Restoration of the Golden Witch

             — Ясуда-сама, мы скоро подъедем к приюту.       Суховатый мужчина средних лет поправляет зеркало заднего вида. В нём отражаются усталые карие глаза. Они принадлежат парню лет двадцати с небольшим на вид. Он, развалившись на сидении сзади, плотно сжимает в руках элегантную деревянную трость. На нём надеты плотное серое шерстяное пальто, пара перчаток, очки и тёплая зимняя обувь. Брюнет с короткой стрижкой.       — Как, ничего я выгляжу?       Он поворачивается налево. Рядом с ним, положив нога ногу, сидит девушка. Во всяком случае, её тонкие черты лица, чёрные волосы по плечи и женский фасон пальто намекают на это. Она покачивает носком женского зимнего сапога. Лениво скашивает взгляд. Ухмыляется уголком рта.       — Отвратительно.       Парень вздыхает.       — Саё…       — Серьёзно, если думаешь произвести на девушку впечатление, тебе стоило выбрать что-нибудь не настолько возрастное.       Он качает головой.       — Ну хватило же, чтобы впечатлить тебя?       — Я была глупа, наивна, и вообще, это я тебя похитила, а не ты меня! — она поднимает указательный палец вверх.       Джордж хмыкает.       — Но ведь за что-то ты меня да полюбила.       Саё отворачивается к окну.       — Да вот я сама не могу понять — что это я в тебе нашла…       Снаружи всё ослепительно белое, с неба падает снег. Он ложится крупными хлопьями, укутывая землю, дома и деревья холодной ватой. Пейзаж за окном тем временем перестаёт плыть — машина останавливается. Девушка не шевелится.       Джордж трогает её за плечо.       — Саё, пошли.       Я не реагирую на него, завороженная падающим снегом. На Роккенджиме часто бывало холодно, очень холодно, из-за чего жизнь в особняке превращалась в самое настоящее испытание. Но снег был редкостью, даже чудом. И если он падал, то, как правило, редко залёживался надолго. А тут же — целые сугробы, пусть и небольшие. Это… красиво.       — Саё, нас ждут.       Девушка вздрагивает и поворачивает голову.       — Д-да, прости. Сейчас.       Джордж фыркает.       — Ты ещё успеешь налюбоваться снегом на обратной дороге.       Саё поджимает губы.       — Мне… нравится снег, — произносит она вполголоса, выбираясь из машины.       Некоторое время слышен только скрип ботинок и шум дыхания. Саё, держа под руку Джорджа, неторопливо идёт рядом, пока тот кряхтит, перебирая тростью. От их дыхания в воздух поднимается быстро исчезающий поток белого пара.              Девочка с красными волосами, убранными в хвостики, недовольно смотрит на двух взрослых, стоящих перед ней. Воспитательница подталкивает её в спину.       — Энджи-чан, ну разве ты не рада? Это твои новые папа и мама.       Девочка не меняется в лице, продолжая изучать незнакомцев.       — Вы её простите, она не очень общительная.       Дело происходит в небольшой игровой комнате. Яркая раскраска, множество книжек, машинки, куклы — всё это в той или иной мере разбросано повсюду. Голубые стены с фантастическими животными. Вместе это создаёт (пытается) атмосферу беззаботного детства.       Вот только девочка не выглядит счастливой. Она проявляет ноль интереса к обстановке, и даже смотря на двух незнакомых для себя людей, остаётся всё так же совершенно скучающей.       Мужчина улыбается.       — Энджи-чан, не узнаёшь меня? Я твой кузен, Джордж.       Девочка молчит и поджимает губы — уже какая-то реакция.       — Мы приехали забрать тебя домой.       Она хмурится, затем недоверчиво смотрит на воспитательницу — молодую девушку в розовой кофте с короткой стрижкой. Та тоже улыбается.       — Видишь, Энджи-чан, они очень-очень хотят забрать тебя домой!       Девочка снова смотрит на Джорджа. Затем на его трость.       — Братец Джордж другой, — вот и всё, что она говорит.       Тот вздыхает.       — Да, понимаю, я выгляжу немного не так, как ты привыкла, но это и правда я. Верно, Саё?       