По трещинам запахов

Мы друг для друга давно стали как зеркала.

Видеть тебя и всё чаще себя узнавать,

Нитью незримой нас намертво сшила игла,

Так больно когда города нас хотят разорвать.

Подвал сырой, пахнет чем-то тухлым, а острое сено впивается в голые пятки, когда дверь позади зловеще захлопывается, толкнув Олежу дальше — он делает парочку шагов и замирает, прислушиваясь к звукам этого темного помещения, в котором бывает уже не первый раз. Наверное, воспиталкам нужно придумать для шестилетнего Волкова другое наказание, ведь «посиди в подвале, подумай над своим поведением» было страшной пыткой только в первый раз, а потом это место превратилось в нечто родное и спокойное. Тут нет мальчишек, так нарывающихся на драку — Олежа смотрит на костяшки правой руки и все еще чувствует на них кровь, свою или чужую — нет альф, пытающихся доказать, кто из них тут самый главный вожак «стаи»… только маленький Олежа и его собственные мысли. Или не только он? Ноздри невольно начинают трепетать, уловив чужой запах — в почти кромешной темноте, разбавляемой только светом из единственного окна под потолком, разглядеть еще одного человека трудно, однако острое обоняние, которым Олежа всегда гордился, обрисовывает невысокий силуэт ребенка почти такого же возраста. Осторожно Олежа делает шаг вперед, вдыхая поглубже — пахнет гарью, которая тут же окучивает легкие тяжелым пеплом, свежей древесиной, каким-то терпким напитком; Волков мог бы сравнить это с алкоголем, но никогда его не пробовал, поэтому просто осторожно ступает вперед по направлению этого человека. Тонкий, едва чувствующийся аромат указывает на то, что перед ним омега. — Нанюхался? — вдруг спрашивает этот самый омега, дернувшись. Глаза, кое-как привыкшие к темноте, видят активно шевеление на полу, и руки Олежи невольно сжимаются в кулаки на всякий случай — вдруг придется драться? — пока он думает, что обиженно-детский высокий голосок этого человека довольно приятен, несмотря на резкие грубые нотки. — Привет, — невпопад выдавливает он в ответ, подходя ближе. — Тебя почему сюда отправили? — Люську заставил плакать, — кратко отвечает тот таким образом, что становится ясно: он не настроен на долгие беседы. Олег выходит на крохотный квадратик света, чьи лучи едва ли светят из высокого окна, и садится прямо на него, поджав колени и всматриваясь в говорящую темноту. Тот самый запах усиливается и кажется приятным. Неопасным. — Начал объяснять ей, что альфы делают с омегами, и она не смогла стерпеть такого ужаса. Бедняжка. Сколько же ей придется вынести в будущем. Олежа чуть смущается, теперь разглядывая свои коленки. Он что-то слышал о различиях альф и омег, даже чувствовал — по тонкому-тонкому запаху — но подробностей не знал. Только шуточки старших детей и их двусмысленные намеки являлись единственным источником информации, а у воспитателей в детдоме эта тема почему-то табуировалась — для себя Олежа решил, что это нечто «взрослое», не для детей, совсем как поцелуи в фильмах, при которых воспитатели тут же говорят воспитанникам закрыть глаза. — Откуда ты знаешь что-то об этом? — Это я из книги вычитал, — с оттенком гордости выдыхает темнота — все-таки омега выходить из своего тенистого укрытия не собирается. — Пробрался ночью в библиотеку и стащил пару томиков. Еще одна причина, по которой я здесь — Люська нажаловалась, что это я книги из библиотеки ворую. Ябеда-корябеда! — Дашь мне почитать? — заинтересованно спрашивает Волков. Раз он тут не один, можно развлечь себя беседой с этим непонятным мальчишкой, которого он раньше вроде бы не встречал. — Не дам, — вдруг упрямится