Дневники синоби

***

Хару не на шутку удивился, когда при пробуждении обнаружил прямо рядом с собой свой дневник. Он не знал, каким образом Третий сумел вернуть его, но синоби это и не совсем было интересно. Ниндзя прошёлся несколько раз глазами по кривым буквам грешника с огромным количеством помарок, а затем перевернул чистую страницу. Ему не хотелось что-либо читать из записей красноглазого, возможно, он займётся этим позже. Хару снова взял ручку. Во дворе давно светило солнце, был слышен щебет птиц, чувствовался запах душистых трав из сада. Природа цвела и привлекала своей красотой, но в душе Накахары было пусто. Синоби неподвижно несколько минут сидел по-турецки на своём футоне, а потом потянулся к правому плечу. Накахара приспустил рукав кимоно, провёл кончиками пальцев по клейму, но ничего не последовало, оно было холодным. Парень в отчаянии закусил нижнюю губу и прижал сильнее ладонь к метке, надеясь почувствовать хоть что-то… — Я так скучаю по тебе, — шепчет он, от усталости потирая переносицу. Его рука вновь начинает выводить ровные иероглифы: «В тот день Аядзава овладел телом Карасу, свирель вновь была исправна, и страшные времена в очередной раз нагрянули на всех нас. Его демоническое войско восстало из могил и напало на беззащитных жителей. Ни Чарли, ни Кейден не стали сидеть без дела. По их указам было решено эвакуировать всех граждан. Эвакуацией занялись Блейк и Шекер, они были ответственны за то, чтобы люди ни в чем не нуждались. На территориях, что были оккупированы нечистью, остались лишь солдаты. Никто из семьи Сталь не струсил, они как и тогда пошли на фронт вместе. Браун тоже рвался, однако он был вовсе не в том положении, чтобы непосредственно участвовать в обороне. Тимур рассказал мне о том, какой подвиг ради него совершил его помеченный, и что благодаря этому Кураи можно будет победить специально освящённым орудием. Шэд помог Чарли справиться с ранением, мнение президента Запада о нас поменялось. Он долго извинялся за то, что считал наш народ диким, но мы не винили его. Браун приказал своим подчиненным помочь увести людей в безопасное место и благодаря новейшим технологиям его страны, темные духи не смогли добраться до мирного населения. Третий брат и Седьмая встали на нашу сторону. Третий подтвердил догадку найтоула по поводу уничтожения Аядзавы с помощью моего меча. Преимущество ещё заключалось в том, что Карасу сам зачаровывал мое оружие, это делало его ещё сильнее, однако… это означало, что я должен буду убить монаха вместе с основателем Ордена демонов. Я должен был убить юношу, к которому был вовсе не равнодушен, я должен был убить того, кого искренне любил, но не успел об этом в своё время сказать, я должен был убить мальчика, который только-только успел выйти в мир, выбраться из стен дома, которые так сильно давили на него, заставляли задыхаться. Я был виноват в том, что в тот день не побежал за ним, не остановил, не успокоил, не сказал, что со временем все обойдётся и что у нас все получится, если мы будем держаться вместе. Но я не сделал этого. И я до сих пор корю себя за это. Седьмая сказала, что окончательно разломает границу между миром живых и мертвых, чтобы когда пришло время, остальные её названные братья подоспели ко мне на помощь и мы окончательно расквитались с Кураи. Я не был уверен получится ли у меня погубить жизнь Карасу. Хоть я и был синоби, мои руки ещё не успели испачкаться в крови. Я не чувствовал себя готовым, и действительно не был готов, ведь не успел закончить своё обучение, но уже нельзя было отступать. Судьба тогда все решила за меня…»

***

Нечисть без остановки надвигалась на солдат. Благо как у Западных республик, так и у Северных краев было достаточно вооружений для противостояния ей. Освящённые боеприпасы помогали изгонять последователей демона обратно в Мир усопших, однако доносящаяся издалека мелодия свирели призывала их снова и снова. Нужно было удерживать их любой ценой. Кейден до самого последнего надеялась, что её дети никогда больше не познают ужасов войны, но она ошиблась. Сколько бы люди не существовали, они никогда не перестанут воевать. И даже сейчас демоны развязали новую войну, желая вернуть былое величие своему лидеру. Когда это все закончится? Женщина снова перезаряжает винтовку. На учениях она отличалась отменной меткостью. Не потеряла ли она хватку? Она не знает сколько километров за ней несётся орда безумных ёкаев, но найтоул снова и снова расстреливает их до последнего, пока на горизонте не появляется следующая волна. Ей не дано использовать перья. Нет у неё крыльев. Она потеряла их ещё в первые годы Тридцатилетнего сумасшествия. Её спасение — винтовка, пара ещё других примочек да навыки рукопашного боя, но это на самый крайний случай. Пока есть пули в обойме — отчаиваться нет смысла. Так она думала… пока не различила среди нечисти когда-то убитого ею мужа. Кейден теряет дар речи, оружие внезапно становится очень тяжёлым. Она открывает рот и хочет что-то сказать, но не может. Ян подходит к ней все ближе и ближе. Её сердце словно останавливается в этот момент. Его глаза стеклянные, но смотрят будто прямо ей в душу. У женщины сбивается дыхание, она кричит и падает на землю. Отец её первого ребёнка. Сейчас перед ней. Она видит себя в его глазах, понимая, что она была единственным, что Мюллер успел увидеть перед смертью. В его лбу до сих пор виднелась дыра от выстрела в тот роковой день… Его насквозь прошибает освященной пулей, после чего слышится его истошный крик, он рассыпается в пыль. Тёплая сильная рука хватает Кейден за запястье и тащит за собой. Женщина спотыкается, так как не видит перед собой ничего из-за пелены слез. — О чем ты думала?! — голос Генри будто вытаскивает ее из транса. Он перезарядил свой револьвер, из которого только что застрелил духа. Они спрятались в каком-то ларьке, до куда нечистая сила ещё не успела добраться. Вождь хватает его за шиворот и притягивает к себе, чтобы грубо впиться в губы мужа. Шварц опешил, не понимая внезапного напора найтоула, а потом она разрывает поцелуй так же быстро, как и начала, и заключает его в крепкие объятия. Она чувствовала себя виноватой, ей казалось, будто она изменила ему, но сейчас она так своеобразно извинилась. Накахара направлялся вместе с грешниками в сторону источника звука, что пробуждал души из преисподней. Третий брат в гневе был страшен. Он молнией двигался в сторону появляющихся на их пути темных духов и несколькими взмахами кам оставлял от них лишь горстки праха. Хару уже и не помнит, как он оказался один на один прямо перед Аядзавой, что так нагло пользовался телом Карасу как своим собственным. Он стоял на крыше одной из многоэтажек и умело перебирал пальцами по инструменту, дул в нужные отверстия, играя ту самую смертоносную мелодию. Их глаза встретились, и внезапно демон остановился. Шёл мелкий дождь, во всю где-то вдалеке слышался грохот грома, молнии сверкали в небе, что окрасилось в серо-фиолетовый цвет. Ветер качал ветви деревьев, все больше поднимая шум от шороха листьев. Природа бушевала. Даже она уже чувствовала приближение развязки. Хару прожигал Кураи взглядом. Вот он. Причина несчастий миллионов людей. Тот, кто отобрал у Накахары все: дом, семью, возлюбленного. Аядзава даже сейчас умудряется причинять боль его соратникам. Пришло время покончить с этим. Раз и навсегда. Мана бушевала в груди синоби. Плечо обжигало сиреневым пламенем, клеймо придавало силы, оно работало как дополнительный источник энергии. Связь Хару с мечом была настроена как никогда. Он чувствовал духовное единение со своим орудием, чувствовал как магия от него касается души, обволакивает руку. На губах императора появляется безумная улыбка. — Я ждал тебя, младший Накахара! — смешок сорвался с губ демона, когда он спрыгнул с крыши и плавно приземлился на землю, начиная медленно подходить к ниндзя. — Я уже испугался, что ты забыл про меня! Вот и подумал, что стоило бы напомнить о себе! — он прокрутил в руке свирель. — Ты — безумец, — качает головой синоби. Его меч охватывает сиреневым пламенем. Кураи не сводит с него глаз. Он все так же лучезарно улыбается. — Я знаю! — он заливается смехом. Этот смех раздаётся словно гром, от него раскалывается голова, болят уши. Голубоглазый жмурится от неприятных ощущений. В его глазах сейчас можно было лишь прочитать ненависть по отношению к Аядзаве, гнев, отвращение. — Ох, Накахара-кун! — не может унять смех свергнутый император. — Твоё выражение лица! Как же ты похож на свою мать! И как эта сдержанность смахивает на твоего отца! Реальность словно начала искажаться. У Хару кружится голова. Он оглядывается, но они уже точно не в Западных республиках или в Северных краях… они снова в Восточных землях. Однако место, в котором они находятся, не знакомо синоби. — Здесь началось мое правление! — мужчина развёл руками в стороны, призывая парня оглянуться по сторонам. Они