Дневники синоби

***

«Мне всегда казалось, что граница между миром усопших и живых непреодолима, однако встреча с воскресшим Кураи Аядзавой говорила об обратном. Не существует рая или ада. Есть только Мир, куда уходят души как грешников, так и праведных. И об этом я узнал сравнительно недавно… В других странах это место называют самыми разнообразными словами, непохожими друг на друга. Но человек, которого я встретил оттуда, сообщил мне, что на его языке оно называется «Чистилище». Именно там решается судьба любого из нас после смерти. Достойны ли мы переродиться или же остаться в мире духов навсегда, зависело от того, насколько сильно мы желаем искупить свои грехи…» — Хару остановился, почувствовав чьё-то присутствие. По счастливой случайности рядом с синоби оказался один из хранителей Чистилища. Словно тот изначально разузнал, о чем пишет Хару. Оба были давольно далеко от храма. Синоби все ещё мучила бессонница, и он решил прогуляться на свежем воздухе, попытаться что-то ещё написать в дневнике… и тут рядом с ним появился представитель греха гнева. Ниндзя без каких-либо эмоций осмотрел его с ног до головы. На парне была чёрная шапка и черно-белый свитшот. Его глаза были с чёрными белками и алой радужкой, кожа была у него тускло-бардового цвета, у глаз были светло-коралловые отметины, которые наблюдались у всех семерых хранителей чистилища. Грешники выглядели странно… — Уходи, — холодно произнёс синоби. Уж чьё, а его присутствие ему сейчас было не нужно. — Я поговорить пришёл, — отвечает грешник, а затем переводит глаза на дневник в руках ниндзя. Он усмехнулся. — Пошёл вон отсюда! — Хару поравнялся с парнем. — Где твой меч? — словно ничего не слыша из слов Накахары, спрашивает он. Хару проходит мимо грешника, задевая того плечом. Ниндзя направился обратно к Небесному храму. Там красноглазый его не достанет. — Сколько ещё ты собираешься скорбеть? Может, пора уже что-то делать? — голос парня повысился. — И что теперь? Уйдёшь в монахи, как это когда-то сделал Его опекун? Ты даже не попытался после того дня коснуться меча! — Да как ты смеешь читать мне нравоучения, строя из себя пророка?! — глаза ниндзя заискрились голубым, когда тот взглянул на него. Хару вплотную подошёл к красноглазому и схватил того за грудки. — Какой смысл мне слушать сущность, смахивающую лишь на подобие человека?! Грешника, который даже не помнит собственного имени! Который даже ни капли не раскаивается в том, что натворил! Данное заявление кольнуло красноглазого. — Братья зовут меня «Третий», Седьмая зовёт меня «Эджи», — он оттолкнул от себя Накахару. — Мне уже абсолютно все равно, какое было у меня имя, — Третий коснулся серебряного кулона на своей шее, который совсем недавно ему подарила «сестра». — Ты не прав, уверенно заявляя, что я не раскаиваюсь. Я страдаю не меньше, чем ты! Просто выслушай меня! Хару помотал головой, отмахиваясь от речей грешника, как от мухи. Он всунул свой дневник ему в грудь, все так же прожигая Третьего взглядом. — У меня нет никакого желания сейчас слушать твою исповедь, — голос ниндзя охрип. Третий внимательно разглядывал его лицо. — Единственный, кому ты сейчас можешь покаяться в совершенных грехах, это ты сам. Возьми, — грешник все-таки взял в руки дневник, в котором были аккуратные буквы, выведенные рукой синоби, — он тебе нужнее. Не знаю, есть ли смысл просить тебя не читать мои записи. — Я не настолько подлый, как ты думаешь, — с раздражением в голосе прохрипел грешник, открывая дневник на чистой странице. — И без того, что ты здесь написал, ясно, как сильно ты Его любишь… Накахара на мгновение остановился. Он до крови закусил губу, сжал кулаки до побеления в костяшках, а затем двинулся рысью к храму, желая поскорее забыть слова Третьего. Красноглазый провожал удаляющегося ниндзя взглядом. Он провёл рукой по чистой странице дневника, прокрутил в ладони пишущий предмет. Ему действительно нужно отчитываться перед листком бумаги? Он уже и забыл, когда в последний раз держал ручку в руках. Так или иначе Третий начал запись: «Чистилище не было живописным местом. Точнее вообще никаким. Казалось, что ты где-то глубоко под землёй, в подземной пещере, однако свет так или иначе все равно откуда-то падал. Не было неба, не было солнца или звёзд, были только скалы бардовой, темно-малиновой окраски, огромные столбы, доходящие до своеобразного «потолка» со сталактитами и сталагмитами. Данный пейзаж не долго раздражал глаз тем, кто вёл праведную жизнь по типу: никогда не убивал, не крал, не желал жену ближнего своего и бла-бла-бла! Одна и та же песня! Суть заключается в том, что это никак не походило на что-то среднее между раем и адом. Скорее на второе. И это бесило меня. Я уже и забыл, сколько мы находимся в Чистилище. Там нет смены дня и ночи. Я понимал, что оказался там заслуженно, я многих положил, но свою человеческую сущность мне удалось сохранить лишь благодаря тому, что убивал я не очень хороших людей. Подобные истории были и с моими названными братьями. Мы не помним своих имён. В этом состоит наша отличительная черта. Новую жизнь мы можем начать лишь в Чистилище, но не в мире живых, ибо наши души не заслужили того, чтобы переродиться. Потому Первый предложил звать друг друга братьями, а Седьмую нашей сестрой. Глаза у нас всех похожи, лишь цвет радужки разниться. И всякий цвет обозначает грех, из-за которого каждый вынужден вечность пробыть в мире усопших. Глаза у Первого отливают розовым. Это цвет гордыни. Первый брат — наместник Чистилища, при жизни был католическим священником. Его руки в крови больше, чем у всех нас вместе взятых. Он был инквизитором, кто был против него — того постигала смерть. Это все, что нам о нем известно. Он не очень-то разговорчив. У Второго глаза оранжевые, это — чревоугодие. Прославился в мире живых тем, что был каннибалом. Цвет Четвёртого — желтый, жадность. Работал шерифом, скончался в тюрьме, посадили же его за взяточничество. Пятый