По трещинам запахов

Мы еще многое можем: нам только б расправить крылья!

Нам отдрожать бы дрожи, пока нас еще не зарыли

в землю, как непригодных, списанных, лишних, ненужных

неадекватных, немодных, неизлечимо простуженных…

Пой, моя бедная молодость! Всё обязательно будет!

Тем, чьи сердца не остыли в холоде

Вселенная

дарит

чудо!

— Прости, — кратко выдыхает Олежа, чуть-чуть инстинктивно толкнувшись вперед. Когда послеоргазменная нега его отпускает, накрывая млеющей слабостью, все мысли постепенно к нему возвращаются вместе с холодным чувством ужаса. Что они наделали? Что он наделал? Сережа лежит под ним, едва ли шевелится, он же не хотел этого на самом деле, так? В нем взыграли инстинкты. Как и в Олеже. И ему следовало бы сдержать их, а не выплеснуть, совокупившись с тем, кого любит больше жизни. — Серый, я не знаю, что на меня… — Помолчи, пожалуйста, — сипит тот едва слышно ему на ухо, продолжая обнимать его за плечи и шею. «Вроде не пытается освободиться, не просит отстать от него», мелькает в голове Волкова, который готов увидеть хотя бы один маленький знак, один намек, чтобы тут же встать, выйти и никогда не возвращаться сюда. — М-может, я встану? — все-таки уточняет он, касаясь носом ключицы Разумовского и порываясь воплотить свою фразу в действие, пусть делать этого совсем не хочется. Ему же так хорошо лежать здесь, на Сереже, слышать его успокаивающееся сердцебиение, испытывать соблазн коснуться его губ своими губами… — Нет! — вдруг резко дергается Разумовский, с силой впечатав Олежу в себя. — Только попробуй! Во мне твой узел, забыл? Хочешь меня порвать, идиот? — Прости, прости! — тут же извиняется Волков, смиренно расслабившись и как-то не обратив внимания, что из заплаканного состояния Сережа быстро переключился на поучения в своей привычной манере. — Совсем забыл, что это происходит… так. Разумовский на это уже не отвечает, сердито засопев. Его пальцы чуть проходятся по плечу Волкова и тут же замирают, будто испугавшись этой нежности, а Олеже очень хочется взглянуть ему в глаза, обращенные к потолку, но стыд, стеснение и смущение возвращаются к нему с утроенной силой. «Почему я его будто бы боюсь? Мы с ним переспали, вроде как… почему же тогда мне так неловко?», отчаянно размышляет Волков, облизывая пересохшие губы и зарекаясь ни в коем случае не думать, что будет с ними обоими дальше. Ведь это наверняка конец. Самый настоящий. — Ты не сделал это, — вдруг вновь выдавливает Сережа задумчивым и дрожащим голосом. Волков чуть-чуть приподнимается на локтях, и Разумовский, испугавшись, что он все-таки хочет встать, чуть придерживает его за плечи, все же поймав его взгляд. Оба мгновенно вспыхивают и заливаются краской — непроизвольно, но почти синхронно, будто одновременно осознав, как близко друг к другу они находятся. — Не сделал… чего? — шепчет Волков, безуспешно пытаясь понять, как теперь Сережа будет к нему относиться. Есть ли шанс, что они останутся друзьями? Мол, переспали разок по-дружески, не на что тут обижаться… Олежа ведь ему помог, в конце-концов. Разумовский прикусывает нижнюю губу, хмурится, двигает левым плечом. — Метку, — все же выговаривает он, становясь совсем пунцовым. Волкову хочется сейчас весь его румянец зацеловать, но он просто моргает пару раз, осмысливая слова Сережи. — Ты не… укусил меня. Почему? «Почему?» спрашивает себя Олежа, не умея объяснить и