были во дворе огромного замка в синтоистском стиле. Дворец в самом центре был в полуразрушенном состоянии. Повсюду валялись обломки зданий, стен, что когда-то защищали территорию дворца, везде лежали изношенные и заржавевшие копья, катаны, щиты. Было ясно, что когда-то здесь произошла кровавая бойня. — Власть моя была безгранична, моей воле подчинялся каждый, — мечтательно прикрыл глаза Кураи. Местность преображалась. Территория бывшего дворца вновь наполнилась красками, детским смехом, веселыми разговорами солдат и прислуги. Призраки прошлого стали блуждать вокруг, показывая когда-то процветание, что царило в этом месте. — Мое слово было законом. Все, кто был на моей стороне жили беззаботно, ни в чем не нуждались. Страна процветала благодаря моей политике. Наши традиции, наш язык, верования — я стремился все это сохранить, и народ был на моей стороне. Я желал всем сердцем, чтобы Восточные земли признали и за рубежом. Но нас отвергли! — внезапно округа снова окрасилась в серые цвета. Стали слышны душераздирающие крики умирающих людей, лязг железа. — Я не мог смириться с тем, что над моим государством так грубо насмехаются. Я хотел проучить обидчиков, и началась война! Да, она была кровавой, мы понесли множество потерь, но все это я делал во благо народа! — мужчина смягчился в лице и нежно посмотрел в глаза парня. — Я вижу, что ты неимоверно силён, Накахара-кун. Ты хороший воин. Потому я даю тебе последний шанс спасти свой клан от позора и примкнуть ко мне на служение. Сколько фальши было в его голосе. Сколько лжи. Хару поверить не мог, что вся эта скверна находится в одном единственном человеке. Неужели он думает, что синоби действительно купиться на это после всего, что он сделал? Неужели он действительно думает, что у него пробудится хоть капля сочувствия к этому тирану? Он ни за что его не простит. Последней каплей стало то, что теперь Карасу полностью в его власти. Беззащитный монах, который ни в коем случае не хотел причинять вред своим родным и близким, и в итоге стал идеальным сосудом для основателя демонического Ордена. Неистовое желание мести начало бушевать в ниндзя. Он злобно оскалился, прожигая императора взглядом. — Я — сын потомственного синоби клана Накахара, — шипит Хару, сильнее сжимая рукоять меча, чувствуя, как его переполняет мана, — и я отомщу за все смерти, за все страдания, что ты причинил людям! — он поднял свой клинок и направил его прямо на Аядзаву. — Я убью тебя, как это и предначертано на моем роду! Глаз Кураи дёрнулся. Он снова залился безумным хохотом. — Стоило попробовать! — он вытер слезы, что выступили на его глазах от смеха, а затем внезапно оказался сзади синоби. — Тогда давай поскорее покончим с этим! Агаси не отходил от Нат. Порождения тьмы все ближе и ближе подходили к их укрытию. Тимур пытался сдерживать недругов, как мог. Его топор и серп кромсали их налево и направо, мана переполняла его оружие. Оками накидывалась на ёкаев, разрывая их в клочья своими острыми челюстями, выцарапывая глаза когтями. Шэд наконец-то закончил обрабатывать раны Брауна. Тот вызвал подкрепление, его подмога прикрывала, но все равно нужно было потянуть время. Нат не могла ходить. — Спасайтесь, — шипит через боль она, чувствуя, как душа все ещё до невозможности отзывается болью в груди. — Я для вас обуза… — Ты ошибаешься, — он протер пот с её лба, слегка коснувшись её красивых алых локонов. — Ты сильнее нас вместе взятых. Думаешь, я забыл, какая ты ловкая и отважная? Он достаёт острый кинжал из своей сумки. Начинает читать молитву на знакомом найтоулу языке. Она вздрагивает, когда мужчина садится рядом с ней и прижимает лезвие кинжала к своему запястью. Доминант хватает его за руку, не позволяя ему порезать себя. — Даже не думай об этом, — рычит она. Мысль о том, что Агаси делает это только для того, чтобы помочь ей набраться сил, вызывала у девушки отвращение к самой себе. — Я хочу этого, — он нежно улыбается ей, и эта улыбка делает ещё больнее. — Ты ведь тоже хочешь. — Я так не могу! — она до боли в костяшках сжимает его руку. — Я хочу, но не так! Ты делаешь это не потому что хочешь стать моим! А потому что пытаешься спасти меня! — Я мечтал стать твоим в тот самый день, когда ты написала то письмо с признанием мне в любви, — он наконец-то касается ее, проводит своей тёплой ладонью по щеке, гладит большим пальцем, берет за подбородок. Доминант жмурится, не желая поддаваться зову своего сердца, но губы