По трещинам запахов

Признаться в любви — это значит признать вину,

Гореть от стыда в попытке спалить тоску,

Обламывать кромку льда, а потом тонуть,

Крутить барабан, а потом пистолет к виску.

— Ты точно не жалеешь о том, что между нами произошло? — Олежа очень надеется, что его голос не звучит умоляюще-заискивающе, не выдает всю ту надежду, которую он сейчас испытывает. Ведь надежды много. Мечтаний — еще больше. Их впереди может столько всего ждать. Сережа завязывает шнурки на своих кедах и чуть поправляет джинсы, неопределенно поведя плечами. После окончания сцепки, после всех их душевных разговоров он выглядит странно-задумчивым, будто все еще думает, так ли ему это надо. — Жалеть? О чем жалеть? О метке? — Он как бы невзначай чешет то место на шее, где Волков совсем недавно оставил свой укус. — Нет, не жалею. Теперь половина дурацких альф от меня наконец-то отвалит, зная, что я кому-то принадлежу. — То есть для тебя это единственная причина, по которой ты согласился на мое предложение? — Олег натягивает футболку и против воли кривится — зуд в груди слишком сильный и неприятный. — Все остальное для тебя ничего не значит? Разумовский, насупившись, молчит еще несколько мгновений, руками причесывая непослушные волосы. — Нет, значит, но… Олеж, я ничего не могу пока сказать, потому что мне нужно время на осмысление произошедшего. Это ведь тебе не неудачная покупка вещи, а метка, которую нужно обдумать… — Ладно, — механически отзывается Волков, спрятав все эмоции под непроницаемую маску. «Неудачная покупка… да он издевается. Все же так хорошо было… нет, это все из-за гормонов, точно. Не надо было так рано радоваться». — Я тебя понял. — И потом, — продолжает Сережа, кусая губу, — я ничего не знаю о твоей личной жизни, ведь ты постоянно отмалчивался по этому поводу, может, у тебя еще кто-то был… — Чего? — Олежа давится воздухом. — Чего ты, блять, сказал? — Может, кто-то еще из других омег ходит с твоей меткой? — повышает голос Разумовский, явно не радуясь происходящему. — Откуда мне знать, сколько партнеров у тебя было до меня? — Сколько партнеров? — Олежа поражается тому, как сейчас ему хочется кого-то ударить из-за вспышки гнева. Пелена злобы застилает глаза и мешается с горькой обидой — ну не заслужил он такого дерьма и такого обращения. — Знаешь что? Да сотни у меня их было! Всех омег в этом детдоме перетрахал, понял? Ведь так удобно их заманивать их сладкими речами об уважении их чувств и борьбе за равные права, ни один еще не устоял! — Ах так? — Сережа приоткрывает рот и вдруг злостно цокает. — Ты… ты тоже у меня вообще не первый, понял? Я и с другими спал! Только тебе разрешил метку поставить, и видимо, зря! А на самом деле со мной были все, и Вадик, и тот громила, и… — Да ты что? — Олежа искренне не понимает, шутит ли Разумовский или нет, поэтому продолжает звучать яростно и на грани срыва. — Ну и вали к своим любовничкам, ясно? Больно ты мне нужен! У меня таких еще сотни будут! — Вот и пойду, — Сережа вдруг звучит жалобно и совсем мокро, — уйду от тебя, никогда меня больше не увидишь, — и тут начинает плакать. Олежа оторопело смотрит на рыдающего Разумовского, который закрывает лицо ладонями, прячется в них и тонко всхлипывает, и разом чувствует себя виноватым, не понимая, почему. — Сереж, ну не надо только реветь, не будь… омегой, — сжалившись, бормочет он и пододвигается ближе, после чего огребает сильный подзатыльник, а Сережа только больше от него отворачивается, — ну почему ты ревешь-то? Да, мне не надо было орать, но и ты тоже… — Да не было у меня никого кроме тебя, неясно что ли? — булькает Сережа себе в ладони, пока Олежа пытается извернуться и в таком сидячем положении обнять его со спины. — Дурак ты конченый, повелся ведь… вот и действительно иди к своим омегам на здоровье, без тебя справлюсь… — Сам ты дурачок, — с души как камень спадает, когда Волков облегченно смеется, утирает свои слезы и все пытается к себе Разумовского развернуть, — не стал бы я ни с кем кроме тебя спать, больно мне кто-то кроме тебя нужен… — Чего? — Он утирает нос, совсем расчувствовавшись, пока Олежа мнется — нужно обязательно удержать сейчас Сережу и ни за что его не отпускать, но все слова любви не лезут в пересохшее горло. — У меня ты тоже первый, Серый, не тупи, — бормочет он тихо, краснея, — я же тебя… ну… с ранних лет люблю. Неочевидно что ли? — Нет, — признается Сережа и все-таки сам к нему поворачивается, — то есть… очевидно, но не думал, что ты когда-нибудь это все-таки скажешь… Олежа просто молча вытирает остатки его слезинок большими пальцами, держит в руках его солнечное лицо и преданно в глаза вглядывается. Разумовский несмело в ответ глядит — в подвале темновато, но всю любовь в синей радужке прочитать совсем нетрудно. — Я тебе уже говорил, что мне всегда нравился твой запах? — шепчет он, неуверенно руки на талию Олежи кладя. Тот улыбается. — Говорил, Серый. — Он… теплый. Родной очень. Как будто нюхаю самую любимую и преданную собаку после душа. — Ну спасибо. — И я правда надеюсь, что у этой собаки не появится другой хозяин, — говорит уже куда-то в плечо, тесно-тесно прижавшись к довольному Олегу. — Никому тебя не отдам. Понял? — Тебе не придется меня контролировать, — умиротворенно отвечает Волков, — я и так не собирался от тебя ни к кому уходить. Честно-пречестно, дурачок мой. — А еще, — Сережа изворачивается, чтобы проговорить это в ухо Олежи и заставить его невольно задрожать от мурашек по всей спине, — следующую течку я точно проведу на нормальных подавителях, но скажем… скажем, через раз мы сможем от них отказаться, верно? И так невинно хлопает ресницами, будто предлагает не обязательно переспать хотя бы еще один раз, а всего лишь сходить в магазин за лекарствами. Олежа не сдерживается — припадает к его манящим губам немного неуверенным, но определенно счастливым поцелуем, пробубнив в рот: — Как только пожелаешь, Серый. Он почему-то не обращает внимания на то, что, как бы Сережа не показывал свои чувства, он ни разу не произнес «люблю» в ответ, но это Олегу сейчас и не важно. Он уверен, их впереди ждет много-много светлого и прекрасного, потому что они непременно будут вместе и постараются больше не ссориться по таким пустякам. Ничто не сможет их поссорить и разлучить. Ничто.

