Restoration of the Golden Witch

             Плечо сходит с ума от боли. Тупая, но очень назойливая, кажется, от этого занемела рука. Я морщусь и медленно открываю глаза. Последнее, что отпечаталось в памяти — пороховая вспышка винчестера, серьёзное выражение лица Кирие и что-то про Батлера. Батлер?..       Я морщусь, усаживаюсь, затем медленно поднимаю правую руку и нащупываю ей слева ключицу. Ощутив пульсацию, стискиваю зубы. На языке сразу чувствуется что-то горькое и солёное, с металлическим привкусом. Я… жива?.. Почему я жива?.. Я точно помню, как в меня выстрелили — если я что-то и осознаю с невероятной ясностью, так это тот выстрел. И ещё много других, и крики…       Чувствуя холод в лопатках, я медленно перевожу взгляд в сторону. Но ещё раньше, чем я успеваю это сделать, до моих ноздрей доносится запах смерти. Я много раз представляла всех этих людей мёртвыми. С обезображенными лицами, с животами, набитыми конфетами, застреленных, отравленных, разорванных в клочья всеми демонами ада, и тогда, в своём безумии, я думала, что знаю всё о смерти и убийстве.       Но реальность оказалась куда прозаичнее, чем могло показаться. Хидеёши, Роза, Клаусс лежали на полу неподвижными куклами. Кажется, словно это просто небольшая игра, спектакль, и вот сейчас они уже поднимутся, рассмеются и скажут, что всё это не на самом деле, это просто один большой розыгрыш. Но когда я вглядываюсь в их остекленевшие глаза, смотрю на кровь, вытекшую из ран, меня с силой накрывает осознание реальности.       Я хочу кричать. Я хочу кричать так сильно, чтобы сорвать горло, я хочу сжаться в углу и хныкать от ужаса и боли. Смерть выглядит куда отвратительнее, чем может показаться после просмотра кино и чтения книг. Она не устраивает сцен, трагичных прощаний и много другого — она приходит повседневно и безжалостно, как смена сезонов, как приливы и отливы. И это, пожалуй, то, что в ней пугает больше всего. Смерть выглядит рутинно, донельзя рутинно, и, глядя на тела, я не могу поверить, что эти мёртвые холодные куклы — люди, которых я знаю, с которыми я провела большую часть своей жизни. Эти люди мои сёстры и братья, мои дяди и тёти, мои работодатели и те, кого я больше всего ненавижу.       Я хочу кричать, но не могу. Даже несмотря на боль в ключице, несмотря на ужас, животный ужас, который я чувствую, мой максимум — замереть в нерешительности, ощущая подступающую тошноту. Мне дурно, но я не могу отвести глаз, я не двигаюсь, точно бы в каждую клетку моего грешного тела вогнали по гвоздю. Я хочу кричать, но моё горло пересохло, а губы сжались так сильно, словно бы нет рта, и я только и могу, что безмолвно орать в глубинах своего разума.       Батлер. Они говорили что-то про Батлера, да? — и одна эта мысль пронзает меня насквозь, словно пуля из ружья — трагедия не остановится на этом. Теперь, когда пролилась кровь, демоны из ада вышли на свободу, готовые утолить свой вечный голод за счёт живых. И это не милые картинки, которые я рисовала с Марией, это не те сказочные истории, которые я выдумывала и запечатывала в бутылках — это самое настоящее сонмище голодных духов, веками томившееся в заточении на Роккенджиме. И теперь…       Я смотрю на золотую гору, всё также горящую в свете ламп своим манящим проклятым сиянием. Когда-то из-за тебя этот орёл лишился крыла, теперь, видимо, в насмешку ты хочешь отобрать и второе, превратив его в простую бескрылую курицу.       Мой взгляд сам собой падает на перстень на пальце. Губы трогает горькая насмешка. Глава? Какой смысл теперь? У меня есть золото, положение, но каждая часть меня, каждая проклятая часть этого грешного рода запятнана смертью. У меня есть деньги — столько денег, сколько не снилось ни одному смертному, но, иронично, я готова обменять их все, чтобы вернуться в моё жалкое вчера и переиграть эту трагедию. Мой первый импульс — сорвать кольцо к чёрту и выбросить, отказаться от всего того, что меня связывает с Уширомиями. И когда я сжимаю пальцы на перстне, готовая швырнуть его об стену, мелодичный звон часов заставляет меня вздрогнуть и замереть.       Закусив губу, отчего она отдаётся болью и железом, я наконец поднимаюсь на ноги. Медленно ковыляя, точно бы я заново учусь ходить, я подхожу к ним. Часы… если я не выключу их сейчас, возможно, я уже больше не смогу их выключить никогда. Моя рука шарит в поисках рычажка, который управляет включением и выключением бомбы. Нащупав его, я с силой тяну его вбок. Обычно в этот момент раздаётся еле слышный щелчок. На него можно не обратить внимания, но если прислушиваться, он звучит довольно чётко. И это вся разница — Киндзо однозначно был безумцем, если за долгие годы эксплуатации умудрился не подорвать ни себя, ни других. Впрочем, только безумец мог бы додуматься до такого адского устройства.       Однако щелчка нет. Я тяну ещё раз, но ничего не происходит. Даже более того — рычажок тянется как-то слишком просто, почти без сопротивления, хотя обычно требовалось приложить хотя бы небольшое, но усилие. Я повторяю попытку ещё раз пять, прежде чем меня накрывает леденящим пониманием: Роккенджима обречена. Почти через восемь часов весь этот остров превратится в филиал ада.       Ужас, до того отступивший на задний план, возвращается с новой силой. Сейчас или никогда. Джордж, Мария, Миледи, Батлер, Бабушка Кумасава, Генджи, Нанджо-сенсей — я должна спасти их. Пожалуйста, демоны, ангелы, боги, ведьмы — кто-нибудь, кто слышит мою грешную безмолвную молитву — спасите их. Они не должны отвечать за мои ошибки. Да, я признаю, что хотела, хотела, чтобы этот остров отправился прямиком в ад, но теперь…       Часы… я рассеянно смотрю на них. Время… ещё есть. Я не могу вспомнить, сколько было точно тогда, когда это всё случилось, но, кажется, я провалялась в отключке достаточно.       Переступив через холодные трупы тех, кого я больше никогда, наверное, не увижу, я выхожу за дверь. И вот уже я бегу. Я бегу по древним ступеням и коридорам, я бегу по этому подземному лабиринту, который уже однажды становился ловушкой смерти — если верить тому, о чём как-то обмолвился Генджи. Лёгкие горят, мне с трудом хватает воздуха, а каждый вдох, кажется, делает меня только слабее и беспомощнее. Меня ведёт память, инстинкты, но никак не разум, ибо в голове осталась одна единственная мысль-мольба: Живите. Прошу, живите. Джордж, Батлер, Миледи, Мария, Бабушка Кумасава, Генджи, Нанджо-сенсей.       Я проклинаю себя, проклинаю. За свою слабость, свою ничтожность и своё высокомерие. Так ли я отличаюсь от тебя, Киндзо, если ради своей мести, ради той черноты, которая пожрала моё сердце, готова пожертвовать всем тем, что мне дорого и что я люблю?..       Я едва не падаю на ступеньках, вовремя успев схватиться за перила. Пот течёт по мне ручьём, чёртово платье Беатриче путается в ногах, липнет к телу. Сердце стучит так, что, кажется, прямо сейчас оно или остановится, или выпрыгнет. Я откидываю голову назад и смотрю на самый верх винтовой лестницы. Ступеньки, сотни, тысячи — я не считала, сколько чёртов старик пробил их в этот подвал. Бежать нет сил — ватные ноги едва-едва слушаются, но меня хватает на то, чтобы вцепиться в перила и, работая руками, кое-как двигаться наверх.       Мне кажется, это восхождение бесконечно. Точно бы Алиса в стране чудес, которая падала вниз, я неустанно переставляю ноги, держась за перила, пытаясь поймать какой-то ритм дыхания и движения. Я никогда не была сильна физически — сейчас это играет против меня. Мне кажется, даже нескончаемое ожидание трагедии назначенного судного дня не так ужасно, как шаги по каменным ступенькам. На краю сознания проносится мысль, что в этом есть поэтическая ирония судьбы: я так стремилась рвануть в ад и утащить с собой как можно больше народу, а теперь я же, достигнув самого дна, пытаюсь выбраться на волю и спасти хоть кого-то.       