Плохие вещи

      К плохим вещам никогда нельзя быть готовым заранее. Кажется, так когда-то поговаривал отец, и Дилюк лишь скептично приподнимал брови, уверенный в том, что уж его — капитана рыцарей Ордо Фавониуса — эти абстрактные «плохие вещи» никогда не коснутся. Что ж. Жизнь дала ему под дых за ненужную браваду. И когда ему исполнилось восемнадцать — он потерял всех, кого любил. Отец умер на его собственных руках, а Кэйа… просто выбрал отвратительно неподходящий момент, чтобы открыть правду. Четыре года долгих и изнурительных путешествий помогли мастеру избавиться от чувства вины за смерть Крепуса, а еще наконец избавили от черно-белого восприятия мира. И пусть он вернулся домой — в Монд — полностью опустошенным, в какой-то извращенно-мазохистской степени он был благодарен всему, что с ним произошло. Его странствия закончились в двадцать два, а через год он наконец смог преодолеть собственное упрямство — и помириться с Кэйей. Теперь их сухие диалоги и неловкие попытки Альбериха разговорить его превратились в жаркие поцелуи на барной стойке. А вычурно-очаровательная усмешка почти не сходила с лица капитана кавалерии. В городе поговаривали, что капитан наконец остепенился и нашел кого-то, но Кэйа лишь загадочно улыбался и ничего не говорил. Дилюк же только закатывал глаза, слыша разговоры мондштадцев, а по ночам встречался с Кэйей у закрытых дверей таверны. Жизнь полуночного героя — который в последнее время чересчур разленился — стала налаживаться. Винокурня приносила стабильный доход, увеличенный со времен Крепуса в несколько раз, активность Ордена Бездны снизилась, а каждой встречи с Кэйей мастер ждал с замиранием сердца. Но… к плохим вещам никогда нельзя быть готовым заранее. И Дилюк снова был не готов. \\ Его время стремительно утекало сквозь пальцы. Да, Царица не была прагматична точна в сроках, но по тому, как колотилось замерзающее сердце каждую ночь, Кэйа догадывался, что отпущенный ему срок подходит к концу. Каждое утро он встречал с обмороженными костяшками, а в последние пару дней заметил, как тонкие льдинки протыкают похолодевшие ладони. Да. Его время определенно заканчивалось. Он постоянно поглядывал на вывешенный в казармах ордена календарь. Совсем скоро ему исполнится двадцать четыре — это будет один из прекрасных дней, завершающих осень в Мондштадте. Люди будут кутаться в шарфы, прячась от неожиданно сильного ветра, а рядом с Хребтом наверняка грянут первые морозы. Кли просила сходить с ней туда, быть может, попробовать поглушить рыбу в почти замерших водах, а может, растопить множество заледеневших сокровищ. И Кэйа улыбался, ласково-ласково, так, как редко улыбается в штабе ордена или на улицах. И улыбка не исчезла даже в момент, когда пришлось дать искорке обещание — клятва на мизинчиках и надежда в детских глазах. Кэйа ненавидел рушить детские мечты, но… Доживет ли он до этой зимы? Альбедо попрощался с ним, уходя в очередной раз на Хребет. Не как обычно — мягкое похлопывание по плечу, нравоучительное напутствие напоследок. Нет, блондин пригласил его в свою маленькую лабораторию ордена, выглядя еще более безразлично, чем капитан привык. И Кэйа мог бы обидеться, зная, что с малышкой Кли этот сухарь не так скуп на эмоции, но… Затем Альбедо обнял его. Стиснул крепко-крепко, так, что не вырвешься, мягко провел по отросшей пряди волос, а потом прошептал: — Я никогда не говорил, но… я горжусь вами, господин. Кэйа горько хмыкнул, не зная, почему алхимик развел столько сантиментов, да еще и это ужасно-вычурное «господин», что давно должно было остаться в прошлом, где место грешникам и мертвецам. А на следующий день на его ладонях распустились снежинки, и Кэйа все понял. Альбедо сказал свое «прощай». Скоро и Кэйе придется сказать тоже самое многим людям. В конце концов, подходило время отдавать долги. И теперь капитан кавалерии, прогуливаясь по городу по время очередного обхода, старался запомнить улицы Монда такими — не тронутыми паникой и суматохой, не утопающие в копоти и крови. Он никогда не хотел повторения того, что случилось много веков назад в логове Ужаса Бури, но