***

Олег терпеливо лежит рядом, не смыкая глаз и впервые чувствуя себя комфортно на мягких подушках, но все-таки пропускает момент пробуждения Сережи, и ленивый голос застигает его врасплох: — И давно ты тут валяешься? Небольшой поворот головы — черные глаза встречаются с полусонными, но все же широко распахнутыми синими глазами осторожно и чуть напряженно, совершенно не зная, что ожидать. Сережа глядит на него в ответ будто немного с опаской и оценивающе, словно тоже боится каких-то резких движений со стороны Волкова и потому готовится свинтить отсюда в любую секунду. — А ты тут давно? — вопросом на вопрос отвечает Олег, выгнув бровь. — Устал от койки в камере и решил понежиться в мягкой постельке? Разумовский едва заметно поджимает губы — явно понимает, что Волков сейчас над ним подтрунивает и прекрасно осознает, каким образом Сережа тут оказался, но не спешит исправлять эту ситуацию. Видимо, в данную минуту никто из них не собирается нападать и драться, поэтому оба спокойно продолжают лежать вот так, в метре друг от друга, сохраняя зрительный контакт и необъяснимо комфортную близость. — Предполагаю, мою прощальную записку ты тоже прочел? — В его голосе проскальзывает звенящая обида. — Прочел, — нахально соглашается Олег. — И как тебе? Весьма поэтично, не находишь? — Сережа морщится и еще больше сминает свои губы, а его щеки и уши невольно краснеют. — Ага. Особенно часть с «прости за все, начиная с детдома». А за детдом ты не хочешь извиниться? — Не хочу. — Разумовский рывком принимает сидячее положение и, брезгливо скинув с себя все рубашки Олега, собирается встать. — Зато привести все угрозы в исполнение — еще как… Волков хватает его за локоть в самый последний момент и тянет на себя — Сереже от неожиданности приходится сесть обратно, и на Олега он взирает с явным недоумением, граничащим с гневом, во взгляде. — А я не хочу, чтобы ты уходил, — просто заявляет Олег, тоже принявший сидячее положение и все еще придерживающий Разумовского за локоть. Тишина нарушает воздух беспокойством — Волков оценивает реакцию Сережи, пока тот силится понять, вернется ли он в ту злосчастную камеру или нет. — Если уйдешь во время течки — не выживешь. Тебя мигом кто-нибудь схватит и оприходует. В этой стране такие уж порядки. — Как будто в России лучше, — выплевывает Сережа и морщится. — А ты что? Типа заботишься обо мне? Как мило. — Типа забочусь, — подтверждает Волков терпеливо, стараясь не распаляться. — Все это время. Спасибо, что заметил. Сережа пробует вырвать свой локоть, и Олег чуть нехотя ему это позволяет, таким образом показывая — бояться не стоит. Потирая руку, Разумовский рассеянно глядит на скомканные рубашки и едва заметно кривит губы. Волкову почему-то кажется, что глубоко внутри он корит и терзает себя за проявленную слабость, поэтому его сердце сжимается. — Так заботишься, что специально дал мне ту скрепку, зная, что я убегу? — недоверчиво протягивает Сережа, вновь в упор глядя на Олега. Тот пару секунд сидит в ступоре, а потом делает непроницаемое лицо. — Конечно. — Врешь ведь. — Сережа не может не улыбнуться, и эта слабая улыбка кажется Волкову роднее всего на свете. — Ты просто сглупил или не заметил эту закладку. — А может, я проверял тебя. Поставил эксперимент — насколько ясно работает мозг омеги во время течки, насколько быстро ты сможешь это сообразить. Разумовский качает головой — не верит ни одному слову Волкова, который тоже грустно улыбается. Сглупил, что уж поделать. Глупит постоянно, когда рядом с Сережей находится. — А если бы я убежал по-настоящему — догнал бы меня? — Разумеется, — хмыкает Олег, — даже не подвергай этот факт сомнению. Из-под