Живите, живите. Мария, Джордж, Батлер, Миледи, Бабушка Кумасава, Генджи, Нанджо-сенсей — я знаю, я была несправедлива к вам. Я обманом заставила вас вступить в эту нечестную игру со смертельным исходом. И я, прежде всего я достойна ада. Но вы, те, кто были так добры ко мне — пусть хотя бы кто-нибудь из вас останется в живых.       Ключица ноет при каждой попытке использовать руку, пальцы немеют. Я с трудом шевелю ими, а каждая новая ступенька становится всё большей и большей пыткой. Телу хочется просто упасть здесь, прямо на этом месте, замереть и не двигаться. Оно буквально кричит, молит и просит бросить его здесь и дать умереть. И только остатки воли, последние остатки воли толкают вперёд. Живите, живите, живите…       Когда я выхожу наружу, меня обжигает холодом. Ледяные струи дождя хлещут по мне, ветер взметает подол платья, вокруг ступней растекаются ручьи воды. Я откидываю голову назад и жадно вдыхаю холодный воздух. Он вкусный, он очень вкусный, кажется, я бы простояла так целую вечность. Мысли текут вяло, как в киселе, и мне требуется время, чтобы прийти в себя…       У меня нет сил бежать. Ноги при попытке перейти на что-то серьёзнее мелкого шага напоминают о себе болью. Меня хватает только на усталую плетущуюся походку. Пожалуйста, живите. Ради меня, прошу. Я не хочу оставаться одна. Я не хочу снова оставаться одна. Батлер, Джордж, Мария, Миледи — кто-нибудь. Я не хочу возвращаться в мир, запертый в кошачьей коробке. Я не хочу снова одна ждать спасения, распятая на пике Чистилища. Кто-нибудь, кто-нибудь, кто-нибудь…       И, словно бы ответив моим молитвам, перед моими глазами вырастает фигура Джорджа. Вернее, я сама его замечаю, как он сидит, прислонившись спиной к дереву. Бледный, с закрытыми глазами. Он точно бы решил отдохнуть жарким летним полднем и в процессе слегка задремал… вот только сейчас не лето, а промозглая осень на проклятом острове, готовом отправиться в преисподнюю.       Я не знаю, какое по счёту дыхание у меня открывается, но я бегу, путаясь в корнях, с платьем, подол которого почернел от грязи, и вот я уже падаю на колени возле него. Негнущимися руками я обнимаю его и прикладываю ухо к сердцу — у него нет видимых ран, за исключением чего-то чёрного над коленом правой ноги.       Живи, живи, пожалуйста, живи!       — М-мама? — доносится слабый голос.       Моё ухо улавливает тихое и отчётливое сердцебиение. Живой, живой, живой!       — Джордж! — вырывается из меня.       Я сжимаю его крепче. Он дрожит, видимо от холода, но он живой, живой, живой…       — С-саё?..       Я замираю. Кажется, я от волнения перешла на голос Шаннон. И теперь… Я ослабляю хватку и немного отстраняюсь. Мне страшно — только секунду назад я молила, чтобы он выжил, а теперь дрожу, что он узнает мой главный секрет. Я… на самом деле жалкая, да?       Джордж, поморщившись, открывает глаза. Пьяно смотрит на меня, щурится.       — Ты?.. Беатриче?       Я смотрю по сторонам, пытаясь отыскать очки. И, на удивление, нахожу их — они валяются тут же, в нескольких шагах, глубоко в грязи. Я запускаю руку и достаю их. В процессе едва не поскальзываюсь и не оказываюсь носом в глине. Кажется, очки не сильно пострадали, только стёкла покрылись трещинами. Я протираю их рукавом платья и надеваю Джорджу на нос.       Он снова морщится и вглядывается в меня — на этот раз внимательнее. Его губы расплываются в слабой улыбке.       — Всё-таки это ты, Саё.       Против воли я сглатываю. Он понял, да?       — С чего ты это взял?       Джордж улыбается шире.       — Хотя ты выглядишь иначе, и твой голос звучит не так, как я помню, твоё лицо ни капли не изменилось, Саё.       Я вздыхаю. Похоже, это с самого начала было обречено на провал.       — Да, это я, Джордж-сама.       Он водит по мне взглядом.       — А этот наряд?.. Почему ты выглядишь как ведьма с портрета?       Я вздыхаю.       — Это часть того, о чём я бы хотела поговорить в другой раз, Джордж.       — Ты тоже выстрелишь в меня, когда я отвернусь, Саё?       Моё сердце пропускает удар. Я… что?       — Джордж, что ты…       Он серьёзно смотрит на меня. Холодно, оценивающе, точно бы видит в первый раз.       — Ответь мне, Саё. Что происходит на этом острове?       Я поджимаю губу и опускаю взгляд.       — Я…       — Мой дядя, которым я столько восхищался, вызвал меня испытать сюда, а потом попытался убить. И когда я уже почти смирился со смертью, его пристрелила моя мама.       — Мама?.. Дядя?..       Джордж кивает куда-то в сторону, и я, проследив за его взглядом, замечаю в грязи неподалёку тело. Шестерёнки в моей голове сдвигаются с мёртвой позиции. Получается, Рудольф намеревался избавиться от Джорджа один на один, но в какой-то момент вмешалась Ева?..       Рудольф всегда был для меня загадкой, признаться по правде. Я никогда не знала, чего ожидать от этого человека с милой ехидной улыбкой. Но за которой, как выяснилось, скрывалось нечто жуткое — у Рудольфа была откровенно мрачная репутация в мире бизнеса. Никто из Уширомий не ангел, я в курсе о грехах каждого из них. Но даже я не могла представить, на что готовы пойти эти Бонни и Клайд, ослеплённые сиянием золотой ведьмы Роккена. Мне кажется, что в Кирие проклятая кровь Киндзо даже сильнее, чем в его родном сыне Рудольфе.       Видимо, Рудольф уже какое-то время валяется под дождём. Кровь из головы успела растечься и почернеть, размытая безжалостными водой и ветром, а его одежда превратилась в мокрый чёрный кусок тряпки.       — Так что здесь происходит, Саё?       Сглатываю.       — Золотая ведьма Роккена собирает жатву, — я поднимаю глаза и упрямо встречаю его взгляд своим. — Этот остров проклят, Джордж. И я… — мои руки сжимаются в кулаки. — И я хочу попытаться напоследок хоть что-то исправить.       Я поднимаюсь с колен — зябко. Но физический холод не может и на градус приблизиться к тому ужасающему стуже-страху, который я ощущаю, глядя на Джорджа.       — Я пойму, если ты не поверишь, но я не враг тебе.       Он открывает рот, собираясь что-то ответить мне, но в это время до нас доносится сдвоенный грохот выстрелов, из-за которого мы вздрагиваем. Джордж резко оборачивается в сторону источника.       — Мама!       Он пытается подняться, но его правая нога беспомощно щупает землю, не в силах встать. Я не думаю — я присаживаюсь к нему и вопросительно заглядываю в глаза. Он смотрит на меня, раздражённый. Видно, что он пытается бороться с болью, со своей простреленной ногой, но его тело отказывается кооперировать.       — Что?       Я молча киваю на него.       — Ты хочешь помочь?       Снова.       Джордж молчит и некоторое время вглядывается мне в глаза.       — На какой палец ты надела кольцо?       Я грустно улыбаюсь, после чего запускаю правую руку в декольте и нащупываю там цепочку, тяну за неё. Раскрываю ладонь и показываю Джорджу — серебряная цепочка, посередине которой находилось обручальное кольцо.       — На сердце.       Его глаза расширяются, и он уставляется, точно бы не в силах поверить. Я грустно улыбаюсь и опускаю взгляд.       — Я не могла носить кольцо как ведьма, но мне всё равно хотелось, чтобы твой подарок… был где-то рядом со мной.       Подарок, который я ненавижу — как и всё, что напоминает мне, почему моё тело проклято. Но я… я слишком сентиментальна, чёрт возьми — я отлично понимаю, какие чувства он вложил в него, сколько ему стоило это предложение, и сколько смелости ему пришлось набраться ради этого. Я… я просто не смогла. Кажется, я слишком мягкосердечна и слабовольна, да?       