За стеной

I never thought that I would miss you like I do

I never thought that it would end like this

Поначалу Чёрный хотел так и оставить автобус на пустыре посреди свалки, но когда увидел платье Спицы, ему сделалось печально от мысли, что ей придётся волочить это белое великолепие по воняющему мусору. Дотащить невесту на руках Лэри уж точно было не под силу, несмотря на то, что Спица сама была не тяжелее соломинки. Поэтому когда объявили первый перерыв, Чёрный тихо выбрался в темноте незамеченным и ушёл. Ехать с пустыря до Дома было совсем недалеко, но одному за рулём было всё ещё немного страшно. Крыса была не очень приятной девушкой, но даже с ней, угоняя автобус в ночи, было не так нервно. Чёрный не включил фары и ехал очень медленно, чтобы ненароком не разбудить спящих в Доме воспитателей и сторожей, припарковался подальше от ворот, недалеко от лаза Летунов. Поставил на ручник, заглушил мотор и вытер взмокшие ладони о штаны. Внутри ныло необъяснимое чувство, Чёрный перечитал за свою жизнь много книг, сложных и красивых, но сейчас на ум не шло ни одного подходящего слова для этого чувства. Тоска, грусть — всё это совсем не то. Может, так ощущается ностальгия? Звучит по крайней мере хорошо. Досрочная ностальгия, как будто он попрощался уже с местом, в котором провёл всю свою жизнь. Если Чёрный и плакал когда-то, то очень давно и уже не помнил, а теперь ему хотелось именно этого. Он иногда так ненавидел Дом и хотел сбежать в Наружность, что ещё год назад ему снился день выпуска. А сейчас было плохо. Он специально не пил ничего, ему же за руль по утру, да и не хотелось поплыть и забыть, смазать хоть минуту из этого вечера, но в горле стоял такой горький ком, будто Чёрный перехлебал самые стрёмные настойки Табаки с полуразложившимся острым перчиком. Он вылез с водительского сидения и зашёл в салон. В Доме свет нигде не горел, фонарей с этой стороны тоже не было, но луна била сквозь окна не хуже прожектора. Это было так странно после дождя, который лил весь день, после туч, сквозь которые едва проглядывало закатное солнце, подсвечивая лужи, — будто всё это было в другом мире или вчера, а сегодня на небе ни облачка, только цветные звёзды и яркая луна, превращающая серые потёртые сиденья в тёмно-синие. Чёрный обходил их, один ряд за другим, словно проверяя или пересчитывая, убеждаясь, что они готовы везти пассажиров в новую жизнь. Что он готов. За спиной скрипнула резинками входная дверь, и Чёрный вздрогнул, оборачиваясь. Сначала он не мог разглядеть, кто лезет внутрь, и сердце колотилось, как будто в барабан били, а потом он узнал Мертвеца. В обличающем свете луны тот выглядел ещё хуже: бледный до синевы, аж вены на голых руках просвечивали, переплетаясь с вязью татуировок, волосы были почти чёрные и висели дохлыми змеями, а вся его тонкая и сутулая фигура казалась такой пугающей, что до костей пробирало. Такого замухрышку встретишь ночью в подворотне и понимаешь: лучше бы парочка гопников два на два, чем эта нечисть из тёмных пещер. Чёрный оторвал от него взгляд и глянул в окно за его спиной. — Никто не видел, как я шёл, — успокоил Мертвец. Голос его звучал хрипло и простужено, будто в горле застрял пакет фирмы «Феникс» и шелестел. Чёрный вдруг почувствовал какое-то бессилие и захотелось присесть, сгорбиться, упирая руки в колени, но он не стал, взялся за спинку ближайшего сиденья, как будто без этого уже не устоял бы на ногах. Мертвец садиться тоже не стал, опёрся спиной на поручень при входе и закурил. Прощаться с Домом было тяжело, с некоторыми ребятами тоже. С Курильщиком, например, хотя Чёрный знал, что завтра того заберут и