брат — зависть, глаза у него зеленые. Увлекался магией вуду, за что и поплатился. Шестой — олицетворение похоти. Его радужка светиться синим. Всю свою жизнь посвятил блуду, а затем умер от тяжёлой болезни. И, наконец, Седьмая… Её грех — уныние. Никогда в её фиолетовых глазах я не мог увидеть искренние чувства. Она раздражала меня своей лицемерностью. Она всегда говорила, что с ней все хорошо, что нет причин для беспокойства, а сама ведь тайком обливалась слезами, вспоминая день своего самоубийства. Первый брат защищал нас на территории своей церкви, что была огорожена в мире усопших от других грешников, которые навсегда потеряли своё лицо. За это мы должны были время от времени защищать от нечисти врата жизни и смерти, что были неподалёку от убежища. Нашей обязанностью было следить за тем, чтобы они постоянно были закрыты, и никто не проходил сквозь них. Однако эта процедура была слишком утомительной для меня. Никто практически и не знал об этих вратах, да и к тому же у нечисти не было достаточно мозгов, чтобы пройти сквозь них. В тот самый роковой день ответственным за сохранность врат был я. И как на зло… за мной увязалась Седьмая. Она походила на маленькую неопытную девчонку. Одевалась как-то странно, больше косила под мальчишку из-за своей короткой стрижки и нелюбовью к юбкам и платьям. Попытки Седьмой стать ближе ко мне нервировали. Я никогда не любил лицемерных людей. Если человек не признается, что ему плохо, и говорит, что все в порядке, хотя на самом деле это не так, для меня это тоже лицемерие. Остальным братьям она нравилась. У меня даже складывалось ощущение, что их вообще не волнует, что же действительно творится у неё в голове. Возможно, я был довольно груб с Седьмой, потому что пережил предательство со стороны женщины, которую любил. Со стороны женщины, которая убила меня своими же руками, хоть я и посвятил ей всего себя, хоть я и пожертвовал ради неё своей душой и сердцем. Дело дошло до того, что я отвлёкся на Седьмую. Я обвинял её в постоянной лжи, говорил, как ненавижу и презираю её за это, хотя на деле сам оказался лжецом и лицемером. Я не ненавидел её и вовсе не презирал. Я просто не знал, как донести, как сильно переживаю за неё. Вместо того, чтобы следить за вратами, я высказывал оскорбления в адрес названной сестры, не замечая ничего вокруг… Я не заметил присутствие нечисти рядом, я не заметил, как Кураи Аядзава в облике тёмного духа приблизился к вратам, я не заметил, как он прошёл сквозь них и переместился в Мир живых. Он вышел на поверхность из-за моей халатности. И я тогда даже не подозревал, как моя оплошность понесёт за собой невообразимые последствия… Седьмая обещала не рассказывать братьям. Она всячески покрывала меня перед Первым и остальными, но, когда совесть меня уже окончательно замучила, я сам все рассказал. Я ждал наказания, но Первый явно был в тот момент заинтересован совсем не этим. Все больше и больше людей стали терять души, но они не попадали в Чистилище, их кто-то пожирал. Мое признание помогло пролить свет на ситуацию. Мы должны были уничтожить Аядзаву. А вместе с ним и его идеальный сосуд… то есть его сына. Благодаря нему он мог продержаться в мире живых, ведь они одной крови. Как только Кураи удалось заполучить первый фрагмент флейты, граница между миром живых и мертвых постепенно начала рушится. Я и Седьмая выбрались на поверхность сквозь трещину между мирами. Мы должны были отследить и уничтожить наследника Аядзавы и самого Кураи, пока остальные братья следили за порядком в Чистилище. И мы отправились на поиски, ища признаки демонической ауры по всему материку…»

***

Впервые за столь долгое время Накахара наконец-то выспался, его не бросало в пот и в жар, душа отзывалась теплом в груди. Все потому что всю ночь его обволакивала сиреневая успокаивающая аура Карасу. Он заснул рядом с ним. Его рука приобнимала синоби за талию, голова покоилась на плече ниндзя, правая же нога была закинута на его бедро, мантия практически полностью сползла с его плеч, а туника была чуть распахнута. Хару тихо посмеялся над любовью монаха нарушать его личное пространство, хотя об этом довольно странно говорить сейчас… после того, что было вчера. А что собственно было? Моменты прошлой ночи стали мелькать в голове ниндзя. Уголки его губ чуть приподнялись. Он начал поглаживать разноглазого юношу по пушистым чёрным волосам. Карасу что-то сладко простонал через сон. Накахара не хотел будить его раньше времени, поэтому незаметно попытался выбраться из тёплых объятий монаха. Синоби встал с кровати, натянул на плечи своё тёплое кимоно, но понял, что забыл перед этим свитер. Он начал искать его глазами по комнате, а потом с печалью вспомнил, что ему пришёл конец, поскольку нагината безвозвратно разорвала его. Ниндзя внезапно заметил, что боль в груди и вообще во всем теле прошла. Он аккуратно коснулся забинтованного места, но режущих ощущений не последовало. Каково было его удивление, когда он снял с себя бинты и обнаружил затянувшийся шрам. Кожа на том месте была чуть светлее и грубее, но казалось, что этому шраму уже много лет, не было даже намёка на кровь. — Хару… — томно тянет монах, потирая заспанные глаза. Он громко зазевал и поправил тунику вместе с мантией, крепче перевязав набедренный пояс. Карасу почувствовал холод после того, как Хару ловко вывернулся из его мертвой хватки, потому остаться незамеченным голубоглазому не удалось. — Хару, ты выздоровел! — улыбнулся монах, когда увидел, что от ранений синоби не осталось и следа. Карасу коснулся холодной ладонью обнаженной груди ниндзя, осторожно проводя пальцами по грубой коже, а затем по солнечному сплетению. Накахара почувствовал, как в том месте разлилось что-то тёплое, а затем переместилось к правому плечу. Плечо словно обожгло пламенем, которое походило на ауру монаха, и сладкими мурашками, как тогда ночью, распространилось по всему телу. Из груди последовал лёгкий свет от духа