За стеной

Соседство со Слепым бесило Чёрного не так долго, как можно было бы ожидать. Поначалу Чёрный злился на саму эту идиотскую затею — посадить его в Клетку вместе с тем, с кем они накануне друг другу морды поразбивали. Потом на то, как Слепой его молча игнорировал. Хотя надо было признать: попадись Чёрному в сокамерники разговорчивый Сфинкс, очередной драки было бы не избежать. В Клетке пахло чем-то странным, не похожим на плесень, а больше смахивающим на мокрый мох или болото. Или и мох, и болото одновременно. Или мох по вторникам, а болото по четвергам. Чёрный уже начал подозревать, что это воняло от Слепого, от него вечно пахло не так, как от нормальных людей, а тут, без нормального душа, с одной ржавой раковиной они вообще рисковали покрыться мхом и тиной сами. Слепой часто спал, и Чёрный фыркал — ну его, что ещё в Клетке делать, если не дрыхнуть, но во сне Слепой походил на мёртвого или коматозника. То лежал куколкой, подобрав колени, и не шевелился, то начинал подёргивать ногами, как это делают собаки во сне. Разбудить его Чёрный не пытался. Зачем? Удивительно, но рядом со спящим Слепым становилось даже чуточку спокойнее. Воздух словно становился чище и мох пах уже не так хлюпающе-грязно, а убаюкивал ароматом хвоинок, осыпавшихся сверху. Иногда Чёрный сам засыпал от скуки, но не мог спать долго — всё время вздрагивал будто от ветки, тронувшей щёку, или муравья, заползшего в ботинок. А ведь на нём даже ботинок не было. Когда Чёрный перестал злиться, он начал думать. И разумеется, совсем не о том, о чём хотелось бы. Он смотрел искоса на синяки и заплывший глаз Слепого, и внутри копошилось мерзкое осознание настоящих причин их появления. Неприятная правда. И тогда вдруг мозг подкинул новую идею: вот бы его заперли здесь с Мертвецом, с настоящим виновником его необдуманных поступков. Чёрный вздрогнул. Эта мысль показалась ему отнюдь не приятной. Потому что они вряд ли просидели бы по разным углам дольше получаса. Чёрный очень живо себе представил, чем бы они могли здесь заниматься. Без свидетелей, при свете, не прячась в какой-нибудь каморке, а на мягком полу, не разбегаясь после, практически не ограниченные во времени. День, два, сколько позволят. Сперва это было бы дико, яростно, мучительно, так, как у них это обычно и бывает. А потом, когда бы они отдышались и успокоились, Чёрный, отравленный и пропитанный до костей одурманивающим запахом скорпионьего яда, хотел бы быть нежным, сделать вещи, о которых мечтал, то, чего между ними раньше ещё не было. И это приводило его в ужас. То, что он мог бы целовать Мертвеца не с сексуальными намерениями, а просто от избытка чувств. То, что им пришлось бы разговаривать. Невозможно же не разговаривать совсем, несколько дней. Мертвец сказал, что Чёрный не выдержит без него и дня, и всё внутри Чёрного орало, что это не так, что Мертвец дразнит его, бьёт по больному. Он мог бы перестать шляться по коридорам по ночам, не нырять в учительский туалет во время обеда, оглядываясь по сторонам, мог бы просто послать Мертвеца куда подальше. Мог бы, если бы был сильнее. Чёрный всегда считал себя сильным. Потому что был здоров и умел истязать себя в спортзале, формируя идеальное, выносливое тело. Да и чтобы жить в одной спальне с людьми, которые тебя ненавидят, для которых твоё мнение и существование — грязь под ногами, нужно было иметь определённую волю. Чёрный всегда считал себя человеком несгибаемой воли. Вот только, чтобы он на самом деле смог отказаться от тайного тисканья по углам, его пришлось запереть в Клетке. Именно там он как нельзя ярко осознал, что Мертвец был прав — что нет у него никакой сраной силы воли, не умеет он управлять своим телом и мыслями, когда в них чужие ухмылки и пошлый шёпот на ухо. Осознал, что он будто наркоман, лишившийся дозы. И это жгло внутри. Но самое обидное было то, что сильнее ненависти к себе оказалась тоска по чужому взгляду, не губам даже — взгляду. И теперь уже Чёрный был почти благодарен, что был здесь с ним Слепой. Что Слепой не видел, ни его безумных глаз, ни рук, сжавшихся в кулак до ломоты в пальцах, ни стояка в его штанах. По тому, как аккуратно и настороженно Слепой склонил голову, Чёрный понял, что тот слышал нервный шум его дыхания, может, и сумасшедшее сердце тоже слышал. Он дрожал от ощущения того, что Слепой вот-вот вскроет его тайну, что обличит её в слова. А потом, может, и Сфинксу расскажет. Чёрному вновь захотелось переломить цеплячью шейку Слепого. — Сыграем в шахматы, может? — предложил вдруг тот, и Чёрный чуть в обморок не рухнул от чувства внезапного облегчения, накрывшего его с головой. Им, разумеется, всучили с собой Клеточную куртку, в которой Слепой, обнявший колени, смотрелся, как в палатке. Сначала были шахматы, потом Чёрный даже почитал Слепому вслух, но тот быстро уснул. Он спал, уткнувшись носом в стенку, а Чёрный оставался один на один с собой, и даже знакомые строчки на истрёпанных страницах не спасали. Он пропускал слова, целые абзацы, он думал о другом. Маялся, листая страницы туда-сюда, бездумно гладя помятый корешок, и, кажется, задремал. Раньше в своих фантазиях он вспоминал Мертвеца лишь образами — его глаза, руки, то, что он ими делал, как выглядело его лицо, когда он кончал. Но в этот раз пришли звуки. Тихий шёпот, будто дуновение ветра у уха, и Чёрный нахмурился, силясь разобрать слова. Слов не было, ничего не было, просто ощущения пробирающегося в голову голоса, горячего и страстного, простуженный смех. А потом щеки что-то коснулось. Чёрный распахнул глаза так резко, что закружилась голова. А когда понял, что это был сон, в висках закололо. Он и не думал, что может вспомнