелуем в щеку. — В следующий раз… — начал было весело Герман, прищурившись, но не закончил, переключив внимание на уже давно приведшего себя в божеский вид Мишу. — А я уже две партии выиграл, — гордо поделился он своими выдающимися результатами, устраиваясь удобнее в позе лотоса, столь подходящей для единственного на кухне широкого кресла. Отвоеванного без усилий. У Герцога. Кожаный бежевый гигант, столь подходивший к нежно-персиковым стенам, ютился возле распростершегося рядом с просторным окном стола. Под стеклянной поверхностью распластался настороженный и готовый к военным действиям Герцог, уже раз предпринявший атаку на висящий бантик дашиного фартука. Тот, явно испугавшись острых когтей, капитулировал к деревянному гарнитуру, занимавшему две противоположные смеженные стенки. Возможно, именно поэтому кот недовольно водил хвостом, время от времени примеряясь к обтянутой джинсами коленке Германа, так сильно цветом напоминавшей какой-то корм. В конце концов, Герцога едва ли заботило, что горчичного цвета ткань, дурманящая своей близостью и глупостью — ведь иначе не объяснить, почему джинсы так же позорно не передислоцировались, — на курицу не походила. — Да как же, тебя Лидка обошла, — недовольно заворчал Илья, кивком поприветствовав Мишу. — А тебя я обошел два раза. — Ворох карт распластался по стеклянной поверхности, вызвав у игривого Герцога самый настоящий ажиотаж, и Вьельгорский, ехидно улыбнувшись, протянул руки к Мише, все же позорно капитулируя с насиженного места. — Больно-то надо. Лапы, предназначенные для военных тактик, но никак не подходившие к точечному обстрелу стекла, оказались на кресле, куда с кошачьим изяществом вскоре подтянулось оставшееся тело. — Миш, — буднично позвал Герман, крепко и уверенно вцепляясь в новомодное транспортное средство руками и ногами, чтобы вырулить из кухни и поехать в ванную, где его с нетерпением ждали две самые постоянные в его жизни женщины: расческа и зубная щетка, — нам нужно сегодня хлеба купить. Мама сегодня приезжает вечером, а она, ты знаешь, не любит черный хлеб. А я хочу черный хлеб… А ей нужно белый, и она просила купить булку серого, так как времени зайти в магазин не будет. Еще булочку мне в дорогу. С изюмом… или повидлом. О, с изюмом и повидлом одновременно! Косяк входа в ванную вынырнул неожиданно, нежно впиваясь в расслабленное плечо разговорившегося непутевого водителя, — Вьельгорский шикнул, потянувшись к месту ушиба. Не ожидал он, впрочем, и губ, коснувшихся шеи. Даже слов, прозвучавших как угроза: — Герман, лучше я тебе сразу куплю хлебобулочную фабрику, и будешь ты готовить и белый, и серый, и черный, и с изюмом, и с повидлом — с чем захочешь. Герман замолчал, потрясенный подобной перспективой. «Медицинский пекарь из морга» звучало не только гордо, но и как-то устрашающе.