синоби. Накахара чувствовал себя полным сил и энергии. Он никогда ещё не ощущал такую лёгкость. — И душа твоя в порядке! — монах снова лучезарно улыбнулся и встретился глазами с Хару. Накахара внимательно разглядывал лицо монаха. Не издавал ни звука. Они были до неприличия близко друг к другу. Но, судя по всему, Хару это уже никак не смущало, в отличие от Карасу. Глаза монаха прошлись по оголенному торсу ниндзя, после чего его щеки тут же раскраснелись. Он поджал губы от смущения. Его рука на груди синоби начала предательски потеть, и разноглазый уже хотел убрать её и извиниться за непристойное поведение, но, как только он попытался отстраниться, Накахара обратно прижал его ближе к себе. Ниндзя большим пальцем поглаживал ладонь монаха, сам же юноша чувствовал, как сильно и быстро бьется сердце в груди синоби под его рукой, хоть с виду и нельзя было сказать, что тот волновался. Хару хотел что-то сказать, но сам не знал, что именно. В его взгляде читались нежность и доверие, и монах это чувствовал. Карасу тихо выдохнул и закрыл глаза. Теперь уже Накахара ощутил жар на щеках. Он не совсем понимал, что конкретно нужно делать в данной ситуации, но почему-то ему хотелось быть максимально близко к монаху, хотя дальше уже было некуда. Хару чувствовал его горячее дыхание, слышал, как сердце Карасу бьется так же сильно, как и его. — Как это понимать?! — вскрик Агаси у порога раздался словно гром среди ясного неба. Монах и синоби отпрянули друг от друга, ниндзя поспешил запахнуть потуже кимоно и крепко повязать ультрамариновым поясом. Карасу не удержался и даже упал с кровати, громко взвизгнув. Хару хотел было помочь ему, но разноглазый сам быстро вскочил на ноги. — Отец?! — не скрывал своего необычайного удивления монах, с выпученными глазами разглядывая настоятеля. — Что ты здесь делаешь?! Уже через пару секунд оба сидели перед Агаси на коленях, понурив головы, выслушивая возмущения в свой адрес. — Как вы посмели ослушаться меня?! Убежали из храма, даже не получив согласия с моей стороны! А больше всего меня разочаровал ты, юноша! — Агаси схватил Карасу за ухо, после чего тот взвыл от неприятной боли. — Ты хоть представляешь, как я переживал за тебя?! Сколько нервов было потрачено, пока я искал тебя! — Что с твоими волосами? — пропищал монах, жмурясь от неприятных ощущений. — Кстати… тебе так даже лучше! Ай-ай! Отец, больно! От слов воспитанника Агаси покраснел и коснулся своих укороченных локонов. Он снова вспомнил, с каким напором Ната обрезала их, а потом уже после всего взъерошивала, как когда-то в годы её с желтоглазым ранней юности. Тут Агаси снова нахмурился и ещё сильнее сжал нежную кожу монаха, от чего тот в отчаянии захныкал. Ухо разноглазого покраснело от напора настоятеля. Хару с сочувствием смотрел на Карасу, поджав губы, и почему-то его ухо тоже начало гореть, словно желтоглазый и его сейчас наказывал. Он хотел было заступиться за него, но Агаси, будто почувствовав это, сверкнул очами уже в сторону синоби. — А ты?! — он все ещё не отпускал сына, но это не помешало прописать другой рукой хороший щелбан ниндзя, от которого тот охнул и потёр лоб. — Я ещё понимаю Карасу… но ты-то Хару! Ты ведь старше и мудрее! Мог бы хотя бы из уважения ко мне проявить рассудительность! И что вы вообще делали в одной комнате?! Послушнику Небесного храма запрещено вести себя таким наглым образом!.. Я уже молчу о том, чтобы ночевать вместе! — теперь он прожигал глазами обоих. Карасу и Накахара встретились глазами, а затем тут же отвернулись от нахлынувшего на них смущения. Они покраснели до кончиков ушей. Все лицо Накахары горело. Действительно. Как он смог настолько потерять бдительность рядом с монахом? Ему не следовало поддаваться на его уловки. Хару должен был проявить сдержанность, как это и следует каждому ниндзя. Но вместо этого нарушил все границы приличия. Накахара соединил руки у груди и поклонился в пол настоятелю, показывая своё раскаяние. — Я виноват, — с горечью в голосе произносит он. — Я не должен был позволять себе подобные непристойности по отношению к вашему сыну. Это верх бесчестия… — Нет! Нет же! Хару! — хотел было запротестовать Карасу, но Агаси снова дернул юношу. После этого тот уже болезненно вскрикнул. — Никакого уважения ни к традициям, ни к старшим! От тебя, Хару, я такого никак не ожидал! Ты хоть понимаешь, насколько опорочил честь моего сына, забрав его с собой, да ещё и переночевав с ним под одной крышей! На одном ложе! О, небеса, это ж чистой воды позор! Что скажут люди?! — голос настоятеля дрожал. — Я вас… да я вас под замок посажу! — Никого ты не посадишь, — послышался хриплый голос Кейден со стороны двери. Все трое обернулись на источник звука. Рядом с вождём стояла Нат. Она была в тускло-зеленой футболке, в камуфляжных штанах и берцах, попивала какое-то недорогое пиво из железной банки, облокотившись на порог двери. Серая ушанка все так же скрывала от глаз окружающих алые перья доминанта. Она была без митенок в этот раз, и чистые запястья без намёков на узоры говорили об отсутствии помеченного. Черты её лица были расслаблены, она внимательно рассматривала желтоглазого мужчину с ног до головы, в глазах же Кейден читалось недоверие по отношению к настоятелю. Под воздействием взгляда найтоулов Агаси нехотя отпустил Карасу, тот с облегчением выдохнул. — О каких правилах приличия ты можешь говорить, когда сам недавно падал передо мной на колени и ползал в моих ногах? — Нат допила последние капли алкоголя, сжала до хруста банку, пока она не стала жалким подобием железки, и выкинула в близстоящую урну. Агаси тут же бросило в краску, и неистовый стыд в перемешку с раздражением появились на его лице. Карасу и Хару с удивлением смотрели сначала то на дочь вождя, то на мужчину. Что между ними успело произойти? На самом деле монах не ожидал, что после стольких лет разлуки доминант будет так холодна с настоятелем. Хотя её можно понять. А, может, он просто многое