Restoration of the Golden Witch

             — Имя?       — Ясуда Саё, господин полицейский.       — Возраст и пол?       —…       — Ясуда-сан?       — Девятнадцать полных лет. Пол… женский.       Я прикрываю глаза от яркого света, бьющего мне в глаза. Пытаюсь сдержать кашель, но он снова вырывается наружу. Кажется, меня слегка знобит. Я морщусь.       — Значит вы утверждаете, что некто неизвестный проник на остров, убил всех находившихся там, после чего остров был разрушен землетрясением?       — Именно так, господин полицейский.       — Хорошо, Ясуда-сан, мы бы хотели, чтобы вы вспомнили в точности, как всё произошло.       Я снова кашляю, прикрыв рот рукой.       — Ясуда-сан, если вам нехорошо…       Я мотаю головой.       — Можно стакан воды?       — Да, конечно, Ясуда-сан.       Они задают много вопросов — очень много вопросов касательно того, что, как, в каком порядке, как разворачивались роковые события на острове в тот день. Я же вспоминаю. То есть придумываю, буквально на ходу, вместе с ними. Они не замечают, но в тот самый миг, когда я говорю, незримая их взгляду свершается магия — правда, какая она есть, какой её знаю я, навсегда запечатывается в стеклянную бутылку, которую она никогда, никогда не покинет — если того не захочу я, конечно.       В процессе я много кашляю, буквально задыхаясь. Кажется, я всё-таки заболела после той холодной ночи.       Я изображаю ужас, смятение, незнание, даже смущение, когда меня спрашивают о некоторых деталях, в частности о том, как я и Джордж оказались наедине. Понимающие взгляды следователей мне были наградой за мой успешный обман. Проходит час, два, три, четыре, близится вечер, пока, наконец, полицейские не ставят жирную точку в протоколе.       Это не конец, далеко не конец. Они ещё долго будут пытаться расследовать, выяснять причины… пускай. Напоследок мне предлагают обследоваться — я, нехотя, соглашаюсь — надо заодно повидаться с Джорджем и узнать, как у него всё прошло — его увезли в местную клинику. Да и поделиться своей версией, чтобы мы хотя бы в основных моментах совпадали, не помешало бы.       Снова кашель — он буквально душит меня. Я кое-как восстанавливаю дыхание и прислоняюсь к стене полицейского участка. Давай, Саё. Давай. Тебе остаётся не так много. Давай.       Я на удивление легко справляюсь с пребыванием в полицейском участке, хотя для меня это в новинку. Сложно сказать, что больше сказывается: моя усталость, моё отчаяние или моя решимость идти до конца. Факт в том, что когда я прошу подвезти меня до местной клиники (она всё равно одна на острове), мне не отказывают в услуге. Путешествовать приходится налегке, полностью без ничего: ни денег, ни документов, ни багажа.       Золото спрятано под присмотром капитана, как раз собиравшегося в рейс до Роккенджимы. Перстня хватило, чтобы он понял, какой у меня статус и почему мне лучше не задавать неудобных вопросов. Теперь же, в целости и сохранности, вещи и металл ждут своего часа в деревянном ящике в одном из доков.       Меня такой вариант более чем устраивает — незарегистрированное золото не так-то просто превратить в живые деньги, как я убедилась. Можно сказать, это запас на чёрный день. Однако это всё равно временная мера: вскоре полиция будет проводить расследование, в том числе проверять лодку, на которой, как бы, и прибыл преступник и не только её. Лучше бы мне к тому времени перепрятать золото в надёжном месте.       В местной клинике на ресепшене я узнаю, что операция прошла успешно — во всяком случае, базовая часть, касательно пули. На данный момент Джордж отходит после наркоза в одной из палат. Прежде чем идти к нему, я заглядываю к лечащему врачу. У него же в свою очередь интересуюсь прогнозом.       — Знаете ли, Ясуда-сан, — тяжело вздыхает поджарый мужчина средних лет. — Мы, конечно, сделали что могли, но я бы вам посоветовал найти клинику получше, если есть такая возможность.       Я закашливаюсь — на ресепшене, когда заметили моё состояние, со мной поделились маской. Это удобно — не надо, во всяком случае, прикрывать рот.       — С вами всё хорошо, Ясуда-сан?       — Что с Джорджем? — хрипло произношу я.       Врач вздыхает.       — Как мы поняли, пуля, попав ему выше колена, угодила прямиком в кость и раздробила её. Если бы Уширомии-сану сразу бы оказали надлежащую помощь, или, во всяком случае обеспечили бы покой до приезда специалистов…       Я терпеливо жду, сложив руки на груди. Со стороны, кажется, я выгляжу интересно — вся в лохмотьях, в старой рыбацкой куртке, бледная, с горящими глазами — я когда увидела своё отражение в туалете, сама испугалась.       — Так что с ним?       — Боюсь, всё это привело к тому, что, возможно, он никогда не сможет ходить как прежде. Если вообще сможет пользоваться этой ногой.       — Его жизни что-нибудь угрожает?       Врач качает головой.       — Ему повезло, что ему оказали хоть какую-то медицинскую помощь. Иначе… — он выдерживает паузу. Складывает пальцы вместе на столе. — Вы меня понимаете.       Я киваю. Он продолжает:       — Мы извлекли остатки пули и мусор из раны — заражения не будет, не переживайте. Но вот с костью всё не так просто. Ему нужна квалифицированная помощь, которую мы здесь просто не можем обеспечить.       Я поднимаюсь и кланяюсь.       — Я всё равно вас благодарю, доктор, что вы спасли его жизнь.       Мужчина заинтересованно смотрит на меня.       — А вы… кем вы ему приходитесь, если вас не затруднит?..       — Невеста.       Мне хочется съёжиться под его изучающим взглядом — каждый раз, когда так происходит, мне кажется, что вот сейчас меня раскроют, а вместе с тем — мой постыдный секрет.       — И… неужели вы в одиночку смогли?..       Я моргаю. Снова кашляю.       — Что именно?       — Извлечь основную часть пули?       — У меня не было выбора, доктор.       Он качает головой.       — Вы отчаянная девушка. Ему с вами очень повезло.       Хорошо, что маска скрывает, как дёргается у меня лицо.       — Я всего лишь делала то, что могла, доктор.       Ключица в очередной раз даёт о себе знать. Хорошо, что она у меня прикрыта курткой — там огромная синяя гематома, которая болит при каждом действии рукой. Я не уверена, что там, но, вероятно, тоже что-то с костями. По-хорошему мне не мешало бы обследоваться тоже.       Мне очень не хочется этого делать, честно. Однако, в каком-то смысле, сейчас от моего здоровья зависит выживание Джорджа — и я нехотя соглашаюсь пройти обследование — всё равно он пока приходит в себя после операции и наркоза.       В первую очередь занимаются моим кашлем — подозрение на воспаление лёгких в острой форме, делают снимок груди. Выдают пачку антибиотиков, чтобы немного облегчить симптомы — от госпитализации я категорически отказалась.       С гематомой, которая меня мучает столько времени, возятся дольше, но по итогу всё тоже заканчивается рентгеном. Судя по тому, что говорит врач — очень похоже на какую-то травму кости — удар пришёлся точно в их сосредоточие. Как он сказал, мне повезло, что мне случайно не проткнуло лёгкие.       От таблеток мне становится немного полегче — во всяком случае, я чуть меньше задыхаюсь в кашле. Одна из медсестёр сообщает мне, что мой жених пришёл в себя — похоже весть о том, что мы обручены, какого-то ками уже успела распространиться по всей клинике.       Закатное солнце освещает палату золотисто-рыжим светом. Я замираю в нерешительности на пороге и стягиваю маску с лица. Джордж лежит на койке и, кажется, вглядывается закат. Я тихо прокрадываюсь внутрь и встаю рядом. Тоже разворачиваюсь в сторону окна. Несмотря на осень, небо невероятно чистое и гладкое, с редкими перистыми облачками, игриво плывущими в море оранжевого, красного и жёлтого. Даже не верится, что ещё вчера всё было заволочено тяжёлыми свинцовыми тучами и…       Воспоминание причиняет боль. Оно снова оживляет в памяти призраки тех, кто вольно или невольно погиб из-за моего каприза. У меня начинается новый приступ кашля. Джордж вздрагивает, затем медленно поворачивает голову.       — Саё? — слабо произносит он, щуря глаза.       Я оглядываюсь. На тумбочке рядом замечаю всё ту же многострадальную пару очков. Надеваю ему на нос.       — Как ты?       Он слабо улыбается на мой вопрос.       — Чудовищно. А ты?       Я пожимаю плечами и присаживаюсь на стул рядом.       — Так же.       Он кивает.       — Но главное, мы живы, Саё.       Я складываю пальцы вместе и опускаю взгляд.       — Джордж.       — Да, Саё?       — Я была в полиции.       — И как всё прошло?       — Они собираются обследовать Роккенджиму.       — Ясно.       Молчание. По какой-то причине мы оба не решаемся продолжить беседу. В моём случае это даже особенно важно: мне нужно очень многое рассказать и объяснить Джорджу. И нет, не про моё происхождение или то, откуда на острове взялось столько взрывчатки. Просто будет откровенно странно, если наши показания полиции будут слишком сильно расходиться, особенно в ключевых моментах. Но вместо этого я теперь просто сижу, замерев в нерешительности.       За Джорджа говорить не могу, но, кажется, он тоже отчаянно хочет мне что-то сказать, но по какой-то причине молчит.       — Нам нужно многое обсудить? — наконец нерешительно говорю я, чтобы хоть как-то нарушить тишину.       — Да, пожалуй.       И снова повисает пауза. В такие моменты очень не хватает Батлера: он всегда умело разбивал лёд в беседе. Где неуместной шуткой, где своими подколами в духе младшей школы, а где просто широкой улыбкой. Напоминание о нём колет в груди, но оно же приводит меня в чувство.       Если нет Батлера, значит кто-то должен стать Батлером. Я откашливаюсь.       — Джордж, вообще это ты должен был украсть меня, а не я тебя.       Он вздрагивает.       — А?       Я решительно киваю.       — Золотая ведьма — это награда для лучшего из Уширомий. А по итогу золотая ведьма украла тебя!       Джордж замирает. Затем медленно расплывается в улыбке и хмыкает.       — Просто я был достаточно умным, чтобы не делать лишних телодвижений, — он хитро смотрит на меня.       Я возмущённо открываю рот.       — Ах ты!       Я замахиваюсь на него, он быстро выставляет перед собой руки.       — Саё, пощади! Женевская конвенция по правам пленных…       — Женевские конвенции не распространяются на пленников ведьм!       Однако я не наношу удар. Опускаю руку. Вздыхаю.       — Какой ты дурак.       — Ты не лучше, Саё.       Мы оба смеёмся. Кажется, даже за идиотизмом Батлера есть что-то мудрое. Во всяком случае, атмосфера в палате становится не такой напряжённой. Да, мы всё ещё осознаём, что позади осталась трагедия, и что мы сами ещё не до конца понимаем всех её последствий. Но мы пытаемся жить дальше. Я закашливаюсь.       — Саё.       Я сглатываю слюну и пытаюсь продышаться.       — Да?       — Тогда, на острове, ты обещала мне рассказать всё.       Я рассеянно киваю. Джордж внимательно смотрит на меня.       — И я бы хотел узнать.       Я вздыхаю. Рано или поздно он бы задал этот вопрос, я уверена. Но всё-таки это случилось раньше, чем мне хотелось — я бы предпочла в принципе не отвечать на на него.       — Джордж-сама, вы точно уверены, что хотите услышать это именно сейчас? — я смотрю на него, надеясь, что он уловит подсказку в моём голосе.       — Если я не спрошу это сейчас, Саё, ты потом найдёшь ещё кучу поводов, чтобы не сказать мне ничего.       Я вздыхаю. Иногда то, что Джордж так хорошо читает намёки и недомолвки, откровенно бесит. Я пробую сделать последнее предупреждение:       — Джордж-сама, может быть, хотя бы не здесь? — мой голос дрожит. — То, что я должна вам рассказать…       Он качает головой.       — Я понимаю, Саё, что то, что ты должна мне рассказать, является страшной тайной, которую ты предпочла бы унести с собой в могилу.       Я непроизвольно сглатываю — ты даже не представляешь, насколько, Джордж.       — И я понимаю, что ты хочешь защитить меня своим молчанием. И защитить мою добрую память о моих родных.       Он не сводит с меня взгляда. Освещённый закатным солнцем, он почему-то вызывает у меня ассоциации со священником. Нет, у него нет соответствующей атрибутики, да и говорит он самым обычным языком. Но почему-то, смотря на него, я чувствую, что мне предлагают исповедоваться.       Возможно, весь секрет Джорджа, почему он так ладит с детьми, состоит именно в этой открытости, готовности принять и выслушать всё, каким бы бредом оно ни казалось. Я кашляю, и это даёт мне некоторое время на размышление. Наконец, я предпринимаю последнюю попытку спасти свою честь:       — Тогда если не ради вашей безопасности, Джордж-сама, то хотя бы ради меня.       — Ради тебя, Саё?       Я киваю. Я снова начинаю задыхаться, и в этот раз я не могу сказать, задыхаюсь ли я потому, что меня душит кашель, или потому, что меня душит правда, которую от меня хотят услышать.       — Вы никогда больше не сможете меня любить, Джордж-сама.       — Никогда больше не смогу любить?       Он моргает, затем аккуратно усаживается. Я киваю, смотря в другую сторону. Сглатываю.       — Я понимаю, я много раз говорила нечто подобное…       Он вздыхает.       — Саё, можешь послушать меня хотя бы немного?       — А?       Он складывает руки вместе внизу живота.       — Я вчера всю ночь думал о тебе и том, что произошло. Думал об этом сегодня, сейчас. Тогда, когда мы плыли на лодке.       Я снова кашляю. Он ждёт, пока я закончу.       — И я честно тебе скажу, что если бы я мог вернуться в прошлое, в тот самый момент, когда ты меня нашла… — он спускает с носа очки и кладёт их на кровать. Грустно улыбается. — Я бы попросил тебя бросить меня прямо там.       Джордж… что? Я замираю, уставившись на него немигающим взглядом. Он кивает, заметив мою реакцию.       — Я бы предпочёл умереть прямо там, в грязи и холоде, от взрыва.       — Но… почему?       Он горько смеётся.       — Посмотри на меня, Саё.       — А?       Он хлопает себя по ноге.       — Я снова задолжал тебе. Врач сказал, что если бы не твоё вмешательство, я бы мог умереть, прямо там, так и не дождавшись помощи.       Моё сердце пропускает удар.       — Мои родители мертвы. Сам я — больной инвалид, которому ещё неизвестно сколько восстанавливаться.       — Джордж…       Он сжимает руки.       — У меня нет бизнеса. Нет собственных денег — не считая небольших сбережений и того, что осталось от родителей. И ещё эта нога, которая вряд ли сможет когда-нибудь восстановиться.       — Джордж…       Он сглатывает и подносит к лицу свои руки. Смотрит на них.       — В мире бизнеса выживает сильнейший. И пока я прохлаждаюсь здесь, компания моего отца, его детище, может отправиться прямиком в ад. Оставив меня с кучей долгов, для погашения которых у меня конфискуют имущество.       Джордж…       Он кладёт руки к себе на лицо.       — И я остался один, Саё, в этом мире. У меня есть кое-какая родня, но все те, кого я мог бы по-настоящему назвать друзьями и близкими мне людьми, умерли на острове. И говоря обо мне, Саё, — его голос дрогнул. — У меня нет причин жить.       — Джордж?.. — в ужасе шепчу я.       Он убирает руки. Кажется, это слёзы — его ладони блестят.       — Даже более того. Девушка, которую я любил, на которой я хотел жениться… она любит другого.       — Дру… а? — я вздрагиваю. — Дж-жордж?       — Я видел, как ты целовала Батлера, Саё.       В его взгляде, который он адресует мне, нет ни капли ненависти или осуждения — только огромная тоска и печаль. И это, пожалуй, ранит ещё сильнее — если бы он просто разразился бранью, я бы перенесла это куда лучше, чем такое молчаливое принятие моих чувств к другому.       — Я ведь всегда ревновал тебя к нему, Саё, — он усмехается. Его голос звучит слабо, как будто он плачет, но сдерживается. — Я всегда хотел, чтобы ты любила меня, Саё.       Мои губы начинают дрожать.       — Джордж…       Он шумно дышит, явно пытаясь взять себя в руки.       — И я много раз вчера хотел сказать, чтобы ты бросила меня. Чтобы ты не мучилась и спасалась сама. Ты ведь даже заболела из-за меня, верно?       — Н-но, я…       Он кивает.       — Ты приложила столько усилий, чтобы спасти меня. Почему, Саё? Почему?       Я опускаю взгляд.       — Но знаешь… каждый раз, когда я хотел сдаться, когда думал сказать тебе об этом… — он улыбается. — Ты продолжала бороться за меня и тащить на себе. Хотел я того или нет.       — Вы должны жить, Джордж-сама, — наконец произношу я.       — И почему же, Саё?       — Потому что вы заслуживаете счастья.       Он качает головой.       — Это ты так решила, Саё.       — Я?       Он кивает.       — Ты сама решила, что я должен жить. И я буду жить, — он косится в сторону окна. — Но не потому, что я так хочу, а потому, что ты решила.       — Вы должны жить, Джордж-сама. Вы должны…       Он вздыхает.       — Саё, пожалуйста. Не решай за меня, каким должно быть моё счастье. И, пожалуйста, — он серьёзно смотрит на меня. — Не решай за меня, как я должен относиться к тебе.       Я… что?.. Не решать… за Джорджа?       — Ты ведь сейчас в очередной раз думаешь о том, что недостойна меня, придумываешь кучу сложных причин и оправданий, чтобы не быть со мной… я прав?       