мужчины касаются её собственных, и она больше не может противиться ему. — Пометь меня, любимая, — шепчет он и проводит лезвием кинжала по запястью, подносит его к девушке. Нат вонзает свои клыки в его окровавленную руку. Она начинает неустанно глотать и глотать, и глотать. Душа доминанта приобретает здоровый цвет, перья на ее волосах все больше начинают сиять алым… В следующее мгновение в сторону тёмных духов летит град из перьев, что начали протыкать их словно ножи. От перьев исходило неимоверное сияние. Мана переполняла их. Нат уверенными быстрыми шагами направлялась к недругам. От её недуга словно не осталось и следа, кровь её помеченного вмиг восстановила её. Оками рычала и защищала своим телом супруга, у которого химические колбы были практически израсходованы. И каково было их счастье, когда они увидели, как доминант вырывает несколько перьев со своей головы, кидает их в сторону восставших мертвецов, и они, переполняясь алой магией, увеличиваются в размерах и с невероятной скоростью пронзают тела безумцев насквозь, заставляя их рассыпаться в пыль. Агаси с уставшей улыбкой наблюдал, как на его правом запястье вырисовывается метка с именем Натальи Сталь, и сердце его ликовало по этому поводу. Седьмая одновременно наблюдает за боем Кураи и Хару и шепчет необходимое заклинание, чтобы вызволить на волю остальных братьев. Третий караулит её от нечисти, не позволяет помешать ей. Скоро все должно закончиться. Накахару отбрасывает в стену, которая тот час рассыпается, когда парень врезается в неё. Синоби рычит. Он тут же встаёт на ноги, меч светиться от магии, и взмах оружием отталкивает от него собиравшегося напасть Кураи. Аядзаву это все начинает раздражать. Его нагината прямо-таки вибрирует от маны. Император хочет вонзить её в ниндзя, услышать, как он будет кричать от боли, умолять о пощаде, но Хару даже и думать о подобном не смеет. Парень делает выпад вперёд, и их орудия скрещиваются. Удар за ударом они наносят друг другу увечья, но убить не удаётся ни одному, ни второму. — Глупый мальчишка! — хихикает Кураи, когда вплотную оказывается с синоби и пытается с помощью демонического заклинания поглотить его душу, но… у него не получается. Клеймо на плече парня вновь даёт прилив сил, защищает душу ниндзя, и Накахара больно отталкивает императора от себя. Аядзава не на шутку удивлён наличием метки у Хару, но он тут же заставляет удивление исчезнуть с его лица. — Думаешь, раз не могу поглотить твою душу, то не смогу убить тебя?! — он снова безумно расхохотался. Мужчина направил нагинату в сторону голубоглазого. — Идиот! Я просто буду протыкать твою тушку, пока дух сам не отойдёт в Мир усопших! Хару не помнит, сколько ещё он уворачивался от атак императора. За одной раной следовала другая и ещё одна, и ещё одна, и ещё… Он уже сбился со счета. Его кимоно было в крови. Мышцы ныли, душа пульсировала, но он держался. Он обязан держаться. Он должен. Гнев и негодование проскакивают на лице Аядзавы. Он приходит в ярость. Мужчина замахивается оружием на ниндзя, но тот тут же блокирует его удар, а затем, словно ветер, уже сам незаметно оставляет на его теле очередное тяжёлое ранение. Почему он настолько упёрт?! Почему он не сдастся?! — Ты думаешь, что сможешь победить меня?! — безумие читается в его глазах в перемешку со страхом. Взгляд Хару его пугал. Он был слишком решителен, слишком полон ненависти и желания крови, желания отомстить. — Ты всего лишь неопытный мальчишка! Позор для своего клана! Такой же идиот, как и твой отец! Я — твой повелитель! Я — твой властелин! А ты всего лишь- — Ох, Кураи-Кураи! Как тебе не стыдно! — слышится отовсюду незнакомый голос. — Небеса покарают тебя за такие слова! Из тени вышел молодой парень в одежде священника, на его шее висел крест, а глаза его отливали розовым. Это был Первый брат. За ним будто из неоткуда вышло ещё шестеро людей, среди которых были Седьмая и Третий. Час расплаты императора настал. Хару уже забыл, как Аядзава с необъятным ужасом в глазах рассматривал представителей семи смертных грехов, как он кричал и просил не подходить к нему. Воспоминания из Чистилища вмиг нагрянули на Кураи. Он знал, как хранители мира усопших расправляются с такими, как он. Священный круг был призван братьями и Седьмой. Император был заключён в ловушку. Он не мог пошевелиться. Можно было услышать, как из его глотки вырываются различные проклятия. Он просил их остановиться и со страхом смотрел на