он сможет написать ему письмо или даже увидеться, если захочет. Он думал, что по большинству скучать бы не стал, но было не по себе даже от того, что Слепой растает по утру, как туман, и что дурацкое лицо Шакала ему теперь больше не видать. Больнее было из-за тех, кому и «прощай» не удастся сказать, из-за Леопарда, Волка. Из-за того, кому «прощай» сказать не было сил. Чёрный не мог подойти. Он знал, чего хотел Мертвец, зачем тот пришёл, знал, чего хотел он сам, но казалось, что если этого не сделать, можно будет сделать вид, что всё неправда — дурная сказка, рассказанная со стремянки Стервятника. Мертвец выкинул окурок в незакрытую до конца за собой дверь и подошёл сам. Ничего не говорил, просто положил свою руку поверх руки Чёрного, сжимающей спинку сиденья, и поцеловал. От его губ пахло гвоздикой и апельсинами — пойлом Рыжего, что тот притащил в ароматной кастрюльке. Наверное, ни разу от Мертвеца не пахло чем-то более приятным, но Чёрный вдруг почувствовал отчаяние. Он хотел тот отравленный вкус, что у Мертвеца был всегда, спиртяги, столовской колбасы и дешёвых сигарет, его тёплого языка, горького на вкус, а не сладковатой пряности. Чёрный выдернул руку из его пальцев и схватил Мертвеца за шею, заталкивая язык глубже ему в рот, посасывая его губы, облизывая их. Он ведь только что курил, так где же этот чёртов вкус? Мертвец не сдавался ему, кусался в ответ, прижимался плотнее, скрёб обкусанными когтями майку под двумя расстёгнутыми рубашками Чёрного и как будто даже смеялся. Чёрный бросил терзать его рот и прижался губами к шее, так впился, что точно останется засос. Себе он никогда такого не позволял и ему тоже, но сейчас хотелось выпить ядовитую кровь, высосав прямо через кожу. Мертвец ничего не сказал, схватился за его лысый затылок и прижал к себе сильнее, вынуждая оставить след побольней. Чёрный лизал его шею, ключицы, отодвигая лямку майки — одно название, а не майка — утыкался носом за ухо и успокаивался. Он чувствовал его вкус на своём языке и его запах на пальцах, настоящий, не испорченный одеколоном и чадом вонючих свечей, что жгли сейчас в четвёртой. Спутанные немытые волосы пахли куревом, а майка — пролитым пивом и потом. Вся его кожа была пропитана обезоруживающей страстью. Чёрный не мог врать себе больше, он запустил руку Мертвецу в штаны. Те и так болтались на честном слове, а без ремня можно было спокойно проникнуть туда, и не расстёгивая. — Эй, Черный, — прохрипел Мертвец ему в ухо, — я хочу, чтобы ты меня трахнул. — Мы как бы это и делаем, — зло проворчал Чёрный. — Да нет, придурок, по-настоящему. Мертвец отстранился, и Чёрный замер, наблюдая, как тот ловко расстёгивал джинсы и стягивал их с себя. — Я и презик у Рыжего стащил, — сообщил Мертвец, стаптывая штанину, не снимая кеды. У них никогда не было вот так, они доводили друг друга до разрядки ртом или руками, тёрлись, не расстёгивая штанов, но ни разу по-настоящему. И не потому что подходящего места или времени у них не было. Чёрный считал это грязным. Вовсе не из-за сомнительной чистоплотности Мертвеца или потому что делалось это буквально через задницу. Просто это казалось ему отвратительным, настолько низким, что падать дальше было некуда, а он очень боялся не выбраться. Чёрный не отрицал подобных желаний, просто отказывал себе в них. Он смотрел тяжёлым взглядом на торопливые движения Мертвеца, и ему показалось, что он впервые видит его страх. Трепет, беспокойство, его вскрытое нутро. Его хотелось коснуться. Чёрный протянул руки, скользнул ладонями по плечам и притянул к себе Мертвеца, целуя вновь. Тот позволил ему поцелуй не больше минуты, оторвался, грубо