I found you hidden in plain sight

Возвращение в Бикон—Хиллз, если Дерек честен с самим собой (а сейчас он пытается, он действительно пытается), на самом деле не входило в его план. Которого на самом деле не было, когда он уходил. После всего этого, после ногицунэ, после того, как Эллисон и Эйден—Дерек остались, по крайней мере, на похоронах, он был им многим обязан, но было так тяжело, слишком тяжело даже думать о том, чтобы просто проснуться на следующее утро и вернуться к тому же самому. Разве это не было определением безумия—он думает, что где—то читал об этом-делать одно и то же снова и снова и ожидать другого результата? Он не гордится тем, как он это сделал, ушел вот так, без прощаний, но это было необходимо, в основном потому, что в то время Дерек не думал, что сможет на самом деле пройти через это, если ему придется стоять там со Скоттом, просто глядя на него, источая горе, этими злыми, щенячьими глазами. Или Стайлз, который выглядел таким сломленным и неправильным, что Дерек не доверял бы себе, зная, как его исправить, даже не доверял бы себе, чтобы попытаться. Дерек всегда был дерьмовым в ремонте вещей. В любом случае, он им был не нужен, вот что он говорит себе, когда чувствует себя виноватым из-за этого. Они были стаей, и стая выживает—Дерек был аутсайдером, тем, кто не принадлежал, не совсем подходил. Поэтому он убегает. Опять же, это не самый важный момент для него. Поэтому он долго бесцельно ездит, останавливаясь только для того, чтобы поспать; в мотелях в тихих городах, о которых он никогда не слышал, или чаще всего в кузове своего грузовика под звездами. Он посещает некоторые стаи, которые, как он знает, были верны его матери, знает, что мог бы занять в них место, если бы захотел, но он этого не делает, поэтому большую часть времени он никогда не остается больше, чем на день или два. Он оказывается в штате Мэн, в городе, который он буквально снял с карты хотя бы потому, что он был буквальной географической противоположностью Бикон-Хиллз. Он снимает дом, ничего не делает, только сидит на крыльце и читает первые несколько недель, бегает по лесу в любое время, когда ему нужно выпустить волка. Он все время ждет неприятностей, но они никогда не приходят. Там ничего нет. Это так тихо, спокойно и совершенно и совершенно безобидно, что Дерек, впервые на своей памяти, действительно начинает скучать. Поэтому он посещает несколько занятий, заканчивает тем, что записывается на сертификационный курс фельдшера, где обучение проходит легко, потому что он привык к крови, кишкам и большому количеству запекшейся крови, поэтому его очень мало, если вообще что-то, беспокоит. Он устраивается на работу в больницу в соседнем городе, думает, что хорошо использовать свои способности для чего-то другого, кроме убийства монстров. Он работает, ест и спит. Это странно нормально. Пока этого не произойдет. И серьезно, жизнь Дерека была смехотворно пуста от того, что Стайлз назвал бы “чушью об оборотнях”. Но у вселенной есть свое собственное долбаное чувство юмора. Хотя, когда это происходит, Дереку совсем не хочется смеяться. К счастью, он один в больничной раздевалке, снимая свою униформу, запачканную кровью после особенно ужасной автомобильной аварии на межштатной автомагистрали, которая закончилась тем, что Дерек выкачал всю боль, какую мог, из единственной выжившей, молодой девушки, чье сердце отказало еще до того, как они добрались до больничной парковки. Он смывает дорожную грязь со своих рук, когда она попадает на него, горячая, как буквальное пламя, лижущее его вены и его тело, пьянящая волна силы, которая заставляет его кровь биться о стенки его кожи. Его когти и зубы удлиняются, и он так сильно сжимает край раковины, что она трескается. Когда он открывает глаза и видит, как в зеркале