Он позволяет мне взять его под руку, после чего мы кое-как поднимаемся — нам очень помог ствол дерева, я не уверена, что мы бы справились без него, особенно с учётом того, что моя левая рука едва-едва функционирует.       Когда мы проходим мимо Рудольфа, он напоследок кидает ему долгий взгляд, точно бы выдерживая минуту молчания.       — Я ведь на самом деле вас уважал, дядя Рудольф, — бормочет он вполголоса.       Я ничего не говорю на это и просто отворачиваюсь — мне просто жутко. Но я не могу сказать, что не радуюсь в глубине своего сердца — он живой. Ему больно, он едва может ходить, даже с моей помощью, но мне тепло и радостно. Он живой. Я стараюсь отогнать прочь навязчивую идею о выстреле и том, кого мы следующим найдём мёртвым.       Миледи, Мария, Батлер, Бабушка Кумасава, Генджи, Нанджо-сенсей — живите, молю вас. Какой-то частью разума я понимаю, что даже то, что я нашла Джорджа — величайшее чудо из свершившихся. И как известно, у всякого чуда есть своя цена — рулетка, решив пощадить одного человека, взамен может забрать всех остальных. И мне страшно, мне очень страшно, мои ноги буквально подкашиваются. Но я не одна, рядом Джордж. И ему, может быть, даже хуже чем мне. И ради него я должна держаться.       — Почему всё это произошло, Саё?       Я устало вздыхаю. Что я должна ему сказать? Что трагедия, может не в таком масштабе, рано или поздно бы случилась? Что иллюзия счастливой семьи, собравшейся повидаться друг с другом раз в год — не больше, чем сказка, которую родители скармливали детям?       Киндзо — мёртв. Рано или поздно встал бы вопрос наследства. И даже без учёта золота за стариком было множество денег, которые бы с радостью прибрали к рукам наследники — и никто не захотел бы делиться.       Или рассказать о себе, о страшной тайне моего рождения, и о том, что милой девочки Шаннон и её слегка мрачного брата Канона не существует? Рассказать ему о том, как я получила все деньги мира, обменяв на них свой рассудок и последнюю надежду на счастье? О том, что происходящее для меня — изящный способ уйти из жизни, чтобы хотя бы в смерти примириться со своей кровью?       — Это место проклято, — наконец решительно произношу я. — И сегодня день, когда всё вернётся на круги своя.       — О чём ты, Саё?       Я выдерживаю паузу, собираясь с мыслями.       — Когда-то давно Киндзо взял кое-что, что ему не принадлежало, сделав на этом состояние.       — Ты… — Джордж хмурится. — Ты про легенду о ведьме? Но какое…       — Ведьма существовала на самом деле. Я — потомок.       Его глаза расширяются.       — Потомок?..       Я киваю.       — Когда-то давно на этом острове умерло больше сотни человек. Их души, не найдя выхода, ждали своего часа, и сегодня, в этот день, он пробил, — я смотрю на медленно приближающуюся часовню. — Сегодня настал день, когда чаша весов будет уравновешена кровью с другой стороны.       Джордж слушает меня с нечитаемым выражением лица. Я могу понять его шок. Но… пусть это будет последней маленькой ложью — всего лишь немного сказки, чтобы сохранить рассудок перед ударами судьбы. Достаточно лишь того, что я умру, зная, как здесь всё было на самом деле. Это эгоистично, разумеется, но я не хочу разбивать этот аквариум больше того, чем это сделали для меня — пусть у рыбок останется хоть немного воды и надежды на жизнь. Хотя бы у Джорджа — я уже давно трепыхаюсь неподалёку, выкинутая в жестокий мир.       Мы медленно бредём к часовне. Сквозь грязь и лужи, под порывами ветра — мне кажется, мои конечности стали одним куском льда. Подол платья медленно превращается в грязную половую тряпку — мне всё больше хочется снять и выкинуть его, но, разумеется, это не так просто — мне придётся обнажить своё проклятое тело перед Джорджем, к чему я совершенно не готова. А так… это платье — та последняя защита, которая у меня есть от тайфуна и этого жестокого мира.       Двери распахнуты. Замерев в нерешительности на пороге, мы переглядываемся — мне приходится задрать голову из-за разницы в росте.       — Ты готова, Саё? — спрашивает он.       Я медленно киваю. Мы входим внутрь.       Часовня всё такая же, какой я её запомнила — величественная и чужеземная, как и вкусы старика. Витражи, алтарь с распятием, высокие своды, давящие своим присутствием — насколько же были сильны страсти Киндзо, что он готов потратить столько времени и денег на это, казалось бы, совершенно бесполезное строение?       Но сегодня его святость (которой на этом острове никогда и не было в помине) осквернена кровью. Я сразу узнаю этот запах, но ещё раньше, чем я почувствовала его, я заметила источник: труп женщины, беспомощно распростёршийся у порога. Рыжеватые волосы, собранные в пук, пальцы, до последнего сжимающие винчестер…       — Мама?..       Уширомия Ева однозначно и необратимо мертва — из её груди вытекло много крови, которая собралась вязкой черноватой лужей, частично впитавшись в одежду.       — Ма… ма?..       — Тише, Джордж, — шепчу я.       — А?       — Убийца рядом.       Я напряжённо вожу взглядом по сторонам, готовясь что-то предпринять в случае опасности… но рассудочной частью я хорошо понимаю: в текущем состоянии я и Джордж — две лёгкие мишени.       Откуда-то спереди слышен шорох. Мы оба дёргаемся и смотрим в сторону источника — кажется, там что-то есть?..       — Я посмотрю, — шепчу я.       Джордж мотает головой.       — Я посмотрю, Саё.       Я грустно улыбаюсь.       — Ты едва-едва можешь ходить, Джордж.       Его лицо перекашивает.       — Посиди пока с мамой, я быстро.       Несмотря на некоторое сопротивление, я пристраиваю Джорджа к спинке одной из церковных лавок. Затем опускаюсь на четвереньки и начинаю неторопливо продвигаться вглубь. Возможно, из меня так себе боец, но я надеюсь, что мне хватит времени среагировать и хотя бы нырнуть за укрытие. Мне жутко: я понимаю, что если я сейчас словлю пулю, то мы оба обречены. Джордж едва ли сможет со своей ногой преодолеть ступеньки и дойти до безопасного места, где ему не грозит умереть от взрыва. Да и не сможет он найти это место без моего руководства.       Поэтому разумом я понимаю, что увидев мёртвое тело, нам стоило бы бежать, сломя голову. Даже больше — нужно было с самого начала отговорить Джорджа идти сюда и просто спасаться. Я не знаю, сколько сейчас времени, но оно работает против нас. В полночь окончательно откроются врата в золотой ад. В каком-то смысле в этом есть символизм, ибо в прошлую полночь дети Киндзо разгадали эпитафию и нашли яблоко раздора.       Но это всё рассудком. Сердцем же я хочу найти их — Миледи, Батлера, Марию, Бабушку Кумасаву, Генджи, Нанджо-сенсея. По дороге Джордж обмолвился, что Ева ушла вглубь в поисках Нанджо — она хотела, чтобы он что-то сделал с его ногой. Грустная ирония — она спасла сына, но, пытаясь сделать больше, погибла в перестрелке.       Мне кажется, я слышу, как Джордж плачет. Я оборачиваюсь — он стоит ко мне спиной, наклонившись, насколько возможно в его положении, к телу Евы. И всё, что его выдаёт — это подёргивающиеся плечи, тихое, но частое дыхание, и редкие всхлипы, которые вырываются наружу. Мужчины тоже плачут, вопреки расхожему стереотипу. Особенно, когда теряют кого-то настолько дорогого, как мать.       Я обращаюсь в слух, продолжая красться. Тишина в часовне не абсолютная — то тут, то там слышно завывание ветра, скрип дверей, гул падающего дождя, какой-то протяжный свист. Однако я готова поклясться, что здесь есть кто-то. И этот кто-то затаился, когда услышал нас.       