Накахару, который становился все ближе и ближе, а от его меча все больше излучалась мана. — Изгоняем тебя, дух всякой нечистоты, всякая сила сатанинская, всякий посягатель адский враждебный, всякий легион, всякое собрание и секта дьявольская, добродетелью небес… — Первый разрывал молитвами мозг Кураи. Тот корчился от боли, когда он произносил эти слова. — Ты не сможешь убить меня! — уверял Аядзава синоби, когда тот уже был достаточно близко, чтобы нанести последний удар. — Я — одно целое с Ним! Хочешь убить нас обоих?! Да у тебя кишка тонка! Кураи надеялся, что у Хару не хватит сил причинить боль Карасу. Брови Накахары нахмурились. Ещё никогда он не испытывал такой ненависти, такого отчаяния, такого желания убивать. Он крепче сжимает рукоять меча, замахивается им. «Если мне суждено умереть, то предпочту погибнуть только от твоей руки…» В голове мелькают моменты, прожитые с монахом. Он был его лучиком света, который сейчас погаснет… навсегда… от его рук. Но у него нет выбора. Это ради всех. Ради жизни, которую Аядзава так желает погубить. Из глотки синоби срывается истошный крик, и лезвие меча насквозь пронзает тело монаха. Дальше все было, словно в тумане. Тёмный дым тут же вылетел прочь из тела, а вместе с ним… и все души, что были поглощены Кураи. Множество огоньков тут же разлетелись в разные стороны, направляясь обратно к своим хозяевам. Семеро хранителей Чистилища не позволили тирану убежать. Они смогли схватить демона, но Хару никак не обращал на них внимания. Он смотрел на удивленные глаза Карасу. Юноша переводил взгляд то на Накахару, то снова на меч, что был воткнут прямо в его сердце. По щекам разноглазого начали стекать слезы. — Х…Хару? — его голос дрожит. — Карасу! — синоби падает на колени перед монахом, который медленно начал оседать на землю. Парень его поймал. Он придерживал монаха, чувственно взял его за руку. — Карасу! Карасу, прости меня… Прости меня! Прости меня, пожалуйста! Я не хотел! — и эти извинения казались настолько бессмысленными, что Накахара сам не знал, зачем говорит их. — Ты всех… спас, — через силу улыбается разноглазый, но по его лицу видно, как судороги боли все больше и больше накрывают его тело. — Все в порядке… ведь я…люблю… тебя, — он терял сознание. Хару что-то говорил ему, но юноша давно его уже не слышал. Слезы одна за другой скатывались по щекам ниндзя. Отчаяние окончательно охватило его, когда тело монаха превратилось в пыль. Он кричал, плакал, рвал волосы на своей голове… то же самое было, когда он увидел тела своих родителей без душ. Нечисть исчезла в ту самую минуту, когда Аядзава был повержен. Спустя время к Хару подоспели остальные. Агаси в беспамятстве тряс ниндзя за плечи и спрашивал, где его сын, но тот ничего не отвечал. Оками в обличии человека неподвижно стояла возле большой кучи праха, не желая признавать то, что он пахнет её другом, а когда осознание все-таки пришло к ней, она начала задыхаться. Шэд схватил её за руки, не позволял ей сделать себе больно. Её измученные рыдания, казалось, были слышны на весь материк. Она кричала, вырывалась из хватки супруга, но целитель не отпускал её. Глаза хилера смотрели куда-то в пустоту, но он сдерживал себя, чтобы самому не поддаться слезам. Агаси был сломлен, он, не переставая, звал сына по имени, его руки тряслись, когда сквозь пальцы прах осыпался на землю. Нат стояла рядом с ним, не издавала ни звука, но соленые капли продолжали литься по её щекам. Крики со стороны товарищей Хару заставили Брауна вздрогнуть. Он прижался к груди Тимура, пытаясь унять эту дрожь, что прошлась по телу. Снова и снова в его голове проскакивали воспоминания о войне, как его солдаты точно так же убивались после того, как находили умерших товарищей и членов семьи в развалинах городов. Тимур сильнее сжал его руку, приобнял за плечи. Он с ужасом представлял, что бы с ним было, если бы подобное случилось с Чарли. Он бы не пережил этого. Кейден говорила слова утешения и сочувствия Агаси, но она сама, наверное, не слышала себя. Она прекрасно понимала, что от её слов вовсе не станет легче, поскольку потеря ребёнка для неё это было сравнимо с адом. Её голос дрожал, она пыталась как-то помочь, но Генри прижал её к своей груди и она в отчаянии обхватила его руками. Она просто на секунду представила, что подобное могло случиться с Шекер или Нат, Тимуром или Блейком или со Шварцем. Семья была слишком жизненно важна для неё, и потеря хотя бы одного члена семьи была бы настоящей трагедией. Именно в тот день зло было остановлено. Именно в тот день Накахара потерял своего возлюбленного…