вспыхивают красные радужки, ему на самом деле приходится прикусить собственную руку, чтобы остановить рев, застрявший у него в горле. Дереку все еще не хочется смеяться, позже, когда он падает с кровати посреди ночи и просыпается на своем полу, полностью переодетый настоящим волком. Серьезно. К черту его жизнь. А потом, в течение дня, он чувствует, как его одолевает это, тянет, как будто кто-то воткнул крючок прямо ему в грудь и дергает за поводок, наматывая его, как гребаную рыбу на леску. Это сводящее с ума чувство, заставляющее его чувствовать, что его тело так же плохо сидит, как одежда, которая слишком тесна, слишком мала. Он делает это за неделю до того, как чувство становится настолько ошеломляющим, что он едва может контролировать свою смену. Дом, который он построил для себя, больше не казался уютным. Вместо этого он каким-то образом превратился в тюрьму. Получить отпуск, о котором он просит, почти подозрительно легко. (“ Сынок, ты не брал выходных почти два года. Приятно знать, что ты на самом деле человек”.) Ха, блядь, ха, думает Дерек.   …   Стайлз почти уверен, что у него галлюцинации. Он должен быть таким. Другого правдоподобного объяснения нет, думает он, сидя на обочине поля для лакросса и чувствуя под собой холодную жесткую скамейку, а рев толпы за спиной похож на худшую машину белого шума в мире. Нет никакой другой причины, по которой он видит это, неуклюжую черную фигуру волка, смотрящего на него с линии деревьев за трибунами. Его глаза вспыхивают в ярком свете огней стадиона, но они не того цвета, думает он: кроваво-лунный красный вместо кобальтово-синего, но знакомство со всем этим заставляет его желудок скручиваться и сжиматься. “Стайлз? Привет, Стайлз… ты в порядке?” Это Лиам спрашивает, серьезно и так раздражающе любезно, что Стайлзу хочется оторвать ему чертову голову. “Я в порядке, чувак. Я в порядке. Просто, знаешь, скучно. Так много скамейки, так мало времени, я прав?” - небрежно говорит он, все еще оглядывая линию деревьев в поисках этого странного призрака. Не стоит пытаться спросить Лиама, видел ли он что—нибудь-он может представить себе странный взгляд, который он бросит на него достаточно хорошо в своей голове, спасибо. “Ты уверена? Тебе нужно, чтобы я позвал Скотта?” Это последнее, чего он хочет. Стайлз не думает, что сможет справиться с этими полными надежды щенячьими глазами, которыми Скотт одаривает его, когда он может просто смотреть на Стайлза и знать, что тот борется. Да, он знает о кошмарах, о приступах паники, которые парализуют его как во сне, так и наяву, но он даже не хочет думать о том, как Скотт будет смотреть на него, если узнает, что он на самом деле перешел к полномасштабному психотическому срыву “Я вижу розовых слонов” (или, скорее, красноглазых волков). "Нет-нет, я в порядке. Я обещаю. Я в порядке, чувак. Я клянусь". Лиам настороженно смотрит на него, и Стайлз делает все возможное, чтобы его сердцебиение оставалось ровным. Ему приходилось довольно часто практиковать это—медитацию и прочее дерьмо. Лгать оборотням трудно. “Хорошо”, - наконец говорит Лиам, хотя он говорит это так, как будто не совсем верит ему. Все в порядке. Стайлз тоже сам себе не верит, когда говорит это.   Позже Стайлз лежит в постели и считает свои пальцы, пытается измерить свое дыхание, но на самом деле это не имеет значения—кошмары всегда приходят в любом случае. Поэтому он ждет, как и многие другие ночи, пока его отец заглянет в его комнату, чтобы убедиться, что он спит (он не спит, но он довольно хорошо научился притворяться после всех этих лет), прежде чем отправиться на станцию. Только после того, как Стайлз слышит, как машина отъезжает от подъездной дорожки, он встает и заставляет знакомого выпрыгнуть из окна к джипу. Стайлз мог бы выйти через парадную дверь, он