Вот я уже возле первого ряда. Набравшись сил, я наконец высовываю голову. И тут же встречаюсь с глазами с Кирие. Она выглядит довольно отстранённо, забившись в угол — удобный угол, чтобы сделать засаду. Вот только судя по тому, как она сидит, прислонившись спиной к стене, зажимая рукой рану на животе, она явно не в том состоянии. Кажется, она пыталась перевязать рану, используя пиджак, но вышло так себе. У её ног валяется злополучный винчестер.       Она слабо улыбнулась.       — Значит, ты жива, — доносится от неё. — Золотая ведьма.       Я сижу, не в силах пошевелиться, уставившись на неё. Это выглядело бы забавно — я, грязная, на корячках, и Кирие, которая поймала меня на шалости. Вот только контекст…       — Кажется, тебя на самом деле не так просто убить.       Я сглатываю, вглядываясь в неё.       — Как видишь, я проиграла, — она кивает на ружьё. — Даже не могу подняться, чтобы пристрелить тебя.       Понимая это, я осторожно распрямляюсь и встаю на ноги. Она прикрывает глаза. Я поворачиваю голову в сторону входа.       — Джордж! Здесь безопасно! Я нашла Кирие-сан!       Он медленно оборачивается. На его лице мрачное и решительное выражение, глаза красные. Кивает. Я, уже ничего не боясь, подхожу к нему.       — Джордж? — осторожно интересуюсь я, трогая его за плечо.       — Я хочу посмотреть ей в глаза. Она?.. — он вопросительно поднимает взгляд.       — Она умирает. Кажется, она потеряла слишком много крови.       — Вот оно как. Отведёшь?       Я киваю. Перехватываю его под руку.       — Почему всё так должно было закончиться, Саё? — произносит он вполголоса, пока мы идём.       Я молчу и поджимаю губы.       — Папа ведь тоже мёртв?       Скашиваю глаза.       — Мама сказала, что взрослые не поделили наследство.       — Золото, Джордж.       — Золото? Настоящее золото?       Большего обсудить не успели — мы снова встречаемся взглядами с Кирие. Она, прищурившись, смотрит на Джорджа. Усмехается.       — О, так ты жив?       — Зачем вы это сделали, тётя Кирие?       Она, точно бы не заметив, горько рассмеялась.       — Если будешь выбирать мужа, ведьма, имей в виду, что если у мужчины что-то не выходит с первого раза — у него никогда ничего не будет получаться с первого раза.       Джордж не реагирует.       — Почему вы убили мою маму и пытались убить меня, тётя Кирие?       — А ты не понял? — на её лице проступает раздражение. — Деньги. Столько денег, сколько не один человек не сможет заработать за всю жизнь. — Она растягивает губы в улыбке и смотрит на меня. — Но, иронично, как раз эти деньги бесполезны. Зато кое-кто позаботился о том, чтобы превратить часть золота в живые деньги — не правда ли, золотая ведьма-сан?       Я молчу, стараясь, хотя бы внешне, сохранить спокойствие.       — О чём она говорит, Саё?       — Саё? — Кирие моргает. — Какая ещё Саё? Это же ведь золотая ведь… — Кирие осекается и замирает.       Она медленно переводит на меня взгляд и изучает, щурясь. Постепенно на её лице проступает понимание. Она усмехается.       — Так вот кто ты.       Я вздыхаю.       — Глубоко под Роккенджимой пролегает сеть подземных туннелей, построенных во время войны. Киндзо спрятал в них около тонны золота, и указал путь эпитафией.       — На которую нам так любезно намекнула ты, Шаннон, — она хмурится. — Кто ты такая? У меня возникли подозрения, когда я не смогла найти ни тебя, ни твоего брата.       — Найти?       Она смотрит на Джорджа.       — Кстати, на этом острове остались только вы и я. Чёртов Рудольф, заставил меня делать двойную работу…       Я сглатываю.       — Только мы и вы?..       — Да. Джессика, Мария, эти тупые слуги и выродок Асуму — я убила всех и каждого из них.       Я чувствую, как Джордж сжимает руку, цепляясь за меня.       — Зачем. Вы это. Сделали.       Голос Джорджа звучит уже не как вопрос — это обвинение, это горящая ярость. Выродок Асуму?.. Может ли быть?..       — Батлер? — само собой вырывается из меня.       Кирие, щурясь, смотрит на меня, игнорируя Джорджа. Ухмыляется.       — Да. Вон он, неподалёку. Ты что, такая слепая, что не заметила его. А, Саё? — издевательски добавляет она.       И когда я поворачиваю голову, я действительно вижу его — сложно пропустить что-то белое, покрытое красным и чёрным. Однако из-за особенностей геометрии помещения, чтобы его заметить, надо, во-первых, сместиться с центра, а во-вторых — подойти достаточно близко. Его очень хорошо скрывает кафедра.       Кажется, что-то трескается у меня в груди в ту самую секунду.       — Батлер! — сам собой рождается истошный крик. — Батлер!       Мой первый импульс — рвануть, упасть перед ним на колени, обнять… Батлер, Батлер, Батлер!.. Меня останавливает только то, что ощущаю на себе хватку Джорджа, и, дёрнувшись, чуть не заставляю нас обоих упасть.       — Вы…       Джордж тоже смотрит туда же, куда и я. Я не могу видеть его выражения лица, но я чувствую его хватку на себе.       — Не только взрослых, вы убили даже непричастных!       Кирие хмыкает.       — Непричастных? Предлагаешь оставить за спиной тех, кто однажды придёт за тобой? Ты не понимаешь, Джордж-кун? Врагов надо давить, пока есть возможность — потом ты можешь сотню раз пожалеть, что проявил жалость, — под конец её голос звучит мрачно, а лицо кривится, словно она вспоминает что-то неприятное.       — Вы чудовище!       Кирие звонко хохочет, но вскоре одёргивается, скривившись от боли — рана даёт о себе знать.       — Этот остров всё равно скоро взлетит на воздух — какая разница, умрут все так или эдак?       — О чём ты говоришь?       — Спроси у золотой девчонки, Джордж-кун!       Тяну его за рукав.       — Джордж, я хочу подойти к Батлеру, — решительно говорю я.       Он молчит. Затем произносит:       — Хорошо, Саё, пошли вместе.       — Да.       Я подвожу Джорджа к кафедре, стараясь не смотреть в сторону тела — я знаю, что как только я это сделаю, я потеряю остатки чести и самообладания. Они уже, фактически, держатся на соплях. Я стараюсь отогнать прочь мрачные мысли, но понимаю, что рано или поздно они меня настигнут. Миледи, Батлер, Мария…       Я не знаю, что бы я делала, если бы рядом не было Джорджа: его одно лишь присутствие, необходимость держаться — ради него, в том числе — всё это помогает мне бороться с отчаянием и душевной слабостью.       Но как только я выпускаю Джорджа из рук и даю ему перехватиться за кафедру… Лишь только мой взгляд падает на Батлера — на моего милого, лживого и такого далёкого Батлера…       — БАТЛЕР!       Я много раз представляла себе нашу встречу. Гадала, помнит ли он, нет. Зарывшись носом в подушку, я, краснея, часто думала о том, как он возьмёт меня на руки, посадит на белого коня, и мы вместе с ним покинем злосчастный Роккен. Я признаю, это глупые наивные мечты, особенно теперь, когда сама стала хозяйкой проклятой земли. Но даже там, в самых безумных и постыдных фантазиях, в бутылочном множестве осколков, я не могла представить его мёртвым.       И вот теперь реальность сделала это за меня. Он лежит передо мной, застыв с недоумением, с глуповатым недоумением, точно бы он хочет сказать «Да ладно, вы прикалываетесь, что ли?!». Даже в смерти он умудряется оставаться всё-таким забавным и недалёким, мой Батлер…       Меньше всего на свете мне не хочется, чтобы Джордж увидел то, что я сейчас чувствую — это жестоко по отношению к нему. Он ведь любит меня, даже несмотря на то, какая я глупая, ничтожная и жалкая. Поразительно, но именно осознание, что я не могу ударить в грязь лицом перед ним, и заставляет стараться и преодолевать слабость. И заставляло всегда.       