***

Хару смотрел на свой меч, что был в ножнах. Он не касался его… с того самого дня, как убил им Карасу. Синоби приблизился к нему, аккуратно провёл кончиками пальцев по рукоятке. Сиреневое сияние отозвалось в мече. Он все ещё тёплый. Ниндзя неторопливо прогуливался по округе, в лесу вокруг Небесного храма. Меч позвякивал в ножнах за его спиной. Птицы приятно щебетали на ветках деревьев. Сакура снова распустила свои розовые лепестки. Парень устроился под одной из вишен. Он опять начал разглядывать свой меч. Тепло и запах от ауры монаха все ещё чувствовались от него, от этого метка на правом плече ниндзя вновь дала о себе знать. Накахара тихо простонал от приятного щекочущего чувства, когда он коснулся клейма. Голубоглазому вновь показалось, что Карасу рядом… Ему мерещилось (или виделось), что он лежит в озере в белом кимоно, неторопливо встаёт, чувствуя прохладу кристально чистой воды, а затем видит перед собой монаха. Он с зачарованным взглядом рассматривал ветви сакуры, что цвела практически всюду. На нем была лёгкая белая длинная туника, закатанные до колен шаровары. Карасу по-доброму улыбнулся синоби, когда встретился с ним глазами. Он тоже вошёл в воду по самые щиколотки и протянул руки ниндзя. Хару взял его руки в свои, начал с особой нежностью целовать его ладони, каждый палец, каждую выпирающую косточку. Юноша улыбается ласке Накахары и тихо смеётся, чуть привстает на носки, чтобы дотянутся до губ парня своими. Голубоглазый послушно принимает поцелуй. — Если б ты знал, как мне тебя не хватает, — шепчет синоби, притягивая к себе за талию юношу, на что разноглазый удивлённо смотрит на него. — Я ведь с тобой! — хихикает Карасу и проводит рукой по его щеке. И правда кажется, что все это наяву. — Я всегда буду с тобой, Хару. Потому что люблю тебя. И эти слова одновременно и радуют, и заставляют сердце сжиматься в груди. Прикосновения ощущаются настолько реально, однако… — И я люблю тебя… Но… Когда я проснусь, тебя не будет рядом, — с печалью произносит он, касаясь кончиком своего носа мочки уха юноши. — Просто покорми меня, — нежная улыбка не сходит с лица монаха. Он говорит это каждый раз, когда снится ему, но Хару не понимает, что это значит. Накахара пытается у него что-то спросить, но белый свет ослепляет синоби, и он опять оказывается в суровой реальности. В реальности, в которой Карасу с ним больше нет. — Какие же демоны все-таки жадные! — со вздохом произносит Первый брат, стоя прямо возле задремавшего ниндзя. Накахара встрепенулся от неожиданности и поспешил встать на ноги, на всякий случай держа наготове меч. Первый тихо засмеялся, разглядывая его. Он оценивающим взглядом прошёлся по синоби, а затем его глаза остановились на правом плече ниндзя. Хоть клеймо парня и было закрыто, создавалось чувство, что священник видит его сквозь одежду. — Третий брат рассказал мне о твоей проблеме, — священник подошёл ближе к ниндзя. — Он раскаивается. — Мне это ни к чему, — с раздражением в голосе произносит Хару, собираясь уйти. — Из-за моего непоседливого брата ты не можешь увидеться со своим благоверным, но… я удивлён, что ты до сих пор сам не догадался, как вернуть его, — удивление промелькнуло на лице грешника. Накахара не понимал, о чем он говорит. Первый это просек, поэтому решил перейти непосредственно к делу, — Ответь мне на такой вопрос, сын мой: зачем, по-твоему, демоны или подобие людей на них помечают возлюбленных? — Я не знаю, — синоби нехотя касается своего плеча. — Откуда мне знать?! — Вижу, ты не очень-то сообразительный юноша, — закатывает глаза он. — Я ведь говорю, что демоны жадные! Они не способны отпустить тех, кого любят, вынуждая помеченных проводить с ними целую вечность! Вот почему! Чтобы фраза: «пока смерть не разлучит нас, » — не распространялась на вашу парочку. Клеймо снова отозвалось теплом, словно положительно реагировало на слова священника. Надежда снова заискрилась в душе ниндзя. Неужели у него есть возможность вернуть Карасу? — Зачем ты мне рассказываешь все это? — приподняв одну бровь спросил Накахара, все ещё не совсем доверяя грешнику. — Я так искуплю грехи Третьего брата, — пожал плечами розовоглазый. — Я не уследил за ним, хотя отвечаю за него. Поверь, я его жестоко накажу за проявленную халатность, когда вернусь в Чистилище, однако это не исключает тот