знает, что мог бы—но, черт возьми, он ностальгирует, ясно? Его сердце бешено колотится, когда он забирается на переднее сиденье и мчится туда же, куда ездил почти каждую ночь в течение последних полутора лет. В этот час в Бикон-Хиллз так поразительно тихо, что грохот двигателя автомобиля просто оглушает, и этот звук заставляет его нервничать, потому что, хотя его отца большую часть времени нет дома, он чувствует, что должен слышать его даже на другом конце города на станции. Но Стайлза еще никто не остановил, так что, если он знает, может быть, он просто позволяет этому случиться. Это больше не удивило бы Стайлза. В наши дни мало что делает. Чердак пуст, как всегда, точно так же, как он нашел его в ту ночь после похорон. Стайлз пришел сюда, думая, что, возможно, Дерек мог бы как-то помочь ему; потому что он, казалось, никогда не смотрел на него так, как будто он был настолько сломлен, как чувствовал себя. Может быть, потому, что он тоже был сломлен, знал, каково это-чувствовать как-то слишком много и как-то ничего сразу. Только его там не было. Он просто исчез. Никто, казалось, не удивился. Все ожидали, что он в конце концов вернется, списывая это на то, что Дерек просто был Дереком, таинственным и замкнутым, как обычно. Они сказали ему забыть об этом, не беспокоиться, но Стайлз знал лучше. Потому что, если ты уйдешь, не попрощавшись, думает Стайлз, у тебя, вероятно, вообще не будет причины возвращаться. В первый раз, когда он заснул, произошел несчастный случай, когда его, наконец, выгнали из дома ночные кошмары, которые заставили его биться так сильно, что он просыпался в синяках и крови от того, где он царапал себя, его горло охрипло и болело от крика. Несколько раз он на самом деле просыпался от того, что стены его спальни дрожали (вся эта история с Искрой, да, любая надежда на то, чтобы использовать ее, была прямо в окне в этот момент), и его отец в конце концов снял стеллажи над кроватью Стайлза, чтобы они не рухнули на него сверху. Врачи не помогли. Терапевты не помогли. Таблетки не помогли. Даже время не помогло, несмотря на то, как чертовски настойчиво все, казалось, настаивали на этом. Время лечит все раны, его задница. Стайлз знал, что лучше в это больше не верить. После всего этого ему нужно было тихое, спокойное место, где не было бы душного мрака его спальни или его дома, где настороженное, встревоженное лицо отца, казалось, могло раздавить его. Как будто это раздавило бы их обоих. Глупо, думает Стайлз, забираясь в чужую кровать (в которой он, конечно, никогда не спал, когда ее настоящий обитатель был рядом), в одежде, которая ему не принадлежит, что это единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Все, что близко к удобству. Это не имеет смысла. Но почему-то это не меняет того факта, что это правда. … Дерек не собирался прятаться, когда вернется. Ему не было, типа, стыдно. По крайней мере, больше нет. Но когда он наконец добрался домой (нет, не домой, больше нет, напоминает он себе) - на чердак-было раннее утро, только что рассвело. Он ехал всю ночь напролет, хотя бы потому, что знал, что все равно не уснет, и уж точно не в каком-нибудь придорожном мотеле, где воняло промышленным пылесосом и незнакомцами с плохой гигиеной. Он был измучен, до глубины души, что напоминает ему о том чувстве, когда он плавал в одежде. Достаточно тяжелый, чтобы провалиться сквозь пол. Но когда он видит, как Стайлз спускается по задней лестнице с рюкзаком, перекинутым через сгорбленные плечи, Дерек не просто в замешательстве сидит в кабине своего грузовика, как будто кто-то на самом деле приклеил его к сиденью. Это шок. Потому что так близко, как сейчас, от этого действительно никуда не деться—стук, стук, стук звука, который преследовал его в течение нескольких дней. Это Стайлз.