тот, сердито засопев, — я с альфами не общаюсь и не дружу! — Это еще почему? — изумляется Олежа, чувствуя долю обиды. — Потому что я знаю, что у вас на уме. В книге прочитал. Несправедливо это все. — И что же у нас на уме? — совсем растерявшись, любопытствует он, действительно не понимая, что такое может быть в голове у всех альф, если он сам об этом не подозревает. — Очень страшные вещи! — Омега вдруг выпрыгивает вперед — Волков даже назад отклоняется, потому что лицо в обрамлении рыжих волос находится совсем близко, а синие глаза злющие-презлющие, недовольные. — Надругаться над нами хотите! Детей хотите! Я вот не хочу, чтобы меня кто-то трогал! Не хочу обязательно становится чьим-то омегой и терпеть все это! Олежа выслушивает эту яростную тираду совсем непонимающе, да и не стараясь вникнуть в смысл этих слов — он рассматривает это хрупкое гладкое личико, бледное и лишь чуть-чуть румяное от гнева, из-за чего синющие глаза как сапфиры блестят на неярком свету солнца. Омега худой, прячущий эту свою слабость под объемным фиолетовым свитером и жутко вкусно пахнущий; Олежа не испытывает щенячьего восторга от этого аромата, как это описывалось в каком-то фильме, но он ему определенно нравится. — Я не хочу никаких детей. И надругаться, чего бы это не значило, над тобой не хочу, — стараясь звучать как можно убедительнее, говорит он, по-доброму глядя на омегу. Тот, кажется, теряется и даже смущается от такого взгляда — румянец на его щеках становится ярче. — Может, мы все-таки сможем дружить? — Это ты пока не хочешь, — бубнит под нос, — а вырастешь — еще как захочешь! Знаю я вас, альф… вы не можете просто дружить с нами. — Не захочу, — упрямо заявляет Олежа уже не потому, что правда верит в это, а потому что хочется переубедить этого рыжее недоразумение во что бы то ни стало, — точно не захочу. Могу на мизинчиках поклясться! Омега, плюхнувшись на пол в метре от Олежи, вновь сердито сопит отчего-то. «Может, его обидел какой-то альфа, раз он так на меня реагирует», думает он, стараясь не разглядывать собеседника слишком пристально и точно его не смущать. — Честно не будешь? — все-таки капитулирует омега, протянув свой оттопыренный мизинчик. Олежа тут же переплетает его со своим пальцем, ни секунды не раздумывая. — Обещаешь, что никогда в меня не влюбишься и не захочешь что-то со мной сделать? — Обещаю, — чуть удивленно кивает Волков, думая, при чем тут влюбленность. — А ты… ты тоже обещаешь? — не подумав, зачем-то спрашивает. — Клянусь, — слегка надменно отвечает омега, фыркнув. — Мне все равно твой запах совсем не нравится, да и мои убеждения не позволят быть с альфой. — А чем я пахну? — Олежа честно не понимает, как реагировать на его слова, почему они обсуждают будущую влюбленность и как это связано с тем, что дано им от рождения, но омега звучит очень по-взрослому, умно, даже мудро, и это не может не располагать к себе. «Он — человек со светлой головой», улыбается про себя Волков, «таких в детдоме очень мало». — Сыростью, мылом и кровью, — перечисляет тот, сморщив нос, — а еще чем-то животным. В общем, как будто окровавленную собаку попытались помыть с мылом, а теперь она ужасно воняет. Меня Сережей зовут, — их мизинчики больше не переплетаются, но ладони сжаты в рукопожатии, — Сережа Разумовский. — Олег Волков, — протягивает тот, стараясь не обижаться на то странное описание своего запаха, — можно звать Олежей, но только не на людях! — Хорошо, волч, — усмехается Сережа. Его пальцы теплые и влажные, и Олежа ни за что ему не признается, что его запах, в отличие от аромата Волкова, очень приятный и сладкий.