факт, что именно из-за него ты потерял своего возлюбленного. Потому я и пытаюсь помочь. Я расскажу, что необходимо для обряда воскрешения, но большего сделать не смогу. По правилам нам нельзя слишком тесно контактировать с живыми. Хару вновь осмотрел священника с ног до головы. Хорошая ли эта идея доверять грешнику? Безусловно, нет. Но если это может вернуть ему Карасу, то Накахара без каких-либо раздумий рискнёт на подобное. Шэд аккуратно чертил круг по инструкциям грешника. Он не совсем понимал суть обряда, поскольку никогда ничего подобного не видел и не делал. Агаси сам с непониманием разглядывал руны, которые аккуратно вычерчивал на полу хилер. — Я слышал о подобных ритуалах, но… Хару, этим занимались ещё до появления нашей государственности. Ты правда уверен, что тот наместник Чистилища не обманывает тебя? — с опаской говорит настоятель. В глазах его читалась скорбь и тоска. Нат аккуратно вычерчивала на его ладони замысловатые невидимые узоры, молча игралась с непослушными волосами на его затылке, тем самым успокаивая. Доминант не отходила от него ни на шаг, поддерживая его сейчас слабую ауру своим биополем. За это Агаси был ей искренне признателен. Чарли что-то тихо спрашивал у Тимура по поводу того, что именно сейчас делает Шэд и Хару, задумчиво теребя ткань гимнастёрки на груди найтоула. Младший Сталь терпеливо ему объяснял то, что видит, приобнимая за талию. На Брауне была чёрная кожаная куртка, короткий чёрный топ с полоской радуги посередине, чёрные джинсы и очень дорогие белые кроссовки, чокер вновь красовался на его шее. Сегодня он был одет довольно скромно, по его меркам. Тимур, как и обещал, нашёл его трость, Браун крепко сжимал ее в руке, как самую дорогую вещь, что была у него, хотя по сути так оно и есть. — Я готов рискнуть, если есть хотя бы маленькая надежда на то, что Карасу вернётся, — коротко говорит синоби, поднося вазу с прахом ближе к пиктограмме. — Это лучше, чем ничего. — Тогда не будем терять время, — позитивно сказала Шекер, после чего начала тереть ладони друг от друга, разгоняя энергию в своих жилах. Блейк стоял рядом, чтобы в случае чего помочь жене. Кейден со стороны наблюдала, как узоры на руках дочери начинают светиться. Генри гладил её по плечу. Он знал, что жена отрицательно относится к подобным ритуалам, но она молчала ради Хару и Агаси. Накахара молился всем богам, чтобы обряд сработал. Душа его начинала все больше и больше отзываться тревожным теплом в груди. Синоби встал в центр круга и взял в руки вазу с прахом. Он вытащил меч из ножен. Сиреневая аура прошлась по руке к душе. Шекер шептала необходимые слова для проведения обряда. — Соединённые одной плотью, поклявшиеся в верности кровью, скрепившие обещание душами, — доминант коснулась ладонями пиктограммы. Она начала светиться. — Пусть два любящих человека избавятся от бремени одиночества… Хару провёл лезвием меча по руке. Кровь струёй полилась на паркет, а затем попала на прах в вазе. Странное свечение начало исходить из керамического сосуда. Пиктограмма после того, как на неё попала алая жидкость, сильнее стала излучать сиреневым. Демоны питаются кровью, душами, любовью своих суженных. Это все Накахара полностью был готов отдать Карасу. «Вернись ко мне… Вернись ко мне. Вернись ко мне!» — умолял про себя синоби. После этого он подкидывает вазу и рассекает её клинком в дребезги. Всех ослепляет белый свет. Находящиеся в комнате вскрикивают, кроме Брауна, он не совсем понял, что конкретно случилось. И… Хару не мог поверить своим глазам. Карасу смотрел на него удивлёнными глазами. Он лежал на ниндзя полностью обнаженный, и все ещё отходил от контузии. Синоби не мог поверить своему счастью. Голубоглазый тут же заключил юношу в объятия, накинув перед этим ему на плечи своё кимоно. Тепло от плеча тут же обхватило тело парня. Он уткнулся носом в шею монаха, и не мог поверить тому, что сейчас происходит. Его запах, его душа, его аура. Все это была реальность. — Х-Хару! — щеки Карасу покраснели, когда Накахара целовывал его лицо. Он начал прятаться от смущения, но синоби убирал его руки и снова тянулся к его губам. — Прекрати! На нас же смотрят… — А что случилось? — с недопониманием спросил Чарли, услышав задорный смех Тимура рядом. — Получилось? — Ещё как получилось! — слезы брызнули из глаз Агаси, когда он сжал в объятиях сына. Громкий галдёж поднялся в комнате. Все кинулись к разноглазому мальчишке. Кто-то ругал его и осыпал