пропустил? — Агаси, позволю заметить, что ты совершенно потерял чувство совести и стыда, — брови Кейден выстроились домиком, на её переносице появилось больше морщинок. — Ты все ещё надеешься сбежать от последствий своих деяний? Ну, так я тебя расстрою: после того, как ты сам соизволил вернуться, ты самолично подписал себе приговор. Если ты окажешь содействие в поимке воскресшего основателя Ордена демонов, то я, так уж и быть, воспользуюсь своими полномочиями и прикажу не расстреливать тебя и даже не сажать в тюрьму за дезертирство. Однако обратный путь в Восточные земли для тебя раз и навсегда закрыт. Я найду должное применение твоим силам, чтобы тебе было чем зарабатывать на хлеб, однако делаю это только из любви к своей дочери. Тебе следует благодарить небеса за то, что такому как ты выпала удача встретиться с ней! Агаси с надеждой в глазах посмотрел на Нат. Доминант без особого энтузиазма держала с ним зрительный контакт, а затем, зевнув, отвернулась. На душе желтоглазого стали скрестись кошки. Наговорил ли он в тот день лишнего? Обидел ли он чем-то её? Его тревожный взгляд затем перешёл на Кейден. — Моему сыну нельзя здесь находиться! Он должен вернуться домой, иначе– — Послушай меня, товарищ, — грубая рука женщины встряхнула плечо желтоглазого. — Рано или поздно наступает время, когда родителям приходиться отпустить своих детей. Однажды они сами сочтут нужным вернуться домой, чтобы доказать свою любовь, — она посмотрела на Карасу через плечо Агаси. — Твой сын уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно решать, как ему жить. Мужчина чувствовал себя неопытным мальчишкой, которого отчитывали за очередную оплошность. Агаси с особым переживанием разглядывал лицо сына, а тот проницательно смотрел на него в ответ. Желание получить одобрение и понимание со стороны отца было настолько неистовым для Карасу, что он в надежде скрестил пальцы. И настоятель послушно выдыхает, не смея все-таки противиться собственному желанию быть всегда на стороне своего мальчика. Тимур то и дело проводил кончиками пальцев по узорам на своей руке. Неприятный разговор с Чарли прошлой ночью не давал младшему Сталь покоя. Браун не отвечал на звонки да и по телевизору не светился. У найтоула было плохое предчувствие. Он прошёл в гостиную. Блейк дремал на коленях жены, его раны давно исчезли под воздействием обмена энергией с Шекер, но супруги все равно не решались отходить друг от друга надолго. — Ты должен проведать его, — тихо говорит Шекер брату. На это младший Сталь фыркает. Он ведь ещё ничего сказать не успел, откуда она только знает, о чем он думает? — Он не нуждается во мне, — пожимает плечами андрогин. — Он сделал свой выбор. — Наши люди доложили, что на территории Запада нашли тела людей, чьи души тоже были поглощены, — в гостиную вошла Нат. В её руках было много документов, она передала их брату. — Если Кураи найдёт вторую часть свирели раньше нас, то он снова сможет призывать нечисть. — Ты должен поговорить с Чарли, — Шекер заглянула в глаза Тимура. — Полети вперёд, остальные догонят тебя. Сейчас тяжело пробраться через границу всей толпой. Почему не наладишь с ним связь? — она кивнула на узоры на руках брата. — Думаешь, я не пытался? — он натянул обратно свои длинные перчатки без пальцев. — Он словно отвергает меня. К тому же он слепой, какой смысл пытаться увидеть что-то его глазами, если он не способен что-то видеть… — Брат, даже я без помеченного знаю, что это не просто способность видеть его глазами, но чувствовать мир от его лица, — Нат накинула на себя своё коричневое пальто. — Ты просто обижен на него и не желаешь войти в его положение. Он доверял тебе, Тимур. — Теперь вы хотите сказать, что я виноват?! — у младшего Сталь сдавали нервы. Его родные сёстры внезапно встали на сторону Чарли, который уже как двадцать четыре часа не подавал найтоулу каких-либо признаков жизни. В комнату ворвалась Кейден. Она оценивающе взглянула на сына. — Ты почему ещё здесь? — она прохрипела это с наигранным удивлением. Тимур что-то прорычал себе под нос. После чего двинулся к выходу. От громкого хлопка дверью Блейк дёрнулся, но Шекер его успокаивающе погладила по голове. Доминанты немного помолчали. — Ты слишком строга к нему, мам, — решилась высказаться гадалка, после чего со стороны женщины послышался тихий смешок. — Он — будущий вождь, девочки. Пусть не расслабляется. Западные республики славились высоким уровнем технологического прогресса. На улицах этой страны по вечерам всегда горят неоновые вывески, люди куда-то торопятся, не отрываясь от своих смартфонов. Нет у здешних жителей магических способностей, но они очень умны. Все новейшие достижения науки и техники были разработаны здесь. Высокие многоэтажные небоскребы блещут под лучами солнца, здесь никогда не утихает музыка. И хоть уровень преступности довольно высок, у граждан этой страны есть невероятный спектр прав и свобод. Нет каких-либо ограничений в способах самовыражения. Многим поведение этих людей кажется вульгарным, но западники не особо обращают внимание на мнение стран дикого Востока или загнанного Севера. Тимур прожил в этом чуждом ему когда-то мире более пяти лет. На президента Западных республик стали слишком часто покушаться представители мафиозных организаций, Браун не особо пытался сопротивляться, жизнь его, честно говоря, достала. И, возможно, он бы уже давно спал в сырой земле, если б не представлял такую высокую ценность для своего государства. Именно ему удалось поднять Запад с колен после экономического кризиса, что сразу же нагрянул после войны, именно благодаря его аналитическому уму и предпринимательским способностям Западные республики — это ядро передовых технологий. Браун никому не доверял, и это было на руку Кейден. Только с ее семьёй Чарли чаще всего контактировал, тогда ей и пришло на ум послать в качестве защитника сына. Сталь выполнял приказы беспрекословно, но один он все-таки нарушил — не сближаться с Брауном. После этого мать и стала более строго обращаться с ним. Чарли раскрыл ему глаза. Он рассказал, как работает пропаганда в Северных краях, в чем заключаются недостатки командной экономики, что жизнь могла бы быть совершенно другой, если б произошла смена политического режима. Но Тимур плевать хотел сейчас на политику, на пропаганду или вообще на что-либо, его мысли были заняты лишь одним — Чарли. Сталь ускорил шаг. Адреналин поднялся в крови, но найтоул не знал хватит ли его, чтобы вызвать крылья. Он слишком долго не чувствовал запах своего помеченного и не пил его крови. Узоры на руках горели и побуждали поторопиться. Паника накрыла парня уже на пороге в кабинет президента. Ибо Хантер лежал там без сознания. Во всем здании царила угнетающая тишина. Ни охраны, ни персонала. Что вообще произошло? Хару и остальные вряд ли доберутся в скором времени. Ему придётся справляться самому. Тимур встряхивает мужчину за плечи, но тот не реагирует. — Хантер, что с тобой? Где Чарли?! — он даёт пару пощёчин мужчине, пытается заглянуть в его глаза, но потом с ужасом осознаёт, что они полностью почернели. Признак отсутствия души. — Черт! Сердце начинает отбивать бешенный ритм. Тимур зовёт его. Он бегает по всем кабинетам и пытается найти хотя бы кого-то, кто уцелел. По дороге ему все больше встречались тела людей, что без сил лежали на земле. Без душ. Они все без душ. Сталь закрывает глаза, срывает со своих рук перчатки, касается узоров, но не останавливается. Он чувствует холод вокруг. Найтоул доверяется инстинктам, на некоторое время останавливается на перепутьях коридоров, а затем резко сворачивает и спускается куда-то вниз. Все ниже и ниже. — Чарли! — кричит Тимур, когда наконец-то видит до боли в груди знакомый силуэт. Они в подвале. Бронированные стены здесь славились своей звукоизоляцией. Огромные железные врата медленно открывались перед президентом, после того, как тот коснулся сканера отпечатка руки. Система защиты дала добро и открывала проход в хранилище. Метка на правом запястье рыжего мужчины то и дело светилась, чувствуя приближение Тимура. Чарли был одет в чёрный пиджак и брюки, на нем красовалась белоснежная рубашка, галстук, и тёмные очки отражали бликами от ламп накаливания. Браун сначала с непониманием оглянулся, словно не понимал, кто его зовёт, но Сталь не обратил на это внимание. Он тот час подбежал к нему и крепко сжал в своих объятиях. Мужчина опешил и что-то неразборчиво охнул, но не спешил отвечать северянину на ласку. — Я так переживал за тебя, — с облегчением вздохнул парень и уткнулся носом в шею Брауну. Он глубоко вдохнул, желая прочувствовать своего помеченного, но… резкий запах гнили внезапно заставил его отпрянуть. — Что это… что за запах? — О, маленький вождь пришёл навестить меня? Это… неожиданно. В моем расписании не было встречи с тобой, — Браун снова повернулся в сторону открывшихся врат и прошёл внутрь хранилища. На самом высоком пьедестале среди остальных засекреченных архивов виднелась вторая часть свирели. Что-то здесь было не так. От Чарли… не пахло Чарли, наверху лежало полно обездушенных тел, а он ничего из этого не заметил? Но там настоящий погром! И как он только что его назвал? «Маленький вождь»? — Твоя охрана и весь персонал… они… — Да, лишь мне удалось уцелеть, — Браун аккуратно берет в руки свирель. — Потому мне и необходимо перепрятать это в более безопасное место. Чарли хотел было уже убрать артефакт в свой внутренний карман, как Сталь резко схватил его за запястье, из-за чего рыжий выронил свирель из рук, и она покатилась ближе к выходу. Брови Брауна нахмурились. — Что ты себе позволяешь, наглый мальчишка?! — прошипел не своим голосом слепой. — Где твоя трость? — голос парня стал хриплым, он сильно сжимал руку, на которой красовалась оставленная когда-то им метка. Она горела и пульсировала, светилась, он чувствовал, как душа западника просит о помощи. — Какая ещё трость?! Что ты мелишь?! — Браун пытался вырвать руку из хватки северянина, он чувствовал, как запястье начинает гореть. — Трость для слепых, которую я подарил тебе, — его голос эхом прошёлся по залу. Со стороны рыжего послышался раздражённый рык. — Но откуда тебе знать об этом, Аядзава? Тёмные очки Брауна слетают с его лица, как только младший Сталь даёт ему хороший удар по лицу. Взору найтоула предстают демонические глаза Аядзавы. Он смеётся. — Нравится тебе бить своего помеченного? — странная ухмылка появляется на его лице. Тимура откидывает в сторону, он врезается в стену. Сталь достаёт было из сапога свой охотничий нож, но демон наступает на его руку, заставляя выпустить орудие. — Сосуд из него так себе! Ни маны, ни физической силы! К чему тебе прожигать остатки своих дней с никчемным инвалидом?! Зверский рык вырывается из глотки северянина. Аядзава впивается пальцами в грудь найтоула, из-за чего тот вскрикивает от нарастающей боли в душе. Другая рука демона хватает выпавший из рук Тимура нож. — Просто сдайся, — самодовольная улыбка растягивается на его губах. — Чарли… — шепчет Сталь, чувствуя, как душа до боли сжимается в груди под воздействием силы Кураи. — …Признай, что вы оба — никчемные отбросы, — его рука сильно сжимает рукоятку ножа, — и я победил. — Чарли, я люблю тебя… Рука наносит глубокий удар лезвием. Из раны начинает хлестать кровь в перемешку со скверной. Истошный крик проносится по всему хранилищу и дальше по коридорам. Судорожный кашель вырывается из уст Брауна, он отхаркивает эту чёрную гадость, как только с душераздирающим криком Кураи чёрным дымом выходит из его тела. — Глупец! — Кураи злобно рычит. — Решился сам себя убить и погубить нас обоих?! Мерзавец! Он никак не ожидал, что у западника будет такая могучая сила воли, что он в последний момент переключит контроль на себя и вместо того, чтобы ранить найтоула, вонзит нож в своё же тело, тем самым во много раз ослабив демона. Ещё один подобный удар освещенным оружием, и