***

Подвал сырой, пахнет чем-то тухлым, а острые редкие камни неприятно впиваются в ступни Волкова даже сквозь плотные сапоги, когда дверь позади зловеще захлопывается, толкнув мужчину дальше. Коридор заброшенной сирийской крепости до этой темницы казался бесконечной зеленой милей, по которой Олег брел целых полчаса, постоянно мечтая свернуть назад и через силу заставляя себя сюда прийти. В конце концов, Сережа бы умер без еды и воды через пару дней, а Олегу этого не нужно. Верно? Он не знает, что ему нужно. Понятно только одно — нахождение Сергея Разумовского в этой недо-тюрьме после того, как Олег забрал его на вертолете из Сибири, является пыткой для них обоих, а сам Волков до сих пор не может объяснить себе причины, по которым он сюда его притащил. Олег будто бы действовал как-то инстинктивно, необдуманно, совершенно выключив мозг и совершая все механически с самого момента, когда в больнице, где он лежал, показывали репортаж из Сибири, где творилась какая-то чертовщина, в которой Волков не разобрался до сих пор, ведь единственное, что имело значение — там был Сережа. И только черт знает, по какой причине Олег вообще бросился спасать некогда самого любимого человека, который всадил в него пять ебаных пуль, между прочим. Поначалу казалось — чтобы убить его собственными руками. Потом — чтобы наивно верить, что после того у них все наладится, ведь у тебя совсем нет чувства собственного достоинства, да, Олег? Оказалось, было. До сих пор есть, раз Разумовский коротает свои дни, сидя в прохладной камере, пока сам Волков совершенно не понимает, что делать дальше, а каждый взгляд на пистолет будто бы спрашивает — а может, еще одну пулю, только уже в висок и от cвоей руки? Поднос с грохотом падает на пол — Сережа, вырывая Олега из нерадостных раздумий, бросается к нему и виснет на шее, крепко-крепко цепляясь за Волкова. — Олег, господи, Олег, прости меня, прости, прости… — Еще раз меня тронешь — я закую тебя в наручники и привяжу тебя к этой кровати, — без тени улыбки цедит Олег, уворачиваясь и хватая Разумовского за запястья, сжав их так, чтобы боль была несильной, но ощутимой, чтобы Сережа понял — он не шутит. Койка у дальней стены жалобно скрипит, как бы подтверждая его слова, когда Волков отталкивает от себя Сережу, и тот оступается, но удерживается на ногах, с мольбой продолжая глядеть на Олега. — Еду буду приносить три раза в день, не больше, поэтому то, что сейчас из-за тебя поднос валяется на полу, твои проблемы, а не мои. — Олег, пожалуйста, поговори со мной, — совершенно не слушая монотонную сухую речь Волкова, шепчет Сережа. Его криво отросшие и запутанные волосы лезут в глаза, поэтому он отчаянно моргает, пока Олег старается не дышать, лишь бы поменьше в нос ударял этот запах Сережи. — Нам не о чем сейчас разговаривать, — холодно и сипло произносит Волков, подавляя кашель. — В ближайшее время ты будешь сидеть здесь, пока я не решу, что с тобой делать дальше. — Что со мной делать? Пока не решишь? Что ты вообще решаешь?! — Нотки праведного гнева дребезжат в отчаянном голосе — Разумовский выбирает другую стратегию, осознав, что униженные просьбы ему не помогут. — О чем тут можно думать? «Представляешь — о многом», молча кривится Олег, стиснув зубы. Не дышать. Главное — не дышать. — Просто освободи меня отсюда, пожалуйста, я сижу здесь третий день и уже готов свихнуться от скуки и мыслей, которые раздирают меня изнутри! — срывается на крик Сережа, попытавшись вновь подойти к Олегу, который предупреждающе выставляет одну руку вперед, а вторую машинально кладет на пистолет, висящий на поясе штанов. — Как ты можешь держать меня здесь, в каком-то подвале, после всего, что между нами было… — После всего, что между нами было — еще как могу! — все-таки срывается с губ яростный выдох, после которого наступает звенящая тишина. Олег правда пытается взять себя в руки и не думать о Сереже прямо перед собой, о его особом запахе, уже пропитавшим весь мозг, но черт возьми, это невозможно. — Ты останешься здесь столько, сколько я захочу… — Олег, дай мне хотя бы один шанс с тобой поговорить! — … у тебя есть кровать, еда и пара книг для развлечения, так что уверен, что ты здесь не помрешь от скуки… — Черт возьми, какой же ты упрямый неотесанный придурок! — … и я могу принести еще любую вещь, какую тебе заблагорассудится попросить, так что будь добр, скажи, что еще тебе нужно! — непреклонно заканчивает Волков на свистяще-пониженных интонациях, в душе мечтая кого-нибудь хорошенько ударить прямо в это мгновение и агрессивно делая вид, что речь и оскорбления от Разумовского он не услышал. — Мне нужно, чтобы ты меня выпустил. — Не пойдет. — Мне нужно с тобой поговорить. — Одну. Вещь, — отрывисто чеканит Олег в последний раз. Ему не хочется смотреть