шуточными проклятиями, кто-то даже бил его, но все это было из искренних переживаний к монаху, потому что у него есть те, кто действительно волнуется за него. Все были рады его возвращению. Агаси дал своё благословение монаху и синоби, вверяя судьбу Карасу полностью в руки Накахары. Ему было тяжело снова расставаться с сыном, но мысль о том, что он жив и здоров придавали сил, к тому же его всячески поддерживала Нат. Сам настоятель передал права на обладание храмом Шэду с Оками. Они были опытными выходцами из святыни, поэтому не знал, кому доверить монастырь, если не его лучшим ученикам. Агаси отправился прямиком в Северные края, как и должно было быть, и Кейден не наказала его, но по условиям договора он должен был оставаться на территории страны безвыездно. Шекер и Блейк помогли ему обустроиться на новом месте, они открыли с ним лавку по изготовлению холодного оружия, что было полезно для тех, кто не специализировался на огнестрельном. Затем Агаси женился на Нат. Он искренне желал подарить ей ту самую радость от наличия собственного семейного очага, и вскоре Карасу удостоился чести звать старшую из троих детей Кейден своей мамой. Тимур вернулся с Чарли в Западные республики, продолжил работать его телохранителем. Души людей вернулись к их обладателям, и какова была радость младшего Сталь, когда он увидел, что Хантер жив и здоров, а новобранцы с искренней радостью кинулись к Шекер, своему командиру, когда она пришла навестить их. Блейк даже в тот момент немного приревновал ее. Но девушка тут же кинулась обратно к нему, когда узнала, что в их семье вскоре будет пополнение. Оказалось, что Блейк скоро подарит ей малыша, на что вся остальная часть семьи Сталь радостно отреагировала. Хару направлялся с Карасу обратно в свой клан. Он бережно держал его за руку и вёл за собой. Юноша одет в белую мантию, вокруг талии повязан красный пояс, на его голову накинут капюшон. В таком одеянии ходили выходцы из храма, и юноша никогда не надеялся, что однажды этот день наконец-то настанет. — Я точно им понравлюсь? — с опаской произносит он, на что Хару тут же смеётся. — Конечно, — коротко отвечает синоби. Они подходили все ближе к вратам селения. Удивленные возгласы послышались со всех сторон, когда они прошли на территорию деревни. Карасу боялся поднять глаза на подходящих к Хару других членов клана. Он прижался ближе к голубоглазому, на что тот улыбнулся и крепче сжал его руку. Многие спрашивали парня, кого он привёл с собой, но на эти вопросы он не торопился отвечать. Они подошли к порогу большого дома, и Хару на мгновение отпустил руку юноши и кинулся в объятия высокой красивой женщины. У неё были длинные чёрные волосы, светло-голубые, как у синоби, глаза, она была одета в длинный белый кафтан и тёплые сапоги. За ней вышел зеленоглазый мужчина в чёрном кимоно и просторных штанах, в тёмных ичигах. Он держал руки за спиной, лёгкая улыбка была на его губах, на лице виднелась небольшая щетина, волосы у него были короткие и пушистые. Хару тут же побежал обнимать и его, он угодил в крепкие объятия отца. Мужчина удивился, когда увидел за спиной сына юношу в белой одежде. Он до конца думал, что это просто заблудившейся прохожий, но эти мысли тут же улетучились, когда Хару снял с себя свою ультрамариновую повязку, повязал её на запястье разноглазого, взял его за руку и подвёл к родителям. Монах с зачарованным видом начал разглядывать ниндзя. Он ещё никогда не видел его без повязки. На его переносице виднелся небольшой шрам, но это его делало даже ещё красивее. Так казалось разноглазому мальчишке. Затем он перевел взгляд на его родителей. Карасу некоторое время застенчиво смотрел на них, а потом медленно снял капюшон с головы и низко поклонился обоим. Родители синоби стояли неподвижно. Лицо мужчины выражало предельную серьёзность, но он тут же смягчился, когда жена погладила его по плечу. На её лице появилась жизнерадостная улыбка. Она подошла к юноше, подняла его с колен, приподняла его лицо за подбородок, начала внимательно разглядывать. Счастье светилось в её глазах, и она обняла Карасу, уже принимая его в семью. Хару с облегчением вздохнул, а затем посмотрел на отца. Тот ещё колебался, но его сдержанный кивок показывал некое одобрение, и синоби этого было достаточно. Монах словно забыл, как дышать. Он робко ответил на объятия женщины и не мог не нарадоваться. Счастливая улыбка растянулась на его губах. Наконец-то его мечты осуществились…