За стеной

Он не умел ходить скрытно. Если это умение и раздавали кому-то, то вместе с пресловутым Лесом и любовью к дохлым мышам. А такие, как он, видимо, не заслужили. Чёрный не умел ходить скрытно, особенно по ночам, поэтому если уж ему требовалось то, о чём не принято говорить вслух, нужно было просто сделать вид, что ищешь не это. Он был не из любителей шариться по ночам где попало, но сегодня все как с цепи сорвались — даже Курильщик выкатил из комнаты прогуляться в компании Шакала. И это в Самую Длинную, а ведь сами всегда говорят, что только сумасшедший покажет нос в коридорах в такую ночь. Пустозвоны. Чёрный скривился. Он бы даже на пол сплюнул, не будь ему так же отвратителен этот способ проявления чувств, как привычка Сфинкса пялиться в глаза с таким видом, будто он познал истину. Чёрный услышал где-то издалека возглас Табаки и решил не идти в ту сторону. Ему было немного жаль Курильщика: сам по себе Шакал был довольно безобидной компанией, но куда это компания могла завести — сам чёрт не знает. Курильщик был парень не замутнённый и оттого восприимчивый, на нём не было многолетнего кружева Домовской паутины и при этом — и следа Наружности. Его можно было бы уберечь от влияния всей этой «страны чудес», но желание Курильщика быть здесь своим пересилило. Не всем захочется быть белой вороной. Чёрный опустил фонарик к полу, ему куда важнее было разглядеть под ногами битую бутылку, чем чьи-то опусы на стенах. Он не любил их читать, особенно по ночам. В темноте они казались реальней и откровенней. В темноте Чёрный как будто понимал, что они хотели сказать. В этом для него вообще-то не было секрета; когда живешь тут с самого детства, прекрасно понимаешь, о каком таком рае с шишками пишет Стервятник (даром что шишки его совсем другие интересуют), и не пугаешься, когда нарисованные на стенах буквы «Р» возвращают воспитателя, а уродский белый дракон, что больше похож на растянутую, словно жевательная резинка, жабу — тех, о ком так-то принято не вспоминать. Дверь во вторую спальню была распахнута, что для Крыс не было редкостью. Чаще открытая дверь сочеталась с визглявой пьянкой или дракой внутри, но в этот раз было тише. Чёрный заглянул внутрь, лишь на мгновение, чуть подвиснув, но не останавливая шаг. Половины Крыс (а то и больше) на месте не было, и остальные гоняли помятую пластиковую полторашку пива по кругу. Всё выглядело так, что потеряв сегодня всех смельчаков, которые решились раствориться в ночи, оставшиеся облезлые твари просто сжались поближе друг к другу, а дверь открыли, демонстрируя всем любопытным, что не боятся впускать внутрь Самую Длинную. Демонстрация и позёрство — Крысиный образ жизни, неудивительно, что их вожак главный клоун в Доме. Пусть и правда тут намного глубже. Чёрный заметил, как от прихожей второй отделилась тень, будто его собственная, но опоздавшая на десяток шагов. Чёрный скосил глаза, но никого не увидел, будто густая чернота лишь колыхнулась. Он бы подумал, что ему показалось, если бы точно не знал, что за ним кто-то идёт, не шаг в шаг, медленней, шаркая растоптанными кедами и петляя так, что Чёрный даже усомнился, что в полторашке и правда было пиво. Он недолюбливал Крыс. За позёрство в том числе, хотя куда там им было до того же Стервятника. Впрочем, Стервятника он не любил не за это. Крысы как нельзя лучше соответствовали своему стайному имени: вшивые и заразные, облезлые местами. Глобальная проблема, от которой хрен избавишься. Они могли выглядеть милыми и пушистыми, смотреть на тебя глазками-бусинками и шевелить трогательно розовеньким носиком, как малец Белобрюх, например. Так и хочется за ухом почесать, но меньшее, что можно получить — это лишай, а ведь может и цапнуть, чумная скотина. И казалось бы: чё там, ерунда, да проблем от них больше, чем… пользы? Пользы от них вообще было маловато. И всё же, Крысы — не Фазаны, для Чёрного кто-то из них был тем, кого принято называть братьями, со многими он рос бок о бок с детства, а Леопард… Вспоминать о нём не хотелось, и Чёрный прибавил шаг. На Перекрёстке встретились Соломон и Дон. Они были какими-то взбудораженными и вместо приветствия предложили выпить. Чёрный не был уверен, у кого пойло гаже — у них или у Псов — но тут вообще была не винотека, так что он приложился к склянке Соломона без вопросов. Они завели какой-то праздный разговор, но у Чёрного было такое чувство, будто Крысы кого-то ждали или