Аядзава вновь переместится в Мир усопших. Кураи тенью телепортируется к свирели, хватая её и скрываясь где-то в глубине коридоров. Грудь Чарли часто вздымается, он начинает елозить, пытаясь встать, но Тимур не позволяет ему, прижимая к себе. — Иди за ним! Я буду в порядке! Отпусти! — Чарли шипит через боль, руки младшего Сталь сильнее прижимают его рану, — Он ведь уйдёт! Ты нас всех убьешь, идиот! Оставь меня! Но Тимур его не слушал. Он тихо шептал нужное заклинание, чтобы западник не погиб от потери крови. Сталь выбрал Чарли, потому что знает, что он никогда не причинит ему вреда, потому что душа этого человека принадлежит только ему и никому другому, потому что Браун лучше убьёт себя, чем причинит боль северянину. Черноволосый прижимался своим лбом ко лбу рыжего, он слушал, как тот громко дышит, говорил ему слова утешения, на что Чарли матерился в его сторону, обвиняя найтоула в том, что Кураи удалось сбежать со свирелью. Тимур благодарил всех богов на свете, что с его помеченным все в порядке. Он осторожно кусает мужчину за запястья, начиная обмениваться с ним энергией. Нужно предупредить остальных. Срочно. Шэд внимательно осматривал тела поглощённых. Оками в обличии волка с навостренными ушами обследовала территорию и часто останавливалась, осматриваясь вокруг. Нападение произошло прямо у границ в зеленой зоне. Здесь довольно безлюдно, тут находиться какая-то военная база, но было видно, что Кураи уже нашёл, что ему было нужно. Вокруг было тихо. Даже слишком. Птицы не пели. Огромные ветви елей закрывали проход для солнечных лучей, из-за чего вся территория базы была погружена в прохладную тень. Карасу не отходил от Хару. Синоби заметил это. — Ты нервничаешь, — прозвучало больше как утверждение, чем вопрос. На это монах смущённо отвёл взгляд. Хару немного помедлил, а затем аккуратно взял юношу за руку. Тепло снова отозвалось в правом плече и разлилось по всему телу. Приятно, — Что не так? — Я чувствую, что за нами следят, — Карасу начал оглядываться вокруг. Разноглазый с подозрением разглядывал чересчур пышные кроны деревьев. Юноша прижался к груди ниндзя, пытаясь спрятаться от неприятных мыслей. Странное поле витало вокруг этого места. Не здешнее. Не человеческое. — Я рядом и остальные тоже. Тебе нечего бояться, — попытался подбодрить его синоби, на что Карасу грустно улыбнулся. Агаси наблюдал за этими двумя. У него тоже было плохое предчувствие. Осознание того, что Хару и Карасу сблизились, до глубины души радовало мужчину, но что-то ему все равно не давало покоя. Что-то во всем этом было неправильным. — Ты сказал ему? — этот вопрос был задан неожиданно. Агаси дёрнулся и встретился глазами с найтоулом. Она выглядела уставшей. Руки доминанта были скрещены на груди. Нат была им недовольна, что можно понять. — Ты злишься на меня? — мужчина подошёл к ней и хотел было прикоснуться, но она отстранилась и не дала ему это сделать. «Почему? Почему ты так жестока ко мне?» — крутилось у него в голове, хотя он совершенно понимал почему. — Мое мнение не важно. Ты должен ему рассказать, — её хриплый бас заставлял желтоглазого каждый раз содрогаться. — Лучше это сделаешь ты, чем кто-либо другой. — Я сомневаюсь, что смогу набраться смелости сказать ему об этом, — Агаси со всей болью в глазах смотрит на Нат, желая найти хоть каплю понимания, но находит лишь отчуждение. — Ната, это разобьёт ему сердце. — Да что ты знаешь о разбитых сердцах?! — она оскалилась, показав свои острые клыки. — Скажи ему! Скажи ему правду! Хару и Карасу перевели взгляд на ругающихся Нат и Агаси. Оками начала тщательно что-то вынюхивать и побежала вглубь хвойного леса, как вдруг послышался её жалобный скулёж. Шэд встрепенулся. Он начал звать супругу. — Что ты должен мне рассказать? — Карасу с озадаченным видом начал разглядывать настоятеля. — То что ты сын самого дьявола! По округе разносится рычание Оками. Волчица была поймана в толстые цепи, она пыталась сопротивляться им, но мана, излучавшая от них, не позволяла ей выбраться. Глаза Шэда расширились. Хару уже вытащил свой меч и собирался нанести удар по незваному гостю, но… — Acedia, — этот шёпот вызвал у всех присутствующих неимоверную слабость во всем теле. Меч выпал из рук ниндзя, все упали на колени и не смогли подавить в себе внезапный приступ плача. Слезы заволакивали все вокруг и без остановки стекали по щекам. Оками ещё сильнее заскулила и от воздействия сильного заклинания перевоплотилась обратно в человека. Шэд потянулся к супруге и прижал её к своей груди, закрывая собой. Из тени показалось два силуэта. Девушка, одетая в темно-синюю толстовку, чьи ноги были полностью перебинтованы, а руки в скандинавских иероглифах, шептала те самые зловещие заклинания, из-за которых все присутствующие потеряли силу даже взять в руки оружие. Рядом с ней стоял парень в черно-белом свитшоте, в его руках были камы и цепи, которыми он удерживал волчицу. Карасу с беспокойством осмотрел своих соратников, ему единственному удалось более или менее противиться магии девушки. — Прекратите… прекратите! — просит монах, вставая на ноги. — Его сын, — шепчет девушка, зачарованно разглядывая юношу. — Эджи, он правда — демон. Из-за него Аядзава до сих пор держится здесь. — С такими у нас разговор короткий, — безумная улыбка появляется на лице Третьего. — Начинай, Седьмая. Фиолетовоглазая начинает шептать что-то на латинском, из-за чего у Карасу раскалывается голова. Монах падает на колени и кричит. Такой странной боли он никогда ещё не испытывал. Тело бросает в жар, а затем в холод. Сильное головокружение вызывает тошноту. Он просит остановиться. Но девушка продолжает шептать молитву на латинском, а Третий подходит к нему, замахиваясь своей камой. — Не трогайте его, прошу вас… не трогайте, — Агаси не мог противиться воздействию заклинания, он с ужасом в глазах наблюдал за тем, как Третий брат грубо хватает юношу на его короткие волосы и собирается перерезать ему