земли бы достал, но нашел бы. — Чтобы обратно в темницу запихнуть? Этот вопрос уже звучит весьма обвиняюще и дерзко — Сережа даже чуть подбородок приподнимает в заносчивом жесте, пронзительно глядя на растерянного Олега, который понимает, что именно сейчас нужно все это и решить. Как он изначально и планировал — поговорить. Словами через рот. — Будешь хорошо себя вести — этого не потребуется, — все-таки выдавливает он, тут же добавив, — я с самого начала об этом предупредил. Сережа щурится, ухмыляется и ведет плечами. — Хорошо — это как? Переспать с тобой во время следующего приступа, а не довольствоваться твоими пальцами? — Если захочешь — да. — Олег чувствует раздражение от того, что не понимает, куда ведет Разумовский, а потому никак не может привести его к концу своей мысли. — Заставлять не буду. — А если бы у меня не было течки, — продолжает доставать его непонятными расспросами Сережа, — то ты отпустил бы меня? — А ты бы захотел уйти? — коротко отрезает Волков, нахмурившись и нападая в ответ. — Ушел бы, не чувствуя ко мне животного влечения? «Скажет да — да пусть катится на все четыре стороны», думает Олег, игнорируя возмущение ноющего сердца, «может хоть все эти рубашки забрать с собой, плевать…» — Не знаю, — вдруг поникает Сережа, теряя напускное игривое настроение. — Думал над этим, но так и не решил. Как омега, в такой период для тебя я — обуза, для которой ты делаешь одолжение и используешь свои великолепные пальцы. Как человек — необязательно. Это решить проще. — Ни черта не проще! — все-таки взрывается Олег, сердито разглядывая опешившего Разумовского. — Думаешь, я держу тебя здесь только из-за метки? Или может, потому, что нихрена не понимаю, зачем тебя спас и что со мной делать? — Будто я это понимаю, — нервно хмыкает Сережа, — думал, хочешь меня убить собственноручно, но нет же! Ты не стал! И в любви, видишь ли, не спешил признаваться, так что мне следовало думать? — Что я пытаюсь поступить как можно более логично? — Да хрена с два тут с логикой, волче! — кричит теперь уже Разумовский, стукнув ладонью по кровати. — Нет ее в твоих действиях! — И в твоих тоже! — заканчивает Волков, злобно выдохнув. — Так и что нам теперь с этим всем делать? Вопрос звучит скорее риторически, но Сережа, нахмурившись и глядя в сторону, по виду действительно над этим задумывается. Олег уверен, он сейчас предложит что-то наивно-простое и детское, что так невозможно в данную секунду. Или возможно? Он не знает. Столько противоречий неразрешимых в груди — да с Птицей было бы легче, чем с этими переживаниями. — Ведь тут все очевидно, — в подтверждение его мыслей необычайно тихо говорит Сережа, — ты не хочешь, чтобы я уходил, а я и не хочу уходить! Чего мы тут, собственно, решаем? — Может, то, как справиться с тем, что ты пристрелил меня? — горько усмехается Олег. — С тем, что я восстал из ада, только чтобы тебя спасти, потому что несмотря ни на что не смогу от тебя отвязаться, даже если бы очень хотел? С тем, что я тебя одновременно боюсь и обожаю? Блять, Сереж, ты бы хоть знал, как это невыносимо… — Или с тем, как справиться с чувством вины за происходящее, — безысходно протягивает Сережа, а потом вдруг сердится: — Ты даже ни разу не дал мне перед тобой извиниться, придурок! — Твоего письма вполне хватило, — Олег огребает несильный подзатыльник после этих слов и перехватывает руку Разумовского, сжав ее, — да и извинения твои мне все еще не нужны, потому что… дело не в том, что я не верю, что Птица стер ту грань и окончательно нарушил баланс в тебе. Он это может, прекрасно знаю. Дело в том, что с этим… нужно смириться и принять, а пока это не получается. Сережа почему-то