Видимо, в поисках спасения, он поворачивается к женщине рядом с ним.       — С утра точно был Джорджем. Вот в обед у меня появились сомнения…       Джордж закашливается.       — Саё.       Девочка изучает женщину. Она очень худая, тонкая, больше напоминает тонкого и длинного мальчика. В этот момент женщина замечает интерес и улыбается.       — Здравствуй, Уширомия Энджи.       Девочка вздрагивает. В этом обращении не слышно снисхождения так обычного для взрослых — с ней словно бы пытаются вести диалог на равных. И эти глаза…       У этой женщины странные глаза. Они синие, ослепительно синие, точно бы море. Энджи нигде и ни у кого не видела такого цвета — он, кажется, словно пришёл не из этого мира. Сама женщина тоже… странная. Иного слова почему-то не приходит на ум.       Она напоминает пазл мозаики, который попытались вставить куда-то, куда он не подходит. По итогу получилось, но даже беглого взгляда хватает, чтобы понять, что что-то здесь не то. У неё женская фигура, тонкие ноги, она носит каблуки, губы подведены красным — но во всём этом ощущается какая-то неправильность. Девочка не может сказать: это она одна такая наблюдательная или окружающие это тоже видят, просто не обращают внимания?       Я всё ещё проклинаю того, кто придумал обувь на высоком каблуке — и всё ещё продолжаю носить и экспериментировать с ней.       Женщина улыбается — в её улыбке есть что-то зловещее, как у злодеек из книжек или ведьм. Воспитательница хихикает.       — Вы её приворожили просто — вон она как рот раскрыла. Что, нравится твоя будущая мама, Энджи-чан?       Девочка мотает головой, скидывая наваждение. Смотрит на Джорджа — у него нет этих неправильных синих глаз. Её рот начинается двигаться.       — Вы не мои родители. И никогда ими не станете.       — Энджи-чан, не говори так! — вздрагивает воспитательница. Неловко улыбается. — Вы её простите, она…       — Я слышала, кто вы, — девочка оскаливается, — вы те, кто убили моих папу и маму!       Джордж ахает.       — Энджи-чан, да кто тебе такое…       — И именно из-за вас я больше никогда не увижу папу, маму и братика Батлера!       — Так, Энджи, это уже…       Начинает воспитательница, но её прерывает хихиканье. Все в помещении оборачиваются на источник — им оказывается эта странная женщина с синими глазами. Она откровенно мерзко хихикает. Видимо, это оказывается неожиданностью даже для Джорджа.       — Всё верно. Именно из-за меня ты больше никогда не увидишь их.       Женщина делает несколько эффектных шагов вперёд, после чего медленно присаживается на корточки. Прищуривается, глядя на девочку. В каждом её действии так и сквозит насмешка. Она словно говорит: и это всё, что ты можешь? Давай, удиви меня, малыш.       И девочка, сама того не желая, чувствует злость. На глаза наворачиваются слёзы, и вот она уже буквально кричит:       — Я ненавижу вас!       Как знакомо.       — Давай. Ненавидь, — женщина облизывает губы. — Ненавидь так сильно, как можешь, Уширомия Энджи.       — Саё, — доносится строгое от Джорджа.       Та поднимает руку.       — Подожди.       — В-вы? — воспитательница выглядит откровенно растерянной. — А-а…       Девочка закусывает губу, задыхаясь от слёз.       — Ведь я…       Я, Ясуда Саё, урождённая Уширомия…       В глазах женщины появляется что-то безумное.       — Я ведьма. Одолей меня, если сможешь, Энджи.       Девочка пулей вылетает из комнаты, громко хлопнув дверью. Воспитательница хочет за ней погнаться, но её останавливает Саё.       — Не стоит, Яманака-сан.       — Н-но…       — Это ведь первый раз, когда она расплакалась за всё время пребывания в приюте?       Воспитательница моргает.       — Да, кажется…       — Саё.       Та вздыхает и выпрямляется.       — Да, сейчас, — отряхивает колени, — вы не могли бы оставить меня наедине с моим мужем? — улыбается. — Мы кое-что обсудим.       — А-а… хорошо.       — Не беспокойтесь, мы не изменим своего решения. Верно, дорогой?       Джордж держит руку на лице.       — Ты опять, Саё… — доносится его ворчание.       — А… да, конечно! — воспитательница поспешно покидает помещение. — Энджи-чан, подожди! — звучит напоследок после того, как хлопает дверь.       — Саё, я думаю, ты перегнула палку.       Саё неторопливо подходит к Джорджу. Задирает голову и смотрит ему в глаза. Он выглядит недовольным, сложив две руки на трости.       — Не стоило её доводить до слёз, она и так… — он опускает взгляд. — Нас ненавидит, судя по всему.       Саё криво улыбается.       — Без любви этого не понять, Джордж.       — А?       Она прикрывает глаза.       — Ненависть — это очень сильная эмоция. Её нельзя ощутить просто увидев человека в первый раз, Джордж. Точно так же, как и любовь, — усмехается, — ненависти нужно время, чтобы пустить свои корни в сердце.       Джордж качает головой.       — Я могу согласиться с тобой в этом, Саё, но разве ты сама только что не зародила в ней это чувство? — он морщится. — Мне бы хотелось, чтобы у нас была дружная семья, Саё. И Энджи тоже заслуживает свой кусочек счастья.       У Саё дрогнули губы.       Счастье? Понимаешь ли ты цену счастья, Джордж?.. Я знаю, мы с тобой многое пережили за эти три месяца. Но какой же ты ещё временами наивный, всё-таки…       — Тогда верь в меня, Джордж. Верь в ведьму, которая может обратить ненависть в счастье.       Джордж вздыхает.       — Саё, мы же договорились. Я простой смертный, который ничего не понимает в ваших ведьминских делах без объяснения.       Саё хихикает.       — Верно, женщин ты не понимаешь.       У Джорджа дёргается глаз.       — Ну уж прости, я женат на ведьме. У меня не было возможности.       Она смеётся. Затем становится серьёзной.       — У неё мои глаза, Джордж. Глаза человека, который глубоко отчаялся и замкнулся в колесе горя.       Джордж сосредоточенно слушает.       — Ты ведь помнишь меня, Джордж? Помнишь, какие у меня были глаза три года назад? Два года назад? Год?       Он хмурится.       — Ты выглядела очень уставшей и напряжённной… — он смолкает, подбирая слова. — Может быть, одинокой?       Она кивает. Разворачивается, после чего подходит к низкому столику, с разбросанными карандашами и детским рисунком. Простой детский карандашный рисунок: домик, люди, всё такое яркое и схематичное…       Саё берёт его в руку и изучает.       — Чтобы достичь рубедо, нужно пройти нигредо, Джордж.       Он морщится.       — Звучит как что-то из книг дедушки.       Саё снова хихикает.       Угадал, чертёнок. Вот уж не думала, что часть того оккультного бреда из записей Киндзо окажется хоть каплю полезной — а ты смотри-ка. У жизни есть ирония, однако. Ещё ироничней только то, что я до сих пор это помню.       — Да, это стадии создания философского камня — идеальной материи.       Джордж вздыхает.       — И какое это имеет отношение к Энджи?       Женщина поджимает губы, затем кладёт рисунок обратно.       — Алхимики были странными людьми, Джордж. Кто-то говорит, что они пытались всё превратить в золото, и в погоне за блеском металла создали всю современную науку и химию. Кто-то говорит, они были мистиками, пытавшимися подчинить своими опытами ткань мироздания…       Она оборачивается.       — А некоторые говорят, что они были философами, даже монахами, которые пытались через научные или псевдонаучные опыты приблизиться к абсолюту.       Она переводит дыхание.       — Мне нравится больше всего последняя версия. Потому что моя жизнь… — она грустно усмехается. — Это именно что эти алхимические стадии. Чтобы, пройдя их, в самом конце на пике чистилища…       Она приближается к Джорджу и задирает голову.       — Найти тебя.       — И что же за стадии?       — Нигредо, стадия абсолютной черноты, конденсации и сгущения.       …те дни, наполненные безумием и отчаянием, за которые мне до сих стыдно и из-за которых пострадали те, кого я люблю.       — Нужно собрать всю черноту мира, сотворить чёрное солнце и погасить всякий свет в душе. Потому что когда он погаснет, начнётся следующая фаза — альбедо.       …те дни, когда я понимала, что не всё так плохо. Те дни, когда я находила в себе силы жить. Те дни, когда я раз за разом находила повод открыть глаза для нового дня. Те дни, которые я потом провела с тобой.       — Великое разделение, очищение чёрного и превращение его в серебро. Серебро, очищенное до такой стадии, должно стать золотом — Цитринитас.       …если в моей жизни и есть день, о котором я не жалею, несмотря на боль, грусть и воспоминания о том, чего я лишилась — это та роковая ночь на Роккенджиме. Тот день, когда я пронесла тебя, Джордж, на себе — но это не я несла тебя на себе. Это я, которая несла свою старую больную себя прочь. И это не я, которая вылечила тебя — это я, которая заштопала рану сама себе — чтобы ты, обняв меня, смог довершить начатое.       — И лишь в самом конце появляется магистерий — великий красный, философский камень — рубедо…       Джордж сглатывает.       — И… что тогда по-твоему этот рубедо?       — Это любовь. Это ответ на все вопросы, это идеал, очищенный от ненависти, страсти и смятения. Это то, что нарушает все границы и законы мироздания.       И это то, что я чувствую к тебе. Я буду до конца честной: я всё ещё плачу, когда вспоминаю Миледи, Батлера и свои прежние дни на Роккенджиме. Ты часто обнаруживаешь, что моя подушка мокрая, но я благодарна тебе, что ты никогда ничего не говоришь мне по этому поводу.       И поэтому именно ты моё рубедо, Джордж. Ты мой философский камень, который очищает и восстанавливает разбитую меня. А я…       Она кладёт руки к себе на сердце. Опускает глаза.       — Но без нигредо не будет и альбедо. Без альбедо не будет и цитринитаса. Без ненависти, боли, грусти и печали не бывает любви — потому что любовь рождается из преодоления и очищения.       …а я постараюсь, чтобы я была рубедо не только для тебя, Джордж, но и для тебя, Энджи. До моего последнего вздоха.       Джордж прикрывает глаза, спускает с носа очки. Вешает их за дужку на край рубашки.       — Иными словами, Энджи должна ненавидеть, чтобы полюбить?       Саё, грустно улыбаясь, кивает.       — Без любви этого не понять. Она ненавидит меня и тебя, потому что очень и очень любит Батлера, Рудольфа и Кирие. И… — она хмыкает, — детям очень сложно осознавать свои же чувства. Они часто ранят жестокими словами тех, от кого же ищут любви и поддержки.       — Что ты планируешь тогда, Саё?       — Пусть она злится, пусть ненавидит, кричит. Однажды…       Саё поворачивается к двери. Джордж неторопливо подходит и обнимает её со спины.       Однажды…       — Однажды я развею грусть, сковавшую её сердце.       — Легче сказать, чем сделать, Саё.       Она пожимает плечами.       — Мне кажется, не тебе это говорить, Джордж-кун.       — Ты на что сейчас намекаешь? — у него дёргается глаз.       Она играет бровями.       — И пра-авда, на что…       — Ведьма, — ворчит он.       — Негодяйка, — гордо отвечает Саё.              Философский камень искали веками. Жизнь алхимиков и их исследования покрыты таким количеством легенд и мифов, что уже невозможно сказать, что из этого было правдой, что нет.       Нигредо. Альбедо. Цитринитас. Рубедо.       Я знаю, что я сама и моя жизнь ещё далеки от того момента, когда я смогу жить, не оглядываясь назад и не чувствуя пустоты в сердце. Я сама — всего лишь нигредо, которое едва-едва начало становиться альбедо.       Но это всё лирика. Важно лишь то, что этот процесс длится. И моё сердце, истощённое болью и битвами, наконец-то находит исцеление.       Золотая ведьма должна быть рождена заново.       FIN