За стеной

Он вернулся в спальню до того, как подтянулся весь этот балаган, прошёл тихо, разглядывая разбросанные вещи, которых раньше не замечал, и комната казалась более пустой, чем обычно. Удивительно, но даже Сфинкса не было, и Толстый куда-то подевался, один Македонский торчал в своём углу молчаливой тенью. Чёрный лег на кровать и уставился куда-то в пространство. Он пытался сохранять самый обычный вид, изображать человека, которому просто не спится в дурную ночь, но его трясло. Трясло так, что он прятал руки под одеялом, прижимая их к кровати собственным телом. Хотелось смеяться или завыть, материться и рассказать кому-нибудь о том, что он сделал. Орать «прикинь?!» во весь голос, будто случайно вызвал демона из преисподней, читая состав освежителя воздуха, а он поработил твоё тело. Потому что не мог он сам… Чёрный зажмурил глаза. Интересно, если рассказать Македонскому, он поверит? Выболтает кому-то ещё? Под веками поплыли белые мушки, и это было благо, потому что лучше это, чем блестящие чёрные глаза. Чёрный знал, что глаза Мертвеца были совсем другого цвета, просто огромные зрачки — от недостатка света ли? — затягивали в себя всё вокруг. Чёрный тогда закрыл глаза, как и сейчас, закрыл и дал себе слово не открывать до самого конца. И он держал это слово, когда чужой горячий язык пытал его, заползая в самую глотку и вытягивая оттуда задушенные стоны. Держал, когда ледяные руки бесцеремонно залезли к нему в штаны и сжали напряжённый член, и даже когда он сам сделал то же самое в ответ. И когда Мертвец дышал ему в шею, заставляя Чёрного дрожать от страха, что тот оставит ему приметный засос прямо под кадыком. И когда тот опустился на колени. Но всё равно не выдержал и открыл глаза, когда Мертвец взял в рот. Чёрный очень надеялся, что в темноте не сможет ничего увидеть или что упоротый Мертвец просто не будет смотреть на него. Но он смотрел. Чернющими своими зрачками, как кобра, гипнотизирующая заклинателя, который глупо полагал, что контроль у него. Чёрный сжал зубы и отвернулся к стене, в паху снова потяжелело, и он был почти благодарен проклятому Табаки, ввалившемуся в комнату, распевая на все лады, как кого-то настигло копьё врага в учительском туалете. Всего за пару минут Чёрный узнал и про Рыжего, и про Р Первого, и про Толстого. Шакал всё мёл и мёл, не затыкаясь, а в голове у Чёрного начинало гудеть. Он не хотел слышать сейчас ничего, он дрожал будто от холода и едва держал себя в руках. Когда подтянулись другие и началась какая-то полубредовая, полусонная суматоха, Чёрный не выдержал и ляпнул что-то в воздух. Не Слепому даже, не Сфинксу, а просто в пустоту, чтобы сплюнуть хоть чуть-чуть яда, что он глотал сегодня ночью из чужого рта, не сдерживаясь. Но ответил ему Табаки, и Чёрный со вздохом закрыл ладонью лицо. Пальцы пахли им. Его бледной шершавой кожей, не мытыми сто лет волосами, его семенем. Кончил Мертвец не ему в руку, но пальцы Чёрного всё равно впитали его удушающий запах. Хотелось блевать. Чёрный вскочил с кровати и сбежал в ванную. Он остервенело намыливал руки, включив воду в раковине на полную, скрёб под ногтями и тёр ладонь. Лицо горело, а в голове пульсировало. А под боком наворачивал Курильщик и рассказывал про свои кошачьи приключения. Пить что-то в палатке Стервятника, ну не идиот ли?! Чёрный терпеть не мог наркоманов. Чёртовы ублюдки, жалкие слизни. Всем иногда хочется забыться и немного заплутать, он понимал, но менять реальность на туман беспросветного бреда мог только