горло. — Не смей! — Хару собирает последние силы, что у него есть, правое плечо обжигает огнём, и этого ему достаточно для того, чтобы вновь взять меч в руки. — Отпусти его! Грешники отлетают в сторону, как только их отталкивает энергетическая волна от меча ниндзя. Хару оказывается рядом с юношей и чувствует необычайное облегчение, когда у него получается коснуться его. Теперь все хорошо. — У него есть coniugis, — с опаской и некой печалью произносит фиолетоглазая, хватая Третьего за руку. — Это ничего не меняет, — с раздражением шипит красноглазый, собираясь уже направиться к Карасу, но Седьмая его снова останавливает. — Ещё как меняет! — девушка преграждает ему дорогу. — Мы не знали, что у него есть возлюбленный! Мы не можем его убить! — Кто вы такие? — злобно прорычала Нат, прожигая взглядом обоих. И как бы Третьему брату не хотелось влезать в разговор со своими потенциальными жертвами, Седьмая вынудила его. Они сказали, что являются хранителями Чистилища, что в какой-то мере возвращение Кураи в Мир живых — это их вина и что причина, по которой Аядзаве ещё удаётся поддерживать связь с этой реальностью, это — Карасу. Агаси встрепенулся. Все-таки Нат была права. Лучше бы это он рассказал монаху правду… — Я не демон, — уверенно произносит юноша, но в глазах его читается растерянность. Ветер начал подниматься, ветви деревьев все больше качаться под его напором. Тучи собирались на небе. Большая стая ворон внезапно полетела прочь из леса. — Демон чистой воды, — Третий ухмыляется, и его взгляд падает на Хару. — Я уже отсюда чую, как этот паренёк с мечом пропах тобой. Ты даже уже успел на нем клеймо своё оставить. Тревожность промелькнула в глазах монаха. Плечо синоби начало гореть. Он коснулся этого горячего места и почувствовал от него внезапный прилив энергии прямо как… от ауры Карасу. Накахара приспустил рукав своего кимоно, и испуг появился на его лице, когда он увидел на нем имя монаха, что было написано в виде иероглифов, на которых общались в клане Хару. В ту ночь Карасу укусил его, тем самым оставив на теле синоби свою метку. Она начала отливать сиреневым светом, обжигать, подавая знаки о том, что хозяин клейма испытывает страх. И как он сразу после пробуждения не заметил ее? — Ты пометил меня?! — опешил Хару, поправляя рукав одеяния. — Зачем ты это сделал?! — Так твоя душа будет в безопасности, — попытался уверить его юноша. Меньше всего он сейчас хотел потерять расположение синоби. — Кураи не сможет её поглотить, потому что… — Потому что твоя душа тебе больше не принадлежит, — закончил за него красноглазый. — Он сделал тебя своей собственностью! Поздравляю! Он просто захотел спасти свою шкуру. Теперь пока живёшь ты, — он указал на Хару, а затем перевёл взгляд на монаха, — будет жить и он. — Нет! Я не демон! Я не делал это в личных целях! Отец! — Карасу с надеждой посмотрел на Агаси, но взгляд у того был потускневший. — Отец, мама ведь была с тобой! Скажи, что они ошибаются! — Я встретил Косако, когда она была уже беременна тобой, — Агаси произнёс это тихо, но так, чтобы юноша его услышал. Разноглазый не мог поверить своим ушам. — Ты был рождён именно в тот год, когда Кураи поджидала смерть от клана Хару. Я обещал твоей матери, что позабочусь о тебе, когда её не станет… — И ты столько лет врал мне?! Негодование закралось в душу юноши. Он не хотел до последнего признавать, что является сыном тирана. Все это время человек, которому он доверял всю свою жизнь, врал ему, утаивал от него его происхождение. Он сохранил монаху жизнь и тем самым подписал приговор не только самому Карасу, но и всем, кто страдает от деспотизма Кураи. Демон на свободе, и его никак не удаётся победить именно из-за того, что Агаси позволил сделать рождение разноглазого мальчика возможным. Он не позволил синоби убить наложницу императора, что вынашивала в себе наследника основателя Ордена демонов. Карасу внезапно возненавидел себя и своё существование. Он был в отчаянии. — Я хотел защитить тебя! Я полюбил тебя, как родного, дитя мое! Сразу, как только увидел! — Агаси начал подходить к своему приемышу. Карасу его не слышал. Метка на плече Накахары стала больно обжигать, в груди все сжалось. Хару коснулся грудной клетки, а затем плеча, разделяя боль юноши. От разноглазого начало исходить тёмное сияние, не то, которое было когда-то… оно было зловещим. — Ты снова врешь мне! — в беспамятстве кричит монах, не отрывая своих пустых глаз от человека, которого он совсем недавно звал отцом. — Ты никогда не любил меня! Я не верю ни одному твоему слову! — Карасу! — в испуге кричит Шэд, не узнавая друга. — Как ты можешь такое говорить?! — Братик… — всхлипнула Оками, когда она начала чувствовать, как сильно давит аура монаха на окружение. — Если ты правда любил меня, то почему прятал все это время?! — он внезапно оказался практически вплотную с Агаси, мужчина не двигался. Он закрыл глаза. — Просто признайся, что боишься меня! И внезапно что-то идёт не так. Карасу понятия не имеет, как он это сделал, зачем он это сделал, но в следующее мгновение Нат уже корчится от боли, после того, как она закрыла желтоглазого своим телом от внезапной вспышки радиации от ауры юноши. Её душа рвётся из тела, доминант кричит. Агаси что-то говорит ей, по его щекам начинают стекать слезы. Мужчина прижимает свои руки к ее груди, белое сияние исходит от ладоней, он не позволяет ей умереть. Шэд не двигается, он с искренним испугом в глазах смотрит на монаха, прижимая к себе рыдающую от страха девочку-оборотня. Карасу качает головой. Он смотрит на то, что натворил, на своих друзей, на Хару. Накахара таращится на него так, будто перед ним стоит чужой человек, словно это не тот юноша, от которого он совсем недавно принимал объятия и поцелуи. Как бы это не было прискорбно для Карасу, меч синоби был направлен сейчас именно на него. Деревья один за другим мелькают перед глазами монаха. Ещё никогда он так быстро никуда не бежал. Как же ему