толкая Чёрного в грудь, и развернулся к нему спиной, становясь коленями на сиденье и цепляясь за спинку. Но одной ноге так и болталась не сброшенная до конца штанина. — Быстрее, Чёрный, — прошипел он. Было тесно и горячо, член сжимало так, что Чёрный даже застонал сквозь зубы. Внутри Мертвец был скользкий и податливый, и от мысли, что он готовился, как он это делал, в голове помутнело, а в ушах стоял гулкий звон. Кончил Чёрный быстро. Чёрный сидел, уперев ногу в сиденье через проход, и смотрел на силуэт Дома, разбитый надвое окнами автобуса и облитый синим лунным светом. Пальцы воняли латексом с какой-то химозной отдушкой, а в штанах всё ещё было очень горячо. Мертвец валялся на сидушках в соседнем ряду, и Чёрный видел только сигаретный дым, поднимающийся из-за спинок. — Зачем ты искал этого Хранителя Времени? — спросил вдруг Чёрный. Он слышал байки про старикашку тысячу раз и ни разу не верил в эту чушь. Но он знал, зачем все бродяжки ищут его, зачем его искал Стервятник, затем же, наверное, и Мертвец. Но ради чего? — Сам как думаешь? — хмуро пробормотал тот, и из-за сиденья показалась тощая рука, протягивающая Чёрному сигарету. Чёрный посмотрел на длинные и тонкие белые шрамы, идущие через предплечье, и взял сигарету. Он мог понять желание любого прожить жизнь заново, да ему самому иногда хотелось, но проживать её заново здесь же, так же — увольте, на черта такое надо. Ему было горько от того, что он не понимал, что мучило Мертвеца настолько, что тот пошёл дорожкой Стервятника. Разговор этот был бессмысленным; даже если на минутку представить, что Табаки не просто лил в уши наивным дурачкам, у Мертвеца всё равно ничего не вышло. — Уйдёшь со Слепым? — спросил Чёрный, передавая сигарету назад. Ответ ему был не нужен, он его и так знал. Он спросил, чтобы хоть с чего-то начать. — Угу, — пробубнил Мертвец, забирая тлеющий окурок. Горький ком вновь закатился в горло, поднимаясь со дна грудины, где и без него было так тяжело, словно Чёрный булыжников наглотался. Он облизал губы, прогоняя фантомный привкус гвоздики. — Я хотел бы, чтобы ты поехал со мной, — слова лезли наружу, обдирая гортань. — Поехали? Лицо горело от одной мысли о том, как он будет смотреть в глаза состайникам и прочему народу, что отчалит с ним в этом автобусе, как он объяснит, какого хрена спит с Мертвецом в одном спальном мешке. От этого тошнило вполне не иллюзорно, словно страх и стыд прыгали по кишкам. Чёрный считал себя сильным человеком, и если ему не удалось справиться со своей тягой, значит признать её будет честно. Перед всеми. Перед собой. Перед Мертвецом было сложней, но он сможет. Мертвец не ответил. Он молчал, так долго и безразлично, что грудь затопило непролитыми слезами. Чёрный вздрогнул, когда тот вдруг сел с тяжёлым вздохом, появляясь взъерошенной головой над спинками сидений. — Ты никогда не думал о том, чего хочу я? — проскрипел Мертвец, глядя куда-то в сторону. Он затушил окурок о подошву и бросил тут же на пол, поднялся на ноги, устало опираясь на сиденья. Это был тот самый момент, когда стоило сказать «прощай» и, может, ещё кое-что, но Чёрный не мог вымолвить и слова. В дверях Мертвец замер на минуту. — Если будешь скучать, заходи, — усмехнулся он. — Куда? — тоскливо отозвался Чёрный. — Где ж тебя искать? — Да здесь. Я всегда был здесь, Чёрный, прямо за стеной. Тебе просто нужно научиться сквозь неё смотреть. Дверь хлопнула, и Чёрный не успел ничего ответить. Нужно было возвращаться в Дом, Ночь Сказок продолжалась, но идти не было сил. Хотелось догнать Мертвеца, сделать хоть что-то, просто обнять, но Чёрный сидел как истукан и смотрел на свои ладони.