Я чувствую, как по щеке стекает что-то влажное и обжигающее. Я киваю.       — Так вот, Саё. То, как я буду относиться к тебе — это полностью моё отношение к тебе. И я никогда не смогу понять тебя на самом деле, если ты продолжишь придумывать оправдания и отговорки. Ты поняла меня, Саё?       Я киваю.       — Да, Джордж.       Новый кашель.       — Я решил, Саё, — он снова надевает очки. — Что бы ты мне ни сказала, какой бы шокирующей ни оказалась правда, ты будешь моей женщиной. Нравится тебе или нет. Потому что иначе, — он вздыхает, — я не вижу другого смысла в жизни. Я не хочу, — костяшки его пальцев сжимаются добела, — жить и чувствовать свою бесполезность и никчёмность. Мужчина должен быть сильнее ударов судьбы — так мне всегда говорил отец. Но ради кого, Саё?       — Ради вас самих, Джордж.       Он фыркает.       — Тогда и ты, Саё, скажи правду. Не ради меня, но ради себя самой.       Я медленно встаю со стула. Волосы налезают на лицо.       — Вы правда готовы узнать эту страшную тайну?       — Я уже сказал, Саё. Я был готов тогда, когда согласился, чтобы ты мне вытащила пулю. Даже нет — тогда, когда ты вела меня по лестнице. Я готов.       — Хорошо.       Я скидываю с себя куртку на пол.       — С-саё?       — Моя правда — в моём теле.       Я спускаю плечи и позволяю платью (его остаткам) упасть к моим ногам. Я остаюсь в одном нижнем белье — в сорочке.       — Саё?       Я обнимаю себя за плечи.       — Вы говорите, что я стану вашей женщиной, да, Джордж-сама?       — Нет, я не настаиваю, если ты не хочешь… — он поднимает руки.       Я качаю головой.       — Я бы хотела быть вашей женщиной, Джордж-сама. Вы не можете себе представить, насколько я мечтаю ей быть.       — Саё?       Я выдыхаю.       — Двадцать лет назад Киндзо овладел моей матерью — Уширомией Беатриче.       — Уширомия… Беатриче?       Я киваю.       — Уширомия Беатриче — единственная дочь Уширомии Киндзо от его тайной любовницы — итальянской аристократки Беатриче Кастильони.       — Подождите-ка… это получается… — его глаза расширяются. — Мой дедушка?..       Я киваю.       — Он изнасиловал свою собственную дочь от любовницы. И от их связи… — я выдерживаю паузу. Сглатываю. — Родилась я. Уширомия Лион.       Я поднимаю взгляд и смотрю на Джорджа.       — Моя мать возненавидела моего отца и сбросилась со скалы. Её тело нашли далеко не сразу. А меня, тогда ещё новорожденную, отдали на воспитание Нацухи.       — Нацухи? Тёте Нацухи?!       Я киваю.       — Киндзо отдал меня со словами, что если ты не можешь родить своего ребёнка от Клаусса, то пригляди хоть за этим.       Кажется, рот Джорджа уже не может распахнуться шире.       — Ах, он…       Я снова кашляю. Дышу.       — Нацухи возненавидела меня. Для неё я была напоминанием о её собственной невозможности родить от Клаусса. И в один из дней… она сбросила меня со скалы.       — Тётя… Нацухи… правда сделала это?       Я медленно киваю. Сжимаю руки на плечах.       — Я выжила, как видишь. Однако взамен чуда — того, что я вообще пережила падение… я лишилась кое-чего очень важного.       — Важного?       Я делаю глубокие и шумные вдохи.       — Потом меня отправили в приют и взяли обратно слугой, скрыв тот факт, что изначально я — ребёнок Киндзо. Так в доме Уширомий появилась та, кого ты знаешь как Шаннон.       Мне… нужно решиться, да?       — Саё?       Наконец, я рывком сбрасываю с себя одежду. Я стою голая, совершенно голая, перед Джорджем. Сначала он вздрагивает, видимо, не ожидая такого, потом тут же отводит глаза — видимо, стесняясь.       — Взгляни на меня, Джордж.       Он медленно поворачивает голову. Его взгляд боязливо смотрит мне на грудь — мне так стыдно, что я едва сдерживаюсь, чтобы не прикрыться. Потом он опускает глаза ниже, ниже…       И останавливается на моём уродливом шве. Он замирает как вкопанный. На его лице я вижу, как сменяет друг друга богатая гамма эмоций: ужас, паника, растерянность… этот богатый коктейль, который, почему-то, доставляет мне удовольствие. Это больное наслаждение, но я наслаждаюсь тем, что он наконец-то видит во мне то, чем я являюсь на самом деле — и он реагирует так, как того хочу я.       — Ты…       — Я ведьма, Джордж. Ведьма острова Роккен.       — Так значит?..       — У нас не будет детей, Джордж. У нас не то что не будет детей, — я тыкаю на место шрама. — У нас не будет даже нормальной любовной жизни.       Он сглатывает.       — И… как давно ты поняла… что ты ведьма?       — Недавно. Сначала я просто думала, что со мной что-то не то, что, может быть, моё время просто ещё не настало…       — И поэтому ты носила те… накладки?       Я киваю.       — Потому что я хотела быть женщиной, Джордж. Я и сейчас ей безумно хочу быть. Но я… — я усмехаюсь. Провожу по себе пальцем. — Я просто ведьма. Даже не ведьма. Меньше чем человек — мебель.       Забавно, но кольцо Джорджа до сих пор болтается на моей шее. Я снимаю его и беру в руку.       — Я пыталась, Джордж-сама, я честно пыталась вас предупредить, что я не заслуживаю вашей любви. Что это уродливое тело…       — Оно ни капли не уродливое, Саё!       Я вздрагиваю. Поднимаю глаза. Джордж… я не вижу на его лице и следа фальши или отвращения. Он… на самом деле? Нет, этого не может быть! Этого не может быть, просто потому… что не может!       — Оно уродливое. Оно не может делать любовь. И оно… — я сглатываю. — Ты ведь хотел большую семью, Джордж. С кучей детей. А это…       Он мотает головой.       — Саё, послушай. Я… — он сглатывает. — Это немного не то, что я ожидал…       — А что ты ожидал, Джордж? — я заливаюсь хохотом. — Ты ожидал, что там окажется милая девочка, с её милыми женскими проблемами, да?!       — Саё, успокойся!       — Это ты успокойся! — рявкаю я на него. — Ты знаешь, как больно жить и понимать, что ты — даже не целый человек, а просто ошмёток от него? Что просто потому, что тебе немного не повезло, ты никогда не сможешь стать тем, кем ты хочешь? Забирай своё кольцо, Джордж.       — Не буду.       — Я сказала, заберёшь!       В этот момент меня скрючивает пополам от нового приступа кашля. Мои лёгкие горят, голова кружится, но почему-то я чувствую себя легко. Очень легко и зло.       — Ты ведь хотел женщину, Джордж, — хрипло произношу я. — Вот и найди её. Меня же…       В этот момент я ощущаю пощёчину — она приземляет меня на пол. Я медленно прикасаюсь к щеке. До меня доносится какой-то шорох. Я поднимаю голову.       — Джордж?..       — Ты маленькая…       Он, сжимая зубы, медленно переносит ногу на пол. Ту самую, больную ногу.       — Ты, маленькая, эгоистичная…       Он тяжёло дышит. Затем медленно встаёт на ноги.       — Джордж?..       Он держится за края кровати. Видно, видно, что это действие даётся ему ценой нечеловеческих усилий.       — Джордж…       Он смотрит на меня.       — Что с того, что ты — ведьма?!       — А?..       — Что с того, что ты — такая?!       Я смотрю на него немигающим взглядом. Он медленно опускается рядом со мной на пол. Его руки дрожат, а губа закушена до крови.       — Что с того, Саё, что ты такая?!       — Но, но…       Он шумно дышит. Хватает меня за руку — ту самую, в которой я держу кольцо.       — Я не спорю, если бы я узнал об этом позавчера, — он смотрит мне прямо в глаза. — Я бы испугался. Я бы правда испугался такого, Саё.       Я, точно загипнотизированная, только и могу, что смотреть в ответ и кивать.       — Но какая к чёрту разница сейчас?!       В его голосе слышно отчаяние — я даже не знала, что есть что-то, что может привести его в такое отчаяние.       — Ведьма ты, женщина, внебрачный ребёнок Кинздо, кто-либо ещё, мне всё равно, Саё!       — Джо…       — Возможно, позавчера я бы испугался. Но лишь ради того… — мы почти касаемся друг друга носами. — Чтобы потом, обдумав все за и против, снова вернуться к тебе! Потому что я люблю тебя, Саё! Я люблю тебя!       Его голос звучит почти как истерика. Он плачет — он на самом деле плачет.       — И мне плевать, кто ты на самом деле! Ты… — он сглатывает. — Ты последний близкий человек, который у меня остался на этом свете! Я не хочу тебя потерять!       Я обнимаю его и прижимаю к своей груди. Он просто плачет. Точно так же, как когда-то и я, когда услышала его признание.       — Ты ведь понимаешь, что у нас никогда не будет того, что есть у многих пар?       — Понимаю.       — И ты всё равно, несмотря на это, выбираешь меня?       — Выбираю.       Я глажу его по голове. Беру за лицо и поднимаю.       — Тогда, Джордж, — я облизываю губы. — Я попробую.       