сейчас страшно. Что он наделал? Как только что озвученная истина смогла так кардинально изменить его? Он бы никогда не поднял руку на отца или на кого-либо ещё из своих близких. Так как же он допустил такое? Вместо того, чтобы помочь отцу, пусть и не родному, спасти Нат от потери души, он развернулся и убежал прочь. Как он после этого посмотрит в глаза друзей своего детства? Как он посмотрит в глаза Хару? Человеку, которому клялся в верности и любви? Он уже ничего не понимал. Он ничего не видел из-за пелены слез. А ноги его не останавливались. Он все дальше убегал вглубь леса, его даже телепортировало ещё дальше, пока он все-таки не выбился из сил и не упал на землю. Некоторое время монах не шевелился, лежал на сырых листьях от накрапывающего дождя. Вдалеке послышался гром, где-то там же сверкнула гроза. Беззвучный крик сорвался с губ юноши. Его лицо выражало истинную горечь и печаль. Он больше не сдерживал своих рыданий. Все, что он знал о себе было ложью. У него нет теперь ни семьи, ни товарищей, ни дома. Он совершенно один. — Мое бедное дитя, — слышится над самым ухом, от чего Карасу вздрагивает, а затем вскрикивает, видя перед собой мужчину с похожими как у него глазами. Было видно, что он — дух, очертания его были размыты, но не было помех для того, чтобы разглядеть его слегка покрытое морщинами лицо, его чёрные длинные локоны, собранные в высокий хвост. — Мы оба отвергнуты теми, кому когда-то доверяли свою жизнь. Теперь мы есть только друг у друга. — Ты! — в гневе кричит монах, после чего вскакивает на ноги. Сиреневая аура тут же охватывает тело юноши. Кураи дивится силе, исходящей от него. — Ты! Это все из-за тебя! Ты причинял боль невинным людям! — Невинным? — в изумлении говорит Аядзава. — Они хотели убить меня! Я должен был защищаться! Иначе они бы согнали меня в преисподнюю! — Тебе там самое место! — шипит Карасу, в его руках начинают собираться руны. Он готов защищаться, но император лишь с удивлением в глазах смотрит на него и ничего не делает. — Почему ты не нападаешь? — Я искал тебя не для того, чтобы убить! — засмеялся мужчина и по-доброму посмотрел в глаза монаха. — Как только я узнал, что мой наследник жив… ты не представляешь, как я обрадовался! — он нежно погладил разноглазого мальчишку по щеке. — Ребёнок от моей любимой Косако остался в живых! Ты — самое лучшее, что она успела подарить мне, перед тем как отойти в мир иной. — Ты знал мою маму? — аура монаха ослабла при упоминании матери. — Я любил твою маму! И все ещё люблю её! — он взял юношу за плечи, после чего его магическое поле окончательно ослабло. — Ведь именно так и появляются семьи! Два человека влюбляются друг в друга, они вместе заводят детей, но… меня предали и навсегда разделили с теми, кем я дорожил всю свою жизнь: с тобой и твоей мамой. — Ты пытался убить меня и моих друзей! — Карасу отпрянул от Аядзавы, все ещё с недоверием смотря на него. — Мне рассказывали о том, какие мучения ты нёс людям во времена войны! — Я не узнал тебя! — с сочувствием проговаривает Кураи. — Как только я увидел синоби из того клана, больше не мог держать себя в руках! Я ничего и никого не видел! Не мог понять, что ты — это ты! Его люди предали меня, и он намеревается отомстить, хотя это они сами виноваты в произошедшем! — мужчина выровнялся, скрестил руки на своей груди. — Это они вонзили мне нож в спину! Они решили, что от моей смерти жизнь на территории Восточных земель станет лучше! И что же? Разруха! Полная анархия! Куда делось было величие моей империи?! Я не спорю, что война — это страшное время, но для укрепления авторитета своего государства я должен был принимать отчаянные меры! Порой даже проявлять жестокость, но все это было во благо моего народа! И чем он мне отплатил?! Почему-то Карасу хотелось прислушаться к нему. Он слишком хорошо располагал к себе да и разговаривал вполне адекватно. Настолько, что монах начал ему верить. — Единственное, что меня действительно радует так это то, что ты наконец-то со мной, мальчик мой, — добрая, нежная улыбка появляется на лице мужчины. Он протягивает юноше свою руку, и разноглазый аккуратно берётся за неё. — Мы снова вместе, и ничто нам не угрожает. Я готов выполнить любое твоё желание, чтобы мы стали крепкой сплочённой семьёй, как этого хотела Косако. — Ты правда сделаешь то, что я попрошу? — надежда засветилась в глазах юноши, и это был для Кураи «зелёный свет». — Все, что угодно, — снова по-доброму улыбается он. — Правда… без сосуда я абсолютно бесполезен. Если б ты впустил меня в своё тело, твоя магия соединилась бы с моей, и сила бы возросла в разы. Я б воплотил все твои мечты в жизнь. — Ты вернёшь все души, которые поглотил, их обладателям, в том числе и души клана Накахара, вылечишь Нат от повреждения ее духа и больше никогда не воспользуешься знаниями Ордена демонов, — Карасу протянул Кураи свою раскрытую ладонь. — Безусловно, — произносит он, но на самом деле ничего не услышал из перечисленного сыном. Они пожимают руки, и чёрный дым целиком и полностью обволакивает тело юноши. Страшный смех Аядзавы разносится по всей округе. Энергия неимоверной силы витает вокруг демона. — Наконец-то! Идеальный сосуд! — нервный смех вырывается из глотки Кураи. Он подбегает к реке, что текла неподалёку. Мужчина начал крутиться, рассматривая себя в отражении, любуясь новым телом. — Как будто родное! О, небеса! Неужели! — он призвал две части свирели, что сумел добыть такими неимоверными усилиями, и соединил их вместе. Место разлома начало светиться сиреневым, пока в конце концов не исчезло, и свирель вновь не приняла свой первозданный облик. — Наивный мальчишка, — хихикает он, качая головой, а затем поднося свирель к своим губам. В следующее мгновение музыка духового инструмента разносится по лесу и дальше за его пределы. Граница между миром живых и мертвых окончательно разрывается на части. Оскверненные души погибших воинов Кураи отзываются на зов своего хозяина…