искали, а он тут им мешает. Они чуть не прыгали с ноги на ногу и озирались поочередно, и Чёрный подумал, что это опять было напускное: наверное, ссались до ужаса, что выползли в Самую Длинную, ведь эти были суеверные ничуть не меньше Табаки. Вот только Табаки был бесстрашный и ушлый, а эти трусы. Ему стало неловко от ощущения, будто он заслоняет им горизонт, и Чёрный двинулся дальше, в сторону лестницы на первый этаж. Но Соломон и Дон за его спиной так и не двинулись, всё толкались плечами и прикладывались к склянке. Невидимая тень снова материализовалась позади плотным сгустком. Чёрному хотелось резко развернуться и посветить нахальному прилипале прямо в лицо, но он не стал. Он сам не знал почему, но тело сковывало от этого преследования, от чужого взгляда между лопаток, который он не видел. Нет, то был не страх. По крайней мере, не страх перед тем, кто шёл по его следам. На первом народу было меньше, но встречался. Почти все шарахались от его фонарика, но Чёрный и не настаивал, отводил луч. Он тоже не очень-то хотел видеть эти лица в такой час, в таком вот освещении. В бильярдной были Псы, и он завис там минут на пятнадцать, но потом ушёл. Встретил девчонок у лестницы и никак не мог отвязаться от их любезного любопытства. Ещё с кем-то пересёкся. Вот так перекидывался парой слов то с одним, то с другим, но не задерживался, будто шёл куда-то, но не к ним. А куда, им знать не положено. Да и ему самому, похоже, тоже. Он убеждал себя, что просто вышел прогуляться, что причиной тому стала обида от очередного глупого трёпа в четвёртой. Но правда была в том, что цель у его прогулки всё же была. И эта цель следовала за ним по пятам. Чёрный тяжело выдохнул и свернул к пожарной лестнице, в самый тёмный закуток, куда никто не попрётся в непроглядную ночь. На душе так давило, что он понимал: не сможет себя обмануть, и справиться с собой тоже не сможет. Он шагнул за лестницу, чуть нагнувшись, чтобы не встретиться головой с металлической перекладиной, но до стены дойти не успел — нетерпеливый толчок в спину, и Чёрный чуть не влетел в стену лицом. Он едва успел развернуться и тут же был прижат к стене костлявым телом. — Ну и чё ты от меня бегаешь? — ядовитый голос обжёг шею. — Я псина твоя, что ли, за тобой хвостом тащиться? — Зачем тащился тогда? — хрипло ответил Черный, голос предательски покинул его. — Ох, Чёрный, — холодные пальцы больно впились в подбородок, — ты договоришься же. Ты можешь меня ни во что не ставить, но правда тут одна: это ты течёшь, как сучка, стоит мне только подобраться поближе. Чё ты прячешь свой фонарик? Давай, посмотри на меня и скажи, что это всё случайность. Чёрный сжал фонарик в руке сильнее, не отрывая его луча от пола. Этого отражённого света было вполне достаточно, чтобы он видел лихорадочно блестящие глаза напротив. Ему вообще был свет не нужен, чтобы помнить это тело, казавшееся таким хрупким, будто он мог сломать его, чуть сильнее сжав руку. Оно являлось к нему во снах так часто, что Чёрному даже страшно было просто произносить вслух чужое имя. Мертвец. — Ну? — издевательски подначивал его Мертвец. — Скажи, что хоть день можешь без этого протянуть? Мертвец, что походил на свою кличку ещё сильнее, чем походил на вшивую Крысу. Бледный и тонкий, с такими тенями под глазами, что Стервятник бы обзавидовался. С волосами, посиневшими будто лишь на секунду раньше своего хозяина. Чёрного бесило в нём всё: драные майки с чужого плеча, пропахшие потом и одеколоном «Феникс», грязные джинсы, бахромой волочившиеся по полу, нестриженные ногти, торчащие на макушке волосины оттого, что косички свои Мертвец переплетал редко, забитые безвкусными татуировками плечи, железяки, воткнутые везде и всюду. И его глаза. Его чудовищные ядовитые глаза. Когда Чёрный смотрел в них, он чувствовал, будто Мертвец вонзил что-то острое ему под рёбра, и невозможно дышать. Чёрного бесило в нём всё: голос, запах и манера говорить, руки. Но от его слов с ароматом спирта кружилась голова, а от его рук Чёрный дрожал, даже если они его не касались. Что он мог сказать в своё оправдание? Он выключил фонарик. Наверное, в темноте было проще притвориться, что ничего не происходит. Вот только темно было лишь сегодня ночью, а завтра, при обличающем свете дня, всё повторится вновь. Искусанные облезлые губы прижались к его рту, и Чёрный покорно впустил в себя язык, стукнувшийся об зубы очередной металлической побрякушкой.