Этот поцелуй ни капли не напоминает предыдущий. Тот был очень нежный и ласковый, даже боязливый. Этот же… он отчаянный. Мы целуемся так, словно бы у нас никогда больше на свете не будет этой возможности. Это болезненно для нас обоих: что Джорджу, с его ногой и травмой, что мне, с лихорадкой и незаживающей раной на сердце. Наша любовь не похожа на любовь из книг, где достаточно просто пожелать, чтобы у героев всё получилось. Этот поцелуй — наша любовь с ним — больше похож на поцелуй сквозь слой колючей проволоки. Когда каждое действие значит лишь новую боль, но страсть, безумие и просто роковая тяга друг к другу пересиливает всё.       Когда мы прерываемся и смотрим глаза в глаза… мы оба смутно понимаем, что пути назад не будет. Мы оба — дети Киндзо. И мы оба повторяем его же грех. Даже зная, что это неразумно, даже зная, что на этом пути нас не ждёт ничего хорошего.       — Ты…       Я кладу палец к губам.       — Я ведьма, Джордж. И пусть так будет всегда.       В этот момент дверь в палату открывается — мы даже не реагируем. Вслед за этим слышен истошный женский крик:       — Вы, вы, вы что здесь устроили?!       Я быстро прижимаюсь к Джорджу, чтобы скрыть недостатки своего тела — он краснеет от моего действия.       — В-вы всё не так!..       Я по-хозяйски обнимаю его, а потом поворачиваю голову.       — Мужчина и женщина здесь делают любовь. Пожалуйста, не мешайте им.       Медсестру сдуло пулей. На мою макушку приземляется что-то тяжёлое.       — Ау!       — Какая ты всё-таки… — слышится ворчание Джорджа.       — Ведьма? — с готовностью подсказываю я.       — Дура.       Переглянувшись, мы рассмеялись.              Я валяюсь на больничной койке. Джордж, опираясь на костыли, прислоняется к стене. Я закашливаюсь.       — И как можно было быть такой глупой? — ворчит он, глядя на меня.       Я восстанавливаю дыхание.       — Отстань!       Он вздыхает.       — Ты знаешь, что из-за той выходки о нас теперь вся больница говорит, Саё?       Я поворачиваю голову и показываю ему язык.       — Пусть завидуют.       Он ворчит что-то себе под нос — я не особо вслушиваюсь. Хотя, признаться честно, я пару раз ловила ухом, как медсёстры хихикали об «этой парочке влюблённых кроликов». Джордж до сих пор дуется на меня с той выходки.       — Как полиция?       Джордж устало вздыхает.       — Я им честно рассказал плюс-минус то же, что и ты, но не уверен, что они остались довольны. Правда, нам относительно повезло.       — М-м?       — Они сказали, что сейсмическая станция неподалёку фиксировала в эту ночь подземные толчки — что-то в районе одного-двух баллов.       Я киваю. Что ж, и то хлеб.       — Правда, у меня всё равно создалось впечатление, что мы всё равно с тобой одни из главных подозреваемых…       — Пусть подозревают, — отмахиваюсь я.       — Это не так просто, Саё.       С того самого вечера, как я рассказала Джорджу всё, успело пройти два дня. У меня диагностировали воспаление лёгких в острой форме и трещину в кости на месте той самой гематомы. Доктор, который явился на наши разборки (благо я успела одеться), ещё потом долго высказывал нам за наше самоуправство. Пришлось послушно хлопать ресницами, стеснительно прятать глаза и бормотать что-то на тему того, что я думала, что больше не увижу его. По счастью, для Джорджа всё обошлось, а для меня…       В общем, наше пребывание в клинике затягивается. С Джорджем уже связались представители фирмы отца, что-то там по поводу решения каких-то рабочих вопросов. Мой возлюбленный (я ведь теперь имею право его так называть, да?) всё по-быстрому спихнул на замов. Конечно, это временная мера: рано или поздно потребуется его прямое вмешательство. И лучше раньше, чем позже.       А, кстати…       — Нет.       — Саё…       — Я не буду Уширомией. Ни за что.       Джордж качает головой.       — А я сказал, что я хочу, чтобы у нас была одна фамилия, Саё, как мужа и жены.       — А я сказала, что ни за какие коврижки не буду Уширомией! Нет!       — Но твоё кольцо…       — Я хочу от него избавиться, честно.       Мы уже второй день с ним спорим о том, какую фамилию мне (нам) стоит взять. Да, Джордж не передумал жениться на мне, а только больше упёрся. Даже говорит, препятствия только укрепляют брак. Я ему честно сказала, что меня устроило бы и простое сожительство, но ему что-то ударило в голову, что всё должно пройти официально.       