сформулировать свои чувства даже самому себе. — А надо? — уточняет, не зная, куда деть свои глаза и руки. Их поза, переплетение тел и душ сейчас кажется неправильным, неловким, ой каким неудобным — хочется подвинуться, изменить положение, расцепиться. — Ты хотел бы этого? Даже этот вопрос кажется дурацким и совершенно не в тему, но на лице Сережи мелькает проблеск улыбки — кажется, его такой вариант ответа вполне устраивает — и вместо уже своего ответа он нежно притягивает голову Олежи к себе, мягко коснувшись его губ. В грудной клетке неуверенно расцветает нежность — Волков плывет от нерешительного счастья, боясь, что он понял все превратно, когда так же осторожно отвечает на поцелуй и млеет от пальцев Сережи в своих волосах. — И все же… Серый, — от него совсем не хочется отрываться, а Разумовский, будто уловив серьезность тона Олежи, как назло лезет целоваться еще смелее и больше, — Серый, пожалуйста, давай поговорим… м-м-м, на эту тему, я не хочу принимать решение за нас двоих, это — ах! — неправильно… — А что говорить? — Сережа нехотя отпускает Волкова, чуть обиженно уставившись куда-то в сторону. — Неужели и так все неясно? — Если честно — не очень. — Эйфория от происходящего чуть разбавляется грустью — Разумовский часто неосознанно заставляет Олежу почувствовать себя глупым. — По правде говоря — вообще ничего не понятно. — Может, мне еще раз тебя поцеловать, чтобы дошло? — Сережа начинает терять терпение, ерзая на кровати. — Сколько тебе поцелуев нужно подарить, чтобы ты все понял? — Чего ты кипятишься? — расстроенно и лишь чуть-чуть тоже раздраженно огрызается Волков в ответ. — Перестань. Мне нужно нечто более внятное, чем это… но от поцелуев я бы тоже не отказался, — со вздохом завершает он, уставившись в подушку. Ну вот, он сказал это. Разумовский чуть-чуть менее дурак, чем он — наверняка все сейчас поймет. Сережа молчит, то ли думая о чем-то своем, то ли переваривая услышанное. — Я все это время думал, что я тебе не нужен, ведь альф ты ненавидишь всей душой, и я уважал твой выбор, твое желание и твои чувства по этому поводу, но обещал быть с тобой до конца, а сейчас я здесь, в тебе и на тебе, что прикажешь думать? — начав говорить, Олежа уже не может остановиться: его буквально несет потоком чувств. — Я никогда не знал, что подобное может произойти — мечтал украдкой, но кто не мечтает о таком? — но это случилось, и судя по всему, ты не очень-то и против такого развития событий, значит, переживать мне не нужно? «А вдруг все-таки против?» мелькает ужас в голове. «Вдруг он не хотел этого? И сейчас думает, как бы от меня отвязаться?» — Уж прости, что не смог избавиться от этого чувства к тебе, — начинает тараторить быстрее, едва Разумовский приоткрывает рот, намереваясь что-то сказать, — я ведь пытался, но не получалось, понимаешь? Не мог я вечно рассматривать тебя как друга. Может, ты был прав насчет всех этих альф и омег, мы просто не можем быть друзьями, но твоей вины в этом нет… — Я что, просил тебя избавляться от этого чувства? — все же прерывает его Сережа, помотав головой. — Просил? Или сейчас прошу перестать лю… чувствовать это ко мне? Повисает тишина, перебиваемая только бешеным ритмом их сердец. — Д-да? — неуверенно уточняет Волков. — Неправильный, блять, ответ, — стонет Сережа, попытавшись схватиться за голову. В такой позиции это ему не удается — потеряв равновесие, Олежа падает