на Сережу, не хочется встречаться с ним взглядом, но это происходит — и приходится смело выдерживать это безмолвную схватку, когда душу Олега берут и еще раз расстреливают, разрывают на кусочки, пока он плавится под голубыми глазами и едва держится за остатки самоуважения. А как было бы просто, если бы он был тряпкой. Сказал бы — «ну да, Сереж, я тебя прощаю, люблю и ценю, закроем глаза на все, что было, и будем вместе» — но Олега коробит только от одной мысли о таком развитии событий, прямо-таки тянет блевать, хотя он до сих пор не уверен, чего тогда тут делает. И видимо, происходящее ломает и Разумовского — он тоже подбирает остатки гордости с пола, где раньше стоял на коленях, вымаливая у Олега прощение, поджимает губы, выпрямляется и даже поднимает подбородок — теперь кажется немного высокомерным и отчасти напоминающим себя прежнего, властного, мстительного и не знающего пощады. Волков осознает, что смотреть на того Сережу — неслабого, холодного и неродного — почему-то гораздо легче. Мук совести меньше. Воспоминаний о произошедшем — больше. — Свитер, — вдруг выдыхает Сережа так тихо, что Олег и не сразу воспринимает эту фразу как внятный ответ, а потому остается на месте, растерянный. Он ожидал любого ответа, даже готов был передать Разумовскому телефон с ограниченным выходом в интернет, еще одну порцию книг, может, любимые продукты — на кухне наверху их полно — может, Сережа бы выдал нечто саркастическое и обвиняющее, но… свитер? — Что? — Мне нужен… свитер, — повторяет Разумовский ничуть не громче, отворачиваясь от Волкова и плюхаясь на кровать. Койка скрипит еще более жалобно, словно этот звук издает не она, а Сережа, строптиво повернувшийся от Олега к стене. — У тебя полно свитеров, — да он их запах чувствовал еще в самом начале коридора, — и здесь не так холодно, чтобы их было недостаточно… — Мне нужен… твой. Твой свитер, — совсем шепотом проговаривает Разумовский, словно вытягивая из себя эти слова клещами. Волков пару мгновений стоит на месте, обдумывая эту просьбу. «Да он играется с тобой. Давит на чувство жалости. Делает вид, что ему все безразлично, а на самом деле манипулирует. Напоминает тебе о вашей связи», подсказывает внутренний голос вполне уверенно, однако почему-то Олегу сейчас не очень-то и хочется ему верить. «Он тоже сейчас задыхается твоим запахом, поэтому и просит свитер», услужливо подсказывает еще один голос в голове, и вот с этим Волков уже соглашается. Как и с тем, что, в конце концов, Сережа просит у него только свитер, ничего большего. Не того, чего мог бы попросить. Неосторожно он втягивает воздух через нос, чтобы почувствовать — а вдруг он пахнет как-то по-особенному? — но делает только хуже, потому что миллионы ароматов тут же резко вбиваются в ноздри с такой силой, будто из них вот-вот пойдет кровь, и толком не разобрать, чего теперь больше: головокружительных чувств или воспоминаний, ярко вспыхивающих в голове. — Будет тебе свитер, — едва ли выдыхает он, разворачиваясь и выходя обратно. Ему требуется еще полчаса, чтобы успокоить сильно бьющееся сердце, а потом вспомнить про подавители для альф — он купил их еще до полета в Сибирь, видимо, прекрасно понимал, что они еще как ему понадобятся. Таблеток, увы, оказывается всего две штуки в единственной пачке, поэтому Волков проглатывает их одним залпом. Еще десяток минут тратится на поиск какого-нибудь старого свитера в шкафу, где едва ли лежат какие-то вещи Олега помимо черных водолазок, после чего Волков на негнущихся ногах несет к Разумовскому облезший цветастый свитер, который, кажется, он в последний раз надевал где-то в детдоме, бросает его за дверь камеры и тут же снова ее запирает — так, чтобы поток воздуха не успел ударить ему в лицо новыми ароматами. По камерам, к которым Волков обещал себе прибегать только в крайнем случае, можно увидеть, как Сережа тут же прижимает этот свитер к себе — не надевает сверху на грязную серую футболку, просто окутывает им себя, обнимает этот свитер, стискивая его руками, вжимается в него носом и сопит очень громко, будто бы находится прямо рядом с Олегом. Оторваться от экрана Волков просто не может, поэтому ему остается смотреть на это в какой-то степени интимное действие, не прекращая думать, что сейчас Сережа думает о нем, представляет его вместо этого гребаного свитера, хочет вот так обнимать своего альфу, а не какую-то старую потертую вещь… Сережа даже не хочет, а желает, чтобы не жесткая шерсть этого свитера, а горячие ладони Волкова касались красноватой метки с левой стороны шеи, ровно там, где оставил ее сам Олег двенадцать долгих лет назад. Волков вовремя одергивает себя — это его мысли, а не Сережины, он не может знать, о чем Разумовский думает наверняка, — но все же закрывает глаза, начиная вспоминать.