бледнеет — может, из-за упоминания Птицы, может, из-за начинающегося нового приступа, Волков точно не знает, но осознает, что на сегодня этих препираний, видимо, достаточно. — Я купил лекарства, они на кухне, — бросает он, отодвигаясь. Разумовский его не отпускает — чуть пододвигается ближе и все еще сжимает его ладонь, требовательно наклоняясь к Олегу. — Тебе что-то сейчас нужно? — Ты мне нужен, Олеж, — срывается с его губ так, будто он не был уверен в этих словах, — только ты. Ты… даже не представляешь, как я рад, что ты тогда выжил, и таким вторым шансом я планирую обязательно воспользоваться. Олег замирает на месте, не веря своим ушам, пока сердце счастливо отбивает мелодию давней любви. Его самой первой любви. В том подвале, темном, сыром, но таком комфортном и уютном, деленным ими двоими… — Так скажи мне, волче, ты сам-то хочешь этот второй шанс использовать? Хотя бы попытаться? — с долей отчаяния шепчет, начиная задыхаться и выглядя так же нестабильно, как и весь их этот диалог, переживший все стадии принятия. — Не сразу, постепенно, но все вернуть, чтобы было как раньше? Нам теперь уже ничего не помешает. Ни Гром, ни боги, ни Птица… — Ни даже наша общая гордость, — добавляет Волков, осознав, что они действительно растеряли ее остатки в этом диалоге. Препятствий еще много, но основные проблемы остались позади. — Я плохой человек, Олеж. Вряд ли когда-нибудь стану хорошим, вот это уже никак не исправить, но все остальное… это еще можно починить. Верно? Согласись, — он становится упрямым, — ну же, скажи «да», я не верю, что ты не согласен. Чего ты молчишь? — Жду окончания этой бравой речи, — улыбается Олег. Отчего-то хочется смеяться. Весело-весело, заливаясь смехом. — Придурок, — Сережа бьет его в здоровое плечо, — я передумал, беру все слова назад, уходи отсюда… — И запах свой забрать? — Его оставь. Только он мне и нужен. Олег ухмыляется, и его рука будто бы сама касается волос Сережи — тот вздрагивает, но позволяет отодвинуть рыжие пряди и взглянуть на шею, туда, где ярко-ярко сияет некогда выцветшая, но сейчас красная метка. — У тебя кто-то был, пока меня не было? — серьезно спрашивает Волков, легонько пройдясь по этой метке подушечками пальцев. — Ага, — Сережа фыркает, — кого только не было! Пока ты был в армии, я крутил романы, потом с Громом переспал, и с Дубиным, и с Гречкиным, а Птица-то вообще всех перетрахал, честное слово! — В таком случае, и у меня были толпы омег, — бросает в ответ Волков, — и до Венеции, и после… успел переспать со всеми, пока за тобой летел… Они оба смотрят друг на друга и еще больше улыбаются — и без слов понятно, насколько сильно оба сейчас соврали, непонятно зачем. Просто идиоты. Такие же, какими были десять лет назад. — И все же ты, из всех сотен омег, остался моим единственным омегой, — подытоживает Волков, всецело принимая эту правду. Сережа вдруг мотает головой, хитро ухмыляясь, и Олег поднимает брови: — Что? Не единственным? — Не совсем. — Сережа делает паузу. — Ты неправильно сказал. — Ты не мой омега? — сначала удивляется, но потом понимающе кивает. — А… Ты не мой омега. — А кто, волче? — спрашивает Серый, пододвигаясь как можно ближе. Он чарующе вкусно пахнет. Так, как пах всегда, только с примесью медовой нежности и сладкой надежды. — Ты — мой человек, — исправляется Олежа, понимая, что это не нарушат никакие пять пуль и Птицы, вообще никто, никто не способен разорвать эту толстую нить, что связала их обоих. И Серый это тоже понимает, поэтому кладет руки на плечи, сохраняя разумную в их положении дистанцию, но все же находясь до невозможности близко и тоже веря, что у них все еще впереди: — Твой человек.