Я сажусь к Батлеру и беру его за голову. Холодный, холодный. Кажется, его убило мгновенно: он даже не успел осознать, что произошло, как Кирие нажала на курок и прострелила ему сердце.       — Саё, — доносится у меня со спины.       Я не оборачиваюсь.       — Не смотри, Джордж. Пожалуйста, ради меня, отвернись, и не смотри на то, что будет дальше.       — Саё?       — Прошу!       Молчание. Вздох.       — Х-хорошо, Саё, если ты так просишь.       Я всю жизнь была глупой романтической особой, как однажды подколола меня Манон. Пока другие мечтали о чём-то простом и приземлённом, я медленно проживала своё тысячелетие золотой ведьмы — шесть лет, которые разлучили нас с Батлером. И у меня было только одно сокровенное желание — быть вместе, быть первой и единственной для Батлера. Возможно, быть первой — это нагло. Однако я точно знала, что хочу отдать свой первый поцелуй и себя ему. Разумеется, ровно до того момента, пока я не выяснила, что не так со мной и моим грешным телом.       Похоже, я действительно золотая ведьма — чем, как не чудом объяснить то, что Джордж остался жив? И я благодарна небесам, за то, что хотя бы один, хотя бы один из них избежал кровавой жатвы. Но взамен у меня на самом деле забрали человека, которого я ненавижу, презираю, жду, хочу и которому так отчаянно желаю смерти.       Я наклоняюсь к нему и легонько касаюсь губами, прикрыв глаза. Доносятся смешки.       — Посмотри, Джордж, не отворачивайся, — слышен голос Кирие, — так выглядит женщина, которая любит.       Его губы холодные, обжигающе холодные. И этот запах крови, который, кажется, пропитал каждый чёртов уголок часовни. Но мне плевать — я не хочу расставаться с ним. Я хочу согреть, вновь согреть эти ледяные губы, я хочу пробудить Батлера от мертвенного сна, вновь увидеть его улыбку. И не только его — всех остальных, включая Нацухи, Клауса, даже тех же Рудольфа и ещё живую Кирие. Пожалуйста, пусть всё это окажется сном…       Наконец, я аккуратно кладу его голову на пол. Смахиваю рукавом слёзы. Встаю на ноги и медленно оборачиваюсь.       Джордж выглядит спокойным, глядя на меня. Я не могу сказать, действительно ли он исполнил мою просьбу или всё-таки подсмотрел, как и подсказала ему Кирие — этого, вероятно, я никогда не узнаю.       — Большое спасибо вам, Уширомия Джордж-сама, что позволили мне исполнить мой каприз.       Я медленно склоняюсь в глубоком поклоне. Он легонько кивает.       — Да, Саё, — Джордж скашивает глаза на Батлера. — Лучше бы ты не возвращался… — в его голосе звучит горечь.       Я снова беру Джорджа под руку.       — И что теперь? — Кирие не сводит с нас взгляда. — Убежите в закат и будете жить долго и счастливо?       — Заткнись!       Я вздрагиваю от слов Джорджа. До этого мне не доводилось слышать его в хоть какой-нибудь ярости — а это именно она.       Кирие смеётся.       — Удобно, не правда ли — вам всего лишь надо убежать с острова и вас ждёт прекрасная тихая жизнь. Я вам даже завидую, ребята.       Я чувствую, как напрягается его тело.       — Саё, отведи меня к ней.       Я послушно веду его. Когда я поднимаю глаза и смотрю на Кирие, всю бледную, еле-еле дышащую, я чётко осознаю, что ей, вероятно, остаётся всего ничего. Однако она по-прежнему тратит остатки сил на то, чтобы говорить с нами — зачем?..       Она усмехается.       — Знаешь, а ведь она хотела спасти тебя, Джордж-кун.       — Кто?       — Твоя мама — разве это не понятно? — улыбается. — Знаешь, она была так серьёзно настроена убить меня — кажется, так и не смогла простить мне Хидеёши. Хорошо, хоть ты остался в живых, верно?       Я молчу, продолжая размышлять. Джордж сверлит её взглядом.       — Вы довольны? — говорит он.       Снаружи бабахает молния, мощно хлопают двери, а ледяной ветер вновь врывается в стылую часовню. Но мы трое даже не реагируем на это, словно бы это мелкая назойливая неприятность и не стоящая нашего внимания.       — Что они вам сделали? Мария, Бабушка Кумасава, Джессика — зачем, Кирие, зачем? — продолжает Джордж.       Кирие слабо морщится.       — Деньги, Джордж, деньги. Хотя вру, — её губы расходятся в кривой улыбке, — мне никогда не нравилось ни это место, ни эти люди. И если бы не Рудольф, — она фыркает, — навряд ли я бы добровольно поехала на этот богом забытый остров, — молчание.       Я пожимаю плечами.       — У вас было много других возможностей, Кирие-сан.       — Заткнись, — она скалится, — что ты знаешь о моей жизни, Шаннон?       — А кто вы такая, чтобы судить всех? — парирует за меня Джордж.       — Я? — она смотрит на него. — Я всего лишь вторая с конца, сразу после мужа Розы. Ах, да, у неё же нет мужа, какая жалость. Теперь и её самой нет — тупая жадная сука.       — Не смейте так говорить!       — Прими правду как есть, Джордж, — Кирие мрачно улыбается. — Ты думаешь, в этой семье сплошь царили любовь и понимание? Киндзо, который бил палкой всех несогласных, твоя мать, которая только и рада перемыть кости мне и другим и в очередной раз довести дурёху-Нацухи до слёз? — она едва-едва качает головой. — В этой семье все друг друга ненавидели.       Молчание. Она тяжело дышит, задыхаясь.       — Когда Рудольф сказал, что мы едем на конференцию, мы уже предполагали, что всё может закончиться… некрасиво.       Джордж замирает, как и я вместе с ним. Кирие хмыкает.       — Клаусс слишком много себе позволил как наследник, и у нас были подозрения, что где-то здесь что-то нечисто. И тогда Рудольф предложил… — она мечтательно улыбается. — Что если Клаусс окажется недостаточно сговорчивым — возможно, нам стоит стать чуть более… грязными.       — Вы…       Смотрит на Джорджа.       — Винчестеры и золото — это приятное дополнение к плану. Главной сложностью было куда-то подевать Энджи — эта тупая девчонка всё равно бы болталась под ногами.       Мне кажется, я видела многое за сегодня. Предательства, ложь, отчаяние, смерти, сыновей, плачущих по матерям, убийц, загнанных в угол, даже себя — ведьму, которая проиграла. Но видеть Кирие, которая говорила о собственной дочери, как о помехе… Я ощутила холод в животе.       — Вы с самого начала планировали всех убить? — голос Джорджа похож на шипение.       Кирие прикрывает глаза.       — Кто знает? — она делает новый вдох. — Рудольф просил не втягивать в это хотя бы Батлера. Говорил, что всё объяснит этому щенку, — она морщится. — По итогу пришлось пристрелить его как тупое животное. Он даже не понял ничего, когда я выстрелила.       — Саё, — доносится до меня голос Джорджа. — Можешь поднять кое-что для меня с пола?       — Да? — я задираю голову.       Он показывает рукой на ружьё. Кирие фыркает.       — Хочешь убить меня?       — Хочу восстановить справедливость. Саё, пожалуйста.       Я опускаю глаза вниз и смотрю на винчестер. Я хорошо их знаю, ведь это я их снарядила для этой ночи. Я так и не убила никого, это правда. Но именно с моей подачи тринадцать человек из шестнадцати больше никогда не увидят рассвет и не услышат, как на Роккенджиме вновь заплачут чайки.       И когда я встречаюсь глазами с Кирие, когда вижу этот полный отчаяния мутный взгляд, я внезапно осознаю: она не меньше нашего боится. Она не меньше меня или Джорджа дрожит в ужасе перед ликом смерти. Не меньше нас двоих хочет, чтобы всё это закончилось или оказалось страшным сном. Я не уверена, что она испытывает в эту самую секунду. Возможно, боль от раны настолько невыносима. Возможно, она вспоминает прошлое, и его фантомы владеют сейчас её разумом. Возможно, и то, и другое, и что-то ещё, что понятно ей одной, и только она может дать этому определение.       