безнадёжный слабак и трус. Как Стервятник, Дорогуша. Как Мертвец. Безнадёжный слабак и трус? Как бы не так, только не Мертвец. Его самого впору бояться, и не того, каким он был под кайфом или бухим, а того, каким он был трезвым. Мертвец играл со смертью, и это злило Чёрного ещё сильнее, чем его расширенные зрачки и пьяный голос. Почти так же сильно, как его запах на собственных ладонях. Чёрный сорвался на Курильщика. По-глупому, отчитывал его, ругал, кричал. Полил помоями Стервятника, Слепого заодно, соврал, что сам торчал в комнате, как разумный человек. Его трясло и он всё полоскал руки, покрасневшие от горячей воды. — Мне это понравилось, понимаешь? — жалобно упорствовал Курильщик. — Понимаю, — ответил Чёрный с отвращением. Господи, как он понимал. Курильщика, может, и Мертвеца, даже Стервятника. Чёрному было противно от самого себя, от того, как откровенно он прикасался к податливому телу, от того, что ему под тёмной пожарной лестницей отсасывал Мертвец, в чьем рту побывало хрен знает сколько всего. Но он не мог себе отказать. Он хотел, хотел прижать к себе поганую Крысу и вылизать его грязное тело везде, засунуть язык в такие места, что вслух произнести страшно. Пусть хоть прямо на липком полу второй спальни. Чёрный даже поцеловал его сам. В тот самый первый раз, в ответ на провокационную улыбку и ядовитый взгляд, прижал к стене и поцеловал. Кто ж знал, что Мертвеца можно вот так просто прижать к стене? А потом захотеть ещё. В обществе анонимных наркоманов Чёрному нужно было отвести почётное место. И ладно бы его тянуло к кому нормальному. Он бы, наверное, даже не постеснялся в открытую запасть на Македонского, Курильщика (нет, тот совсем ребёнок) или даже на кого-то из Фазанов. Не побоялся бы насмешек и «голубых» кличек. Но Мертвец… Чёрный думал об этом, накручивая собственные жилы на бобину. Думал об этом не первый месяц каждый божий день и ждал, когда уже эти жилы оборвутся, и его отпустит. Они брели небольшой толпой из актового зала, куда только что отнесли тело Краба, Чёрный оглядывал их всех, и ему стало смешно. Так смешно, что хотелось орать. Среди них не было никого нормального! Ни одного! И он среди них такой же. Его тошнило и трясло, он дышал через нос, и не пролитые слёзы отчаяния жгли глаза. Чёрный хотел, чтобы всё кончилось, чтобы он мог дышать. Дышать и любить, по-настоящему, а не задыхаться так. Он шёл всё быстрее, вырываясь вперёд, и его выламывало от желания сделать хоть что-то, чтобы с груди оторвало уже эту липкую плёнку присохшей кожи, сожжённой чужими ладонями. А оторвало у него крышу. Чёрный плохо понимал, что орал и зачем. Плохо помнил, как его затолкали в спальню, пытаясь заткнуть рот, наверное, десятком рук сразу. Как он навалял Слепому и как получил в ответ. В какой-то момент ему просто почудилось, что Слепой растворился в воздухе — вот он был и вот его нет. Чёрный бил наугад почти, словно сам ослеп, дышал, разрывая легкие, и ловил чужие удары. Лицо взрывалось вспышками боли, пробивающими тело, будто кочергу в позвоночник вколачивали, а из глаз текли слёзы, и Чёрный криво скалился разбитыми в кашу губами, потому что подбитый глаз — это хорошее оправдание для неконтролируемых слёз, а боевой выпад — для отчаянного рёва. Он хотел забыться, забыться в боли и ненависти, уже не разбирая, чужая она или своя, к кому она и ненависть ли вообще. Он просто дышал, в голове звенело, а перед глазами плыло. Сбитые кулаки болели, и Чёрному мерещилось, будто кто-то следит за ним из-за спины.