Until death do us part

Кожа на спине Леви сухая, вдоль и поперёк исчерченная шрамами; на ней, словно мазки широкой кистью на бледном холсте, темно-фиолетового цвета синяки и красного - ссадины. В свете луны, пробивающемся в незашторенное окно, его тело кажется ещё белее. Леви спит, не укрываясь одеялом, что позволяет Эрвину, мучимому бессонницей, разглядывать его израненную - незаслуженно - кожу, едва сдерживая себя, чтобы не коснуться её в порыве раскаяния за раны, нанесённые в очередной битве под его командованием. Леви дышит тихо, со стороны может показаться, что дыхания и вовсе нет; Эрвин спешит отбросить эту мысль, потому что с самого момента их знакомства её боялся. Эрвин позволяет себе легонько провести своей тёплой и шершавой ладонью между лопаток Леви, где, на удивление, ещё были живые места. Не исключено, что с восходом солнца и новой миссией не останется и их. Леви вздрагивает сквозь сон. Не из-за касания Эрвина, отнюдь - спит он всегда крепко, если спит, и остаётся безразличным почти ко всему происходящему. Редкий случай полной корреляции состояний бодрствования и сна. Эрвин встряхивает головой, отгоняя наваждение, и склоняется к Леви, обеспокоено глядя на него. Тот вдруг резко переворачивается на другой бок - Эрвин едва успевает убрать руку - и хватает его руку чуть ниже локтя, вцепляется в предплечье, застонав сквозь внезапно начавшийся кошмар. – Эрвин… Эрвин… Нет… Дыхание его учащается, Леви мотает головой из стороны в сторону, пока Эрвин - поначалу безуспешно - трясёт его за плечо, чтобы разбудить. Леви вдруг широко распахивает глаза - ему в трезвом сознании это несвойственно - и не сразу осознаёт случившийся переход из одной ужасной реальности в другую, не менее ужасную. – Леви, - понизив голос почти до шепота, проговаривает Эрвин, все ещё не в силах прогнать с лица тревогу. - Это был кошмар. Все хорошо. Мы не за стеной. Свет луны делает черты лица Эрвина, и без того словно высеченные из мрамора, ещё более острыми и угловатыми. Поджатые губы и прищур выдают напряжение - сложно в его положении когда-либо говорить фразу «все хорошо», не думая о том, что из его уст это будет звучать, как самая бездарная ложь. – Какого черта ты не спишь, Эрвин… - Прийдя в себя, шепчет Леви, все ещё сжимая, пусть и послабее, предплечье Эрвина. Его тонкая ладонь скользнула ниже, к широкому запястью, где на внутренней тоже красовалась глубокая и размашистая полоска рубца белого цвета. Мало кто знал о том, что это ранение было не боевым; с чувством вины за смерть товарищей командир научился справляться не сразу. – Я видел, как тебя убили. Эрвин тяжело выдыхает. Каждому из них порой приходят подобные видения, и нет ничего хуже, когда от ужасной и нескончаемой войны не скрыться даже в мире собственных грёз, потому что она проникла даже туда. Проросла настолько глубоко в их сознание, что бежать от неё - все равно, что от себя. Эрвин осторожно обнимает Леви, стараясь не задевать ранений, чтоб ненароком не причинить боли. Леви, отбросив остатки напускной холодности и непроницаемости, ведь, по-крайней мере сейчас, надевать маски бессмысленно, прижимается лбом к его тёплому плечу, заставляя себя в конце концов поверить, что Эрвин жив. – Меня не убьют, Леви. Как и тебя. Однажды эта война закончится, я обещаю. Обещать чего-то было либо глупостью, либо самонадеянностью в их ситуации - как можно давать какие-либо клятвы, не зная даже, что ждёт их на следующий день? Леви понимает, что слова Эрвина сказаны лишь для того, чтобы вселить в него уверенность и прогнать остатки того ужаса, который видели они каждую миссию, и который продолжал являться к нему во сне, когда человек наиболее уязвим. Но тем не менее, Леви благодарен за это. Казавшийся тем, кто знал его меньше, бесчувственным социопатом с волей к власти и стремлением к первенству, Эрвин был с ним совершенно другим, и только дурак или слепец не мог не заметить, насколько Эрвин сильно, пусть и порой немного топорно, опекает Леви. Взять хотя бы ситуацию с форменным пиджаком, который Эрвин отдал ему со своего плеча, а Леви продолжал его носить даже тогда, когда на складе наконец появился экземпляр его размера. Леви поднимает взгляд и смотрит в холодно-серые, словно сталь их клинков, глаза Эрвина. Задерживает его на секунду и резко - в несвойственной ему манере - почти судорожно прижимается своими губами к его. В этом поцелуе нет ничего пошлого, ни намёка на что-то большее - одно лишь желание показать Эрвину все то, что он чувствует, без помощи слов, которые, как назло, в нужный момент застревают в глотке. Безумную привязанность, отчаянное доверие и страх однажды потерять Эрвина - все это было трудно облечь в речевые фигуры, особенно для Леви, привыкшего такие вещи прятать за семью замками в своей душе. Леви хочет умолять его, просить, стоя на коленях: «не уходи, не пропадай, будь со мной, и, главное, только не умирай, пожалуйста» - но все это Эрвин понимает и так, ощутив солоноватый привкус сухих губ Леви на языке. Они оба так и не смогли уснуть в тревожном ожидании утра, окрашенного траурно-торжественным словом «миссия», уже звучащим, как приговор.