Кирие умоляет о смерти. Но поскольку молить — жалко, она пытается нас подначивать. В отчаянной попытке избежать боли, она молит о той последней милости, которую мы ей можем дать.       — Саё, — в голосе Джорджа слышно раздражение. — Саё!       — Она не заслуживает этого, Джордж.       — Саё, дай мне… что? — замирает он.       Я холодно смотрю в глаза этой женщины.       — Она не заслуживает того, чтобы умереть так просто.       Я вижу в её глазах ужас — искренний ужас. Но ужас не от того, что я своими словами продлеваю её страдания — ужас от того, что я вижу её и её мысли насквозь. Даже не мысли — её грешную, полную страдания душу.       — Она убила твоих папу и маму, Джордж. Но если ты убьёшь её — разве это вернёт их из мёртвых?       — Что ты…       — Послушай меня, Джордж.       Я облизываю губы, затем ещё раз вглядываюсь в Кирие — на этот раз в рану, которую она кое-как перевязала. Чуть ниже живота — должно быть задело желудок и ещё несколько органов. Я не настолько понимаю в этом, как Нанджо-сенсей, но чему-то меня детективы научили. Кажется, она должна испытывать боль, очень похожую на родовые муки — за исключением лишь того, что эти не закончатся уже никогда. Я слышала, что у неё был очень неудачный и тяжёлый опыт с первым ребёнком, который родился в один день с Батлером. Я не знаю, насколько это наложило на неё отпечаток, но возможно для неё эта боль — напоминание о том дне, когда вся её жизнь пошла наперекосяк.       — Она должна умереть сама, в муках.       — Саё? — доносится до меня неясное бормотание, довольно напуганное.       Кажется, я сама не заметила, как перешла на голос Беатриче. Бабушка Кумасава как-то раз обмолвилась, что когда я говорю им, я словно бы становлюсь другим человеком — ведьмой.       Мой голос идёт вниз, набирая силу — это приговор.       — Для кого-то, кто пролил столько невинной крови, для кого-то кто позволил блеску золота ослепить себя, для кого-то, кто предал доверие, — я сама не замечаю, как расправляю плечи и выпрямляю спину. — Быстрая смерть будет только милосердием.       Кирие смотрит на меня с ужасом. Сглатывает. В её глазах появляется понимание. Мы обе осознаём, что эти красивые слова — больше обёртка, предназначенная для Джорджа. Ведь мы обе знаем, что значит потерять человека, который был твоим смыслом жизни. И что ты будешь испытывать к тому, кто в этом повинен. Её глаза расширяются.       — Ты такая же как я… — доносится от неё тихий шёпот. — Ведьма…       Я перевожу взгляд на Джорджа.       — Пошли, Джордж. Воздадим мёртвым мёртвое тогда, когда выберемся отсюда. Время не ждёт.       Кажется, она плакала. Она плакала, когда я, преодолевая слабость, вела за собой Джорджа. Не было слышно всхлипов, даже звука. Но когда я всё же обернулась — я встретилась с её заплаканными глазами.       — Энджи…       «Значит, те слова про помеху были ложью, да?» — подумала я тогда.       Джордж послушно позволяет мне вести себя вглубь острова, к проклятой лестнице. Я вкратце объяснила ему, что на острове есть большой запас военной взрывчатки, и что Киндзо подвёл к ней взрыватель, связав его с часами — я сама не до конца понимаю, как это работает, но я прекрасно знаю, что взрывчатка ни капли не испортилась за почти половину века. О чём я и предупредила Джорджа, сказав, что, вероятно, от былого величия острова останется перепаханный пустырь.       Он рассеянно соглашается с этим — кажется, тот факт, что вскоре место, с которым у него столько связано, превратится в воспоминание, не сильно потрясает его. Особенно в контексте того, что уже случилось.       Холодные, мокрые, грязные, продрогшие — именно такими мы подходим к секретному входу в сеть туннелей.       — Джордж, осторожнее, — тихо шепчу я и помогаю ему спускаться.       Я уже даже не обращаю внимание на боль в ключице — она никуда не делась, так-то. Но я игнорирую её — боюсь, если я хотя бы на мгновение задумаюсь о своей руке, вспомню, что она у меня есть, меня скрючит так, что я упаду на пол и буду беспомощно хныкать и стонать. А так — вроде и есть что-то, но где-то на краю сознания, точно назойливый комар, который жужжит ночью над ухом. Я не знаю, насколько больно Джорджу — его лицо превратилось в каменное изваяние, на котором изредка проступают редкие вспышки эмоций и раздражения.       Хотя, кажется, когда мы начали спуск по лестнице, его злость усиливается.       — Почему, Саё. Почему?       — Что почему, Джордж?       Старая привычка так и тянет сказать что-то с суффиксом, но я сдерживаюсь — это максимум того доверия и открытости, которые я могу продемонстрировать в этой ситуации.       — Почему всё так закончилось?       Ступеньки кажутся адом — буквально каждая из них становится препятствием, которое надо преодолевать отдельно. Первой спускаюсь я, а Джордж, крепко держась за перила, ждёт, пока я помогу безболезненно переступить со здоровой ноги на больную и обратно. Потом я снова спускаюсь, и цикл повторяется. С учётом того, сколько здесь ступенек — этот процесс кажется бесконечным. Кто знает, может никакой Роккенджимы нет, а есть только я и Джордж, которые вот уже вечность пытаются одолеть лестницу.       Он задал мне этот вопрос во время отдыха — нам обоим требуется отдышаться.       — Я говорила тебе, Джордж. Проклятие…       Он морщится.       — Проклятие не смогло бы убить мою мать. Проклятие не привело бы к тому, что пострадало столько людей. Проклятия, Саё, не могут быть настолько материальными.       Я опускаю глаза и задумываюсь. Я никогда не размышляла о своей судьбе с этой точки зрения — для меня мой рок столь же материален, как и лестница, на которой мы стоим.       — Тогда что произошло по-твоему, Джордж?       Он, тяжело дыша, промокает пот со лба платком.       — Поэтому я и спрашиваю у тебя. Что происходит на этом острове? Откуда здесь этот туннель, откуда золото, оружие… почему мои папа и мама…       Я качаю головой.       — Помнишь, мы с тобой как-то говорили об аквариуме и рыбках?       Он моргает.       — Рыбках?.. Это было… в океанариуме?..       Я киваю.       — Помнишь, я говорила, что рыбкам сложно представить, что тот аквариум, в котором они плавают — всего лишь маленький огороженный кусочек моря? Для них этот аквариум — их океан.       — Хорошо, — Джордж, вздохнув, кладёт руку на глаза. — Но что ты хочешь этим сказать?       Я слабо улыбаюсь — мой голос сам собой становится мягким и тихим, как и тогда, когда я робела в его присутствии как Шаннон.       — Просто ты, Джордж, тоже такая рыбка. Твои папа и мама не хотели, чтобы ты или твои кузены пострадали от их разборок. Поэтому они всегда держали тебя в стороне от своих дрязг.       Он замирает.       — Но ведь я… я же уже…       Я качаю головой.       — Ты не знаешь и половины того, что происходит и происходило в этом доме. Ты приезжаешь сюда раз в год, иногда чаще. Что ты мог увидеть в эти дни? Я же, — я вздыхаю, — в каком-то смысле я родилась и выросла на Роккенджиме. Я видела и знаю то, что ты себе и представить не можешь. Зачастую мебель может рассказать о своих хозяевах даже больше, чем они о себе сами. Поэтому, — я поднимаюсь на ступеньку выше и осторожно касаюсь пальцами его лица. — Ради меня, — я поглаживаю его. — Пусть всё, что здесь произошло, будет проклятием. Страшным проклятием золотой ведьмы, которая помутила всем рассудок, — я вглядываюсь ему в глаза.       Джордж напрягся и покраснел.       — С-саё…       Мне хочется несолидно хихикнуть — кажется, он немного не ждал от меня такой инициативы.       — Никто не виноват. Дядя Рудольф, Тётя Кирие и остальные — никто не виноват в том, что именно сегодня золотая ведьма похитила их сердца.       — Х-хорошо, ты меня убедила! — он пытается от меня отстраниться, паникуя.       Я убираю руку и грустно улыбаюсь.       — Многие знания — многие печали, Джордж. Пусть правда останется навсегда похоронена под толщей земли.       Он вздыхает.       — Саё, это не делает ситуацию проще, и не объясняет, почему ты выглядишь как дедушкина ведьма с портрета.       Я киваю.       — Когда мы выберемся с этого острова, я расскажу тебе правду.       — Ты обещаешь?       Я отвожу взгляд в сторону.       — Обещаю.       Кажется, мы оба удивлены, когда этот спуск всё-таки заканчивается. Дальше — новый бесконечный проход по коридорам. Джордж интересуется у меня, не здесь ли где-то окончил дни его отец? Я отвечаю что да, здесь. Он просит меня сводить его до этого места.       Ради этого пришлось бы сделать крюк, то есть сделать наши шансы на выживание ещё меньше. Я сначала соглашаюсь, предупредив, что зрелище не из приятных. Но потом до меня доходит, что нам может не хватить времени на спасение. Джордж уточняет, когда должна взорваться бомба. По его наручным часам выходит, что у нас остаётся три с небольшим часа. Наконец я отказываюсь, сказав, что нам предстоит пройти насквозь практически весь остров.       — Но там мой отец, Саё!       Я качаю головой.       — Твой отец хотел бы, чтобы ты остался в живых, Джордж.       Этот аргумент заставляет его смолкнуть и опустить взгляд. Мы практически бежим — насколько, конечно, это возможно для пары инвалидов навроде меня и его. Три часа — кажется это так много, а на деле — что приставленный к шее нож, который вот-вот перережет вену.       Мы сбиваемся с ног — в прямом и переносном смысле, в какой-то момент мы даже падаем. Мне с трудом удаётся выползти из-под Джорджа (я никогда не думала до этого, что он такой тяжёлый), после чего, кряхтя, снова помогаю ему встать.       Кажется, его лихорадит: бледное лицо, сжатые зубы… В какой-то момент я не выдерживаю и просто прижимаю его к стене, после чего присаживаюсь и раздираю ткань вокруг раны.       Она выглядит ужасно — это чёрно-багряное пятно, напоминающее месиво из кожи, плоти, кусков кости и крови — совсем не похоже на аккуратное пулевое ранение из фильмов и книг. Похоже, пуля ударилась о кость и мышцы, и в результате застряла где-то внутри — во всяком случае я отчётливо заметила её куски, торчащие наружу. Как он вообще может двигаться, ходить и спускаться по лестнице с такой жуткой раной?..       Если Джорджу в чём-то и повезло, так это в том, что крови вытекло не так много, да и она успела запечься. С другой стороны, могло или уже началось заражение — если я что-то ещё помню из лекции Нанджо-сенсея — он как-то мне рассказывал про первую помощь. Я не знаю, сколько нам потребуется, чтобы добраться до большой земли, но явно не раньше, чем утихнет тайфун — то есть завтра. За это время может начаться загноение и Джордж умрёт.       Я поднимаю глаза. Он смотрит куда-то в сторону, однако судя по тому, как плотно сжаты его губы, он просто пытается не показывать, что ему очень больно.       — Джордж.       — Со мной всё хорошо, Саё.       Я вздыхаю. Перед кем ты пытаешься играть крутого?       — Дурак.       Я распрямляюсь. Чёртово платье в очередной раз напоминает о себе — подол юбки уже успел растрепаться и превратиться в чёрные лохмотья. Честно — я бы с превеликим удовольствием отрезала его или переоделась бы в брюки. И сделала бы это с охотой: платье промокло до нитки, а я откровенно мёрзну, особенно в этих стылых подземных коридорах.       — Я займусь твоей раной.       Джордж недоумённо смотрит на меня.       — А ты разве сможешь?..       Я снова беру его за подбородок и смотрю прямо в глаза.       — Если понадобится — смогу.       Проблем в моём плане достаточно: я имею очень смутное представление о том, как это делается на самом деле — больше со слов того же Нанджо-сенсея, который рассказывал о случаях с войны. Из его рассказов я запомнила, что нужно много кипячёной воды, полная стерильность всех инструментов, точность, опыт и аккуратность. А также несколько человек на подмогу и хотя бы минимальная анестезия.       Из всего этого у меня было почти ничего. Однако я знаю, как раздобыть кое-что — в частности огонь, воду и ёмкость для нагрева. В подземных коридорах бывшей военной базы многое осталось нетронутым с тех времен, как отгремела бойня. Нанджо-сенсей рассказывал, что многие помещения так и остались набиты кучей вонючих костей, которые никто и никогда не думал хоронить. Был ли в этом религиозный страх Киндзо, простая беспечность или что-то ещё, но основная часть этих катакомб вообще не исследована — только некоторые из участков привели в надлежащий вид и расчистили от лишнего.       Я потратила некоторое время на изучение, мне в этом помогали Генджи и Нанджо-сенсей. В частности мы нашли местную кухню с запасами сухого топлива и медпункт. В котором, на удивление, сохранилось в целости оборудование — видно, несмотря на прямой выход к морю, местный воздух достаточно сухой.       В доках находится моторная лодка — экстренное средство спасения, которое Киндзо приберёг лично для себя на всякий случай. Там же есть небольшая кладовка с запасами пресной воды и консервами. Доки же, как я знаю, должны в случае подрыва острова остаться более-менее в сохранности — просто из-за того, что они находятся уже за пределами эпицентра взрыва.       Итого, мне нужно отвести Джорджа в безопасное место, потом, пока не таймер не успел отсчитать время, наведаться в кухню и госпиталь. Взять всё необходимое, вернуться обратно, заняться раной, в том числе и своей — хотя бы посмотреть, что у меня творится с ключицей.       Поэтому я стискиваю зубы. Мне хочется упасть от усталости — просто лечь, закрыть глаза и никогда-никогда не открывать их, но я понимаю, что стоит мне хотя бы на секунду позволить себе слабость, и Джордж, который чудом, не иначе, пережил этот кошмарный день, умрёт.       Возможно, мне действительно стоит подумать о себе и своей жизни в тот момент. Возможно, я бы могла спастись — очень легко спастись, допусти я хотя бы на миг мысль о том, чтобы бросить его. Логикой, мозгом, я понимаю, что шансы у Джорджа выжить стремятся к нулю. Слишком много факторов играет против него, и только если (если) обстоятельства сложатся в его пользу, он встретит рассвет.       Вот только я — мебель. Моя жизнь с самого начала и до самого конца не значила ничего. Я результат ошибки, чужого греха. И будь моя воля, я бы уже сейчас просто легла на это холодный каменный пол, закрыла глаза и молча встретила последнюю ночь своей жизни. Будь я одна, совсем одна, я бы уже давно взяла тот же винчестер и пустила себе пулю в рот — мне на самом деле страшно умирать, так-то. Но жить, понимая, что в твоём существовании нет смысла — ещё чудовищнее.       Однако если я так сделаю — умрёт он. Последний человек, чьё существование имеет для меня значение.       За этими мыслями я не замечаю, как перед нами вырастает океан. Я даже не обращаю внимание на этот солоноватый запах, на дождь и ветер, которые, пусть и в меньшей степени, чувствуются в подземном доке.       Я не сразу понимаю, что всё, финиш, и ещё некоторое время просто тупо стою на месте и смотрю. Где-то там вдалеке сквозь дыру виднеется яростное море. Чёрное — как бы сказал Канон. Воистину чёрное, злое и грохочущее. Волны кипят и бушуют, постоянно накатывают на пирс, и не будь это хоть сколько-то закрытым пространством, моторная лодка бы уже давно бы перевернулась или вообще уплыла в море. Даже отсюда, с относительно безопасного места, очень хорошо чувствуется бешенство стихии.       — Это оно, Саё?..       Я вздрагиваю, осознав, что рядом со мной тяжело дышит Джордж. Я поворачиваю голову. Бледный, уставший, мокрый, потный, но главное — живой. Живой…       Это осознание приводит меня в чувство. Верно — точно так же как и эта маленькая моторная лодка, которая качается у причала, готовая в любую минуту сорваться и потеряться в водовороте стихии, на таком же тонком канате держится и жизнь Джорджа. Я смогла дойти до безопасного места — но этого мало.       Я смотрю ему в глаза.       — Сколько сейчас времени?       Он проверяет часы.       — Десять минут одиннадцатого. Мы ведь спасёмся здесь, Саё?       Я киваю.       — Да, осталось немного, потерпи ещё чуть-чуть, хорошо?       Я не знаю, было ли это помещение изначально или появилось позже, но как складское помещение оно точно использовалось и при Киндзо. Небольшая каморка, выдолбленная в скале и обитая деревом. Довольно холодная, с рядами ящиков и несколькими бидонами с водой, она должна стать нашим пристанищем на эту ночь.       Здесь же на крючках висят две бывалого вида куртки — видимо как раз на случай, если потребуется экстренно эвакуироваться. Я укладываю Джорджа в угол, укутываю одной из них и забираю часы.       Если я ошибусь хотя бы на минуту — я погибну. Кивнув Джорджу на прощание, я припускаю со всех ног обратно.       Чёртово платье мешает и путается в ногах, но я, подобрав юбку (это чертовски больно делать с моей рукой), всё же бегу обратно. Бегу… я думала, я уже выдохлась, пока вела сюда Джорджа — оказывается, я все ещё полна сил. И пусть это всего лишь чуть-чуть быстрее шага, даже это позволяет мне выигрывать в этой гонке секунды. Драгоценные секунды, которые могут стоить жизни.       Кухня обнаруживается довольно быстро — просторное помещение, со следами крови и борьбы. Тут даже были трупы, несколько японских и итальянских солдат. Благо, мы с Генджи избавились от бедолаг. Правда, запах никуда не подевался — он всё ещё витает, напоминая о том, что когда-то здесь случилась бойня.       Однако я бегу мимо — сейчас приоритетнее медпункт. Нужны хирургические инструменты — Нанджо-сенсей попросил меня оставить их как есть, сославшись на суеверия. Я не стала спорить — мне тогда было совершенно всё равно. Интересно то, что в медпункте никого не оказалось на момент кровопролития — единственное место, которое более-менее сохранило изначальный вид.       Мощная металлическая дверь со потемневшими иероглифами неохотно поддаётся, впуская меня внутрь. Я проверяю часы. Сорок пять минут одиннадцатого, времени впритык. Я вхожу внутрь и вожу взглядом. Ряды коек, шкафы с разными химикатами, тумбочки… Где же…       Я замечаю отдельно стоящий ящик с ручкой — тот самый, который мы разобрали с Нанджо. Я медленно подхожу к нему, пытаясь отдышаться, затем распахиваю настежь здоровой рукой, начинаю копаться.       Вскоре я нахожу скальпель, всё ещё острый — я об него умудрилась порезаться в прошлый раз. При помощи него я подрезаю юбку платья, наконец-то освободив свои ноги. Было немного жаль портить эту вещь с историей, но моя жизнь — то есть жизнь Джорджа — дороже.       Я выкидываю из этого ящика всё, что мне не нужно — я планирую его использовать для переноса вещей. Он небольшой, но хоть на что-то да сгодится. Обрезы ткани, немного подумав, я решаю взять с собой — мне потребуются тряпки, а эти хоть что-то.       Пинцет, пол-литровая бутылка медицинского спирта, скальпель, сверху напихать ткани, сколько влезет. Очень хочется бинтов и ваты. Возможно, что-то найдётся в кладовке. Закрыв ящик и взяв его в здоровую руку, я покидаю помещение. Напоследок снова проверяю время — у меня уже меньше часа.       Теперь с кухни мне нужно что-то навроде кружки, тарелки или таза, что-то металлическое, таблетки сухого спирта. Я видела там и пару солдатский печей, но что в текущем состоянии, что в здоровом, я их просто не дотащу.       На кухне я набираю горючего и в одном из шкафов нахожу небольшую кастрюлю приличного вида — сойдёт. Солдатская кружка — тоже, хорошо. Складываю горючее и кружку в кастрюлю, закрываю крышкой и прижимаю к груди. Рука в очередной раз напоминает мне, что мои издевательства не пройдут даром.       С этим нехитрым скарбом я быстрым шагом иду в сторону доков. Сердце колотится как бешеное, в глазах плывёт от усталости, а ноги, несмотря на то, что я освободила их от гнёта юбки, норовят подкоситься. Каменный коридор сливается в одно сплошное чёрное пятно. Здесь есть освещение, как и полагается военной базе, его не так давно меняли — всего лет двадцать с лишним назад, когда эта часть ещё более-менее использовалась. Однако оно всё равно сливается воедино в моих глазах.       Эта дорога до доков даёт мне немного времени наедине с собой и своими мыслями.       «Нужна ли на самом деле была эта бойня?» — спрашиваю я себя. Однажды блеск золота погубил сотню человек, чьи останки до сих пор во множестве валялись по заброшенной базе. Теперь же, спустя почти полвека, трагедия повторилась вновь.       Если представить, что я — это всё та же Беатриче, которая прибыла сюда из Италии, то, в каком-то смысле, история повторяется. Когда-то Киндзо спас меня, вынеся из дыма и крови, украв, в самом настоящем смысле украв у судьбы. И вот, спустя поколения, я возвращаю этот долг — теперь я на себе пронесла Уширомию и готовлюсь бороться за его жизнь. Великая вещь — судьба. Сначала тебя спасают, теперь спасаешь ты…       Однако в остальном — ничего не меняется. Там, где проходит золотая ведьма Беатриче, обязательно будут трагедии. И как и полвека назад, человеческая жадность губит и причастных, и невинных. Я не знаю — есть ли во мне хоть частица той женщины, которая когда-то прибыла сюда из чужбины? Во мне точно есть кровь моей матери — бедной девушки, которая сбросилась со скалы, не выдержав приставаний моего отца и деда — Киндзо.       Я присаживаюсь на пол и выдыхаю, давая передохнуть руке. Проверяю часы — сорок минут. У меня есть совсем немного времени.       Снова поднимаюсь и продолжаю идти. Давай, Ясуда Саё, тебе осталось совсем немного. Давай, ты справишься. Да, ты грешна. Да, твоё чёрное-чёрное сердце не заслуживает ничего, кроме ада. Да, ты глупая влюблённая девчонка, которая запуталась в себе и своих чувствах. Ты нелюдимый мальчишка-слуга, по которому так сохла твоя Миледи — и которая же была твоей лучшей подругой, когда ты Шаннон. Ты — Беатриче Кастильони, которая когда-то бежала сюда от войны, но нашла новую смерть после того, как познала любовь первого из однокрылых Уширомий. Ты — Уширомия Беатриче. Девочка, выросшая в клетке и не знающая ничего о внешнем мире. Но ты, которая возненавидела свой плен, возненавидела отца и любовника, ты решила разорвать эти цепи. Ты — Ясуда Саё — девчонка из приюта, которую однажды подобрал Генджи. Ты — Уширомия Лион — единственная законная наследница Киндзо, носящая на пальце кольцо главы.       Которая ты из них ты?       Ты устала от этой неопределённости. Ты устала быть ведьмой. Но ты — живи. Держись. Давай, Саё, последний шаг. И ещё один, и ещё. Давай, Ясуда Саё. Живи. Однокрылому орлу не годится преклонять голову перед судьбой. Пусть незаконнорожденная, в инцесте, в грехе и разврате, ты — Уширомия. И ты — справишься.       Ты улыбаешься. Тебе хочется смеяться и петь — ты сама даже не понимаешь, почему.       Ты выходишь к пирсу, и, чисто инстинктивно, проверяешь время.       Полночь. Тишина — не считая тайфуна, который, кажется, пошёл на убыль.       — Неужели?.. — бормочешь ты сама себе под нос.       А потом сзади раздаётся сокрушительный грохот, который ударяет тебе в спину и роняет на пол.