Я постукиваю пальцами по кольцу на безымянном пальце.       — Кастильони?       Джордж вздыхает.       — Саё, на нас будут смотреть или как на идиотов, или как на иностранцев.       Я надуваю губы.       — А мне нравится эта фамилия!       — Но только не для Японии.       — А мы переедем куда-нибудь ещё!       Джордж качает головой.       — Давай для начала разберёмся с делами здесь, а потом будем думать о месте жительства.       Он вздыхает. Поправляет костыль, который начал заваливаться.       — Я только сегодня говорил с юристами касательно наследства. Это очень длительный и затратный процесс, особенно учитывая тот факт, что есть претенденты помимо меня.       — А что касательно Энджи?       — Энджи-чан? А с ней что?       Я закатываю глаза и снова кашляю. Как мне надоела моя болезнь.       — Ты не думаешь, что мы могли бы взять над ней опеку?       — Мы? П-погоди.       Я вздыхаю.       — Джордж. У неё варианты или пойти в приют, или к тётке. И я не уверена, что приюте ей будет настолько хуже.       — Это ещё почему?       — Как я слышала, родня ненавидит Кирие. Соответственно, — я делаю паузу, — они могут отыграться на её дочке.       — Очень странно, что ты в курсе их отношений.       Я решила деликатно промолчать о том, что я разослала компенсации всем родственникам пострадавших от своих действий, включая Энджи. Так что, разумеется я раскопала личные обстоятельства каждого будущего получателя — деньги открывают любую дверь, особенно если их много. Кажется, что-то такое говорил кто-то из греков.       — Я ведь ведьма, Джордж!       У него дёргается глаз.       — Меня уже бесит эта твоя присказка.       Я хихикаю.       — Привыкай, привыкай!       Джордж отмахивается.       — Да, да, я понял тебя. Значит, не Уширомия?       — Не Уширомия.       Джордж складывает руки на груди и хмурится.       — Насколько проще было папе и маме с этим, а…       Я фыркаю.       — Да, особенно если учесть, что это Хидеёши вошёл в род Евы, а не она в его.       Джордж замирает. На его лицо медленно наползает хитрая улыбка. Он поднимает на меня взгляд.       — Тогда если ты не станешь Уширомией, то я стану Ясудой.       Я моргаю.       — Что?       Он хихикает.       — Ты ведь похитила меня, верно, а не я тебя? Соответственно, по законам военного времени, я перехожу в твою собственность!       Я открываю рот. Закрываю его. Снова открываю. А этот только стоит и лыбится. Ах он…       Я нащупываю подушку и запускаю в него ей. Промахиваюсь, но вместо этого роняю костыль на пол.       — Саё! — в его голосе звучит искреннее возмущение.       Я показательно отворачиваюсь.       — Какая ты всё-таки…       — Ведьма?       — Негодяйка.       Царит молчание, пока мы оба размышляем. Джордж ещё, кажется, пытается подцепить вторым костылём упавший, судя по звукам.       — Я не знаю, — наконец говорю я и поворачиваюсь к нему.       Он поднимает глаза.       — Тебе не нравится?       Я морщусь.       — Из всего того, что мы обсуждали, это самый хороший вариант.       — Вот я тоже так думаю.       Я надуваюсь.       — И далась тебе эта свадьба.       Джордж вздыхает.       — Я думаю, органы опеки с большим удовольствием согласятся на пару молодожёнов, чем на двух странных людей, которые живут вместе.       Я моргаю. Я не думала об этом с этой стороны.       — Хорошо, ты прав.       — Ты… — он замолкает. Почёсывает макушку. — Вижу, ты серьёзно настроена удочерить Энджи.       Я киваю.       — Я хочу искупить свою вину перед ней.       — За?..       — За всё.       — Хорошо.       Я снова кашляю. Встаю с кровати, подхожу к Джорджу, забираю подушку и вручаю ему костыль.       — Знаешь…       Я обнимаю его и прижимаю голову к груди.       — Я не очень люблю свою фамилию.       — Почему же?       — Меня много дразнили из-за неё.       — Ну, давай тогда выберем что-то ещё.       — Но знаешь, — я провожу по нему ноготками. — Мне нравится идея поддержать твою семейную традицию с переходом мужа в род жены.       Он обнимает меня в ответ и гладит по голове.       — Тогда мы решили?       — Мы решили.       Я поворачиваю на него голову и поднимаю глаза. Прикрываю их и привстаю на цыпочки. Вскоре мы соединяемся в поцелуе.