разве у него когда-то действительно был выбор? «Последняя надежда» — так когда-то давно, будто в совсем другой жизни, сказал его отец. Ему все еще снилась павшая во мрак Каэнрия, монстры, в которых превратился некогда счастливый народ и то, как жестоки были боги в своей каре. Он наизусть знал эти истории, вливаемые в его непутевую детскую голову в полуразрушенном дворце, научился кривить брови от любого упоминания Архонтов, и возненавидел Селестию так сильно, насколько мог в свои семь лет. А потом отец привел его в город Свободы. И Кэйа был удивлен тому, насколько мондштадцы обожали богов; их Архонт, трусливо спрятавшийся в спячку, не заслуживал такого восхваления. Все они — будь почти что превратившийся в труху от такого долголетия Моракс, что своевольная хранительница вечности Вельзевул, — подчинялись высшему небесному порядку, лебезили перед ним и старались избежать карающей эрозии. Все, кроме нее. Пока другие Архонты выбрали путь подчинения, пока говорили витиеватыми фразами о будущем и прошлом, пока скрывали грязные секретики в своей долгой истории, она единственная отреклась от Селестии. И сказала ему: — Мой мальчик, ты выдержал мой жестокий холод, значит в тебе буйствует желание жечь. И пока Кэйа разрывался перед старыми клятвами, пока ненавидел себя, прячась в алкоголе и порезах, она обозначила свою плату: — Тогда сожги для меня этот старый мир! Эта была справедливая плата за то, что она сделала для потерянного мальчишки почти что пять лет назад. Когда меч Дилюка, охваченный ореолом пиро, опустился на него, Кэйа уже знал, что удар убьет его. Невозможно было уклониться, ведь Дилюк — искристая ярость, гнев в родных глазах — не владел собой. Дух вспыльчивой Мураты, пиро Архонта, что наделила его огненной силой — вот, что видел перед собой Кэйа в тот миг. И все равно не мог не подумать о том, насколько прекрасен был Люк в те секунды. Потому что любил его. Любил так, как никогда не смог бы полюбить собственного отца, маму, оставшихся далеко-далеко, на проклятых землях. Как никогда не смог бы полюбить Джинн, его соратницу и лучшую подругу. Как никогда не смог бы полюбить даже этот город, свободный и своевольный, приютивший его. Люк для того Кэйи — почти что полные восемнадцать, смешинки в глазах и слишком много счастья во взгляде — был всем. И это все он мог потерять в тот момент, когда меч все же упал на него. Но не потерял. Ласковые обьятья холода, россыпь снежинок по заледеневшим от жестокости плечам — крио глаз бога опустился на его колени, рассекая смертельный удар спасительным холодом. Царица спасла его. Выбрала его — потерянного и разбитого мальчика, презирающего богов. Выбрала, чтобы исполнить еще одну великую цель. Кажется, Кэйе суждено было нести на своей спине тяжелое бремя еще с раннего детства — то последняя надежда целой нации, то главная пешка в осколках полыхающего старого мира. Это был негласный договор от правительницы Снежной. Договор, от которого он не то чтобы не смел — не имел права отказаться. Совсем скоро Мондштадт — город свободы, ветров и некогда надежд Кэйи — погрузится в вечный огонь. Как и вотчины других архонтов. Совсем скоро боги перестанут править, а жертва некогда процветающей нации — его нации — не будет напрасна. Совсем скоро Кэйа не сможет вспомнить и десяток до боли знакомых и родных лиц. Последняя надежда истлеет внутри, иссушающий холод заберет его сердце и мысли, и даже самой великой силе на свете не растопить это проклятье. Когда-то его спасительница была Богиней Любви. Но здесь — разрушенные устои, навечно погоревшие мосты, умирающая от искорок льда нация — даже любовь бессильна. В детстве Кэйа читал сказки не только со счастливым концом. Некоторых героев уже не спасти. \\ К плохим вещам никогда нельзя быть готовым заранее. Отец был прав, а Дилюк слишком счастлив, чтобы заметить, когда все покатилось в ад. Он был так влюблен… и так беспросветно глуп. Так чертовски слеп. И не готов. Поэтому когда Дилюк спешит к разгорающемуся пламени над Мондштадтом, а горячее сердце вот-вот выпрыгнет из груди, какая-то часть уже все понимает — он опоздал.