на него сверху, еще больше придавив к матрасу, и запах его тела напоминает о том, почему они оба тут оказались. — Я ни разу такого тебе не говорил. Ни разу. Представляешь? — Ты говорил, что я воняю, и испугался, когда я предлагал тебе стать моим омегой… моим человеком, — исправляется Олежа не очень уверенно. — Я подумал — это конец. — Ты сам тогда сказал, что имел в виду совсем другое! — недоумевает Разумовский, вглядываясь в лицо Волкова. — Я решил — ты испугался моего предложения, так что придумал отмазку! Напряженная тишина виснет в воздухе пару мгновений. Потом Сережа хихикает. Легонько, тихо и, кажется, мешая этот смех со слезами, когда тычется губами в щеку ничего не понимающего Олежи и бубнит, посмеиваясь: — Иногда ты такой идиот, волче, даже больший идиот, чем я, но я очень тебя за это… ценю. И запах мне твой всегда-всегда нравился. Честно, — проговаривает уже в губы Волкову, попытавшемуся извернуться: — Ну вот опять ты за свое! Хватит меня целовать! Я же серьезно говорю! — Хочешь, чтобы я прекратил? — осведомляется Сережа. — Нет, но… да пошел ты! — вконец злится Волков, от обиды ничего не соображая, и вдруг эта вспышка эмоций ползет от головы к паху — новый неожиданный оргазм заставляет его податься вперед, и они оба замолкают, прислушиваясь к своим ощущениям. — Блять… что это было? — Ты можешь кончить несколько раз за одну сцепку, — дребезжит Сережа, чуть-чуть двигаясь вперед. — А сколько может длиться одна сцепка? — От одного до нескольких часов. Я же объяснял. — Может… тогда все же попробуем как-то подвинуться? Только осторожно. — Давай, — соглашается Сережа. Аккуратно поддерживая друг друга и прижимаясь животом к животу, они совершают медленный переворот: Волков принимает сидячее положение и откидывается на спинку кровати, а Разумовский оказывается сверху, на бедрах, нервно и тихо застонав от смены ощущений. — Я в норме, — предугадывает следующий вопрос Олежи, — правда в норме… — Хорошо, — кивает Волков, снова не зная, куда деть свои руки, а потом неуверенно положив их на талию Разумовскому. Тот чуть выгибается навстречу, мазнув губами по щеке Олежи и улыбаясь. — Так что… что ты там хотел сказать? — Что ты очень красивый, когда злишься. А еще, — звучит серьезнее и нервно залезает пальцами в свои волосы, — я все же… да, все же хочу, чтобы ты оставил метку. — Точно? — Сердце сладко сжимается — злиться дальше у Волкова просто нет сил, да и остальных чувств слишком много, чтобы акцентировать внимание на злости. — Точно-точно? Сережа кивает. Не очень уверенно, но двигается ближе, кладет голову Олеже на правое плечо и открывает вид на свою изумительную шею — ровно на то самое место с пульсирующей венкой, которое Волков так хотел попробовать на вкус. Он благородно выжидает еще пару мгновений, хотя разум затуманивает настоящее счастье, но Разумовский упрямо ждет в такой позиции, дышит ему на ухо прерывисто и шумно сглатывает. И Олежа касается его шеи — сначала носом, потом губами, запечатлевая самый нежный поцелуй на гладкой коже, и все-таки вбирает ее в рот, прикусывая зубами. Сережа испускает краткий блаженный вздох, граничащий со стоном облегчения, а на его шее краснеет метка — подтверждение того, что они сцеплены не только телами, но и душами. И может, Разумовский не любит Олежу так сильно, как любит его Волков, но последний уверен — его огромной любви хватит им двоим с головой.

***

Олег каким-то образом просыпается в своей постели, поначалу совершенно не помня, чем закончились вчерашние события. Голова просто раскалывается, но чувства опустошения нет, как и двуспальную неудобную кровать он занимает один. Без Сережи. Это тоже что-то значит. Пистолет, неудавшийся выстрел, объятья и попытки успокоить друг друга — кажется, вчера они оба уцепились за отголоски прошлого и надежду на светлое будущее, но есть ли у них шансы, если хоть немного подумать головой, а не сердцами, которые вчера перекрывали мысли обоих? Волков пока что не знает, поэтому усиленно трет виски. — Как же все сложно, — срывается с его губ досадный смешок, перелившийся в истеричное хихиканье, так что на глазах аж слезы выступают, которые он вытирает кончиком мизинца. — И за что мне это наказание… В голове — вновь воспоминание об объятьях, руках Серого, неуверенно обнимающего Олега в ответ, его шепот, тихо обещающий, что никогда так с собой больше не поступит, и полусердитый Олег, требующий поклясться, что Разумовский никогда не причинит себе вреда, только сейчас внутренний голос сосредотачивается не на разговорах, а на ощущениях Волкова, его эмоциях и чувствах. Он же… он же не чувствовал себя в опасности каждый раз, когда находился рядом с Сережей. Не ощущал потребность уйти, не контролировал каждый шаг Разумовского, ожидая нападения, и, пусть и испугался его пистолета, бросился вперед лишь тогда, когда Сережа хотел применить его на себе; это произошло совершенно рефлекторно, необдуманно и случайно, но произошло, и это нельзя игнорировать. Олег Волков хотел его спасти и не хотел его смерти. Олегу Волкову уже все равно на свою смерть, но только не на смерть Сережи Разумовского. Он трет переносицу, осознавая все это и еще больше уверяясь в том, как следует поступить, да и гордость уже не так громко ворчит в голове, позволяя решить: «Для начала хотя бы нужно с ним поговорить. Словами через рот. Как нормальные люди. Все обсудить. Птицы больше нет, значит, он может рассуждать нормально… и я, наверное, тоже». В конце концов, они оба что-то поняли о себе, смогут прийти к какому-то решению… Когда-то в молодости они смогли нормально поговорить, и какое-то время у них все было хорошо. Окрыленный, Волков игнорирует то, что Сережин завтрак он проспал, и спешит к Разумовскому, однако обнаруживает его спокойно спящим на своей койке в камере. Некоторое время прислушиваясь к его ровному дыханию и всматриваясь в умиротворенное чуть красное лицо, Олег испытывает долю нежности, смешанной с сожалением. Они мечтали о том, что всегда будут вместе, что прекрасное далеко и правда не будет к ним бессмысленно жестоким, но все мечты так круто повернулись на сто восемьдесят градусов, превратившись в суровую беспощадную реальность, что дорога к светлому счастью, казалось бы, уже давно забыта — но Волков все еще ищет ее в надежде на нормальную жизнь, и может, Сережа хочет точно того же, хоть капли надежды на прежние мечты… Олег стоит еще некоторое время, тает в запахах, непременно ассоциирующихся с детством, но потом выходит из камеры и закрывает ее на ключ, обещая себе, что делает это в последний раз. «Вернусь — и все изменится», решает Волков, кое-как собирая вещи для внеплановой вылазки в город и проверяя в компьютере количество копов в городе. «Если вообще вернусь…» С накладной бородой Волков вполне себе сливается с другими людьми, и в аптеке почти без труда закупается нужными лекарствами — в этом городке с совершенно консервативными взглядами для омег почти ничего не находится, и даже презервативы Волков находит только в другом конце города на каком-то с виду не очень легальном рынке, где отыскивает и более-менее сильные подавляющие. После небольшого похолодания еще пару часов ему приходится отсиживаться в забегаловке и дороги, чтобы не попортить свое здоровье окончательно, и каждые пять секунд Олег бросает взгляды на часы, нетерпеливо думая о Сереже. «Проснулся ли он? Не проголодался ли? Не начался ли у него очередной приступ на фоне течки? Как часто повторяются эти приступы желания? Он мне говорил, но ничего не помню… да и стоило ли его вообще оставлять после того приступа суицидальных мыслей?» размышляет Волков, оглядываясь назад по дороге обратно, чтобы никто за ним не проследил. Приходится петлять и ходить кругами на случай, если за ним установлена слежка, и иногда Олег мысленно называет себя за это параноиком, но ничего не может с собой поделать. По крайней мере Сережу он больше не боится. Ведь так? Даже несмотря на то, что тот стукнул его книгой по голове и попытался убежать. Попытался убежать… Почему-то именно сейчас, уже на входе в крепость, Волкова одолевают смутные сомнения. Быть может, все дело в ловкости рук Разумовского, без труда схватившего книгу за спиной у Олега или пронырливо доставшего пистолет из кармана, но волчий нюх холодно обволакивает все внутренности, вызывая легкий приступ паники. «Не следовало его все-таки так надолго оставлять», думает Волков, бросая ключи под коврик и сразу же направляясь к камере Разумовского, уже на ходу снимая накладную бороду, «просто не следовало… даже на пять минут оставлять его наедине с собой - преступление. Дурак. Бестолочь. Как можно было бросить его там?» Подозрения еще больше усугубляются, когда он ускоряет темп шагов по зеленой миле — она вся пропахла знакомыми запахами, которых раньше здесь точно не было, и они смазаны, развеяны по воздуху, будто другой человек проходил здесь в дикой спешке, но Волков никак не может понять, насколько сильно это связано с Сережей. Успел ли он каким-то образом выбраться или же кто-то его похитил? Вдруг Олега все-таки выследили и забрали Сережу для новых экспериментов с богами? Вдруг… В два прыжка он достигает нужной камеры, уставившись в открытую дверь, мигом оказывается внутри и пытается быстро оценить ситуацию, но мысли, поддавшись уже настоящей панике, разбегаются в разные стороны и совершенно не хотят останавливаться на нужных деталях. «Да где же… как же он так? Блять…» отчаянно задыхается Волков, мучительно стараясь себя успокоить. «Запах? Несильно, но ощутимо выветрился, значит, не так давно он отсюда ушел или его увели… Как кто-то сюда мог проникнуть? Дверь! Да, точно дверь…» Подбежав к двери, он бегло осматривает замок, смахивая проступившие на глазах злые слезы и подсвечивая фонариком на стареньком телефоне. Снаружи никаких следов взлома не обнаруживается, но вот на полу у выхода из камеры Олег замечает что-то крохотное и блестящее и, подцепив этот предмет, узнает в нем скрепку. Маленькую, почему-то знакомую скрепку. Волков медленно оборачивается к пустой койке, кое-как заправленной одеялом, подходит к ней на едва сгибающихся коленях и берет книгу. На закладке из смятого листка бумаги скрепки не оказывается, поэтому Олег с какой-то грустной улыбкой ее туда надевает и только потом замечает надпись на форзаце, выведенную неровно чем-то вроде камня или уголька. «Ты был прав. Я жалок, вечно строю из себя жертву, как будто кроме сущности омеги во мне ничего нет, а еще мне нельзя никогда верить. То, что я сейчас это пишу, это для тебя подтверждает. Так что обузой и лгуном в твоих глазах больше быть не хочу. Прости, Олеж. За все, начиная с детдома». — Ебучая… ебучая королева драмы! — взрывается Волков, комкая эту страницу у себя в ладони, после того как вырывает ее из книги «альфа и омега». — Придурок… На всякий случай заглянув в душевую и никого там не обнаружив, Олег несется обратно — сам не знает зачем. Сережи, вероятно, тут уже нет, он исчез в неизвестном направлении, убежал куда-то, но куда? Где мог спрятаться? Куда пошел бы в первую очередь? «В аптеку? Ему нужны лекарства, иначе в этой стране от омеги с течкой живого места не оставят», размышляет Волков, сворачивая в сторону кухни, которую Разумовский наверняка перерыл в поисках заветных медикаментов. Комната и правда слегка разворочена, особенно шкаф с лекарствами, где Сережа, вероятно, ничего не нашел, и тогда Олег несется в коридор за вещами с намерением отправиться обратно в город и отыскать непутевую рыжую бестию. Плевать как. Он хоть настоящим волком станет, чтоб по запаху найти Разумовского, но обязательно увидит еще раз и швырнет эту записку ему в… Олег вдруг тормозит, пробежав мимо своей спальни и чуть не врезавшись в дверной косяк. Останавливается. Медленно-медленно пятится, поворачивается ко входу в комнату и смотрит прямо на свою кровать, так и застыв посреди коридора — в одежде, запыхавшийся, раскрасневшийся и весь взъерошенный. Приходится даже глаза протереть, чтобы убедиться — на двуспальной широкой кровати лежит именно он. Накрытый тремя рубашками и одной футболкой, но все еще Сережа Разумовский. Кажется, теперь уже по-настоящему забывшийся во сне. Олега одолевает истеричный смех, состоящий из облегчения, счастья и действительно забавляющейся улыбки. Он долго-долго смотрит на Сережу с такого расстояния, гадая, как же так все закончилось — был ли это инстинкт омеги, заставивший его задержаться в этой комнате, пахнущей его Олегом, или же какой-то странный план под названием «издеваемся над Олегом Волковым, том третий»? — а потом подходит к кровати и присаживается на нее, на самый краешек, чтобы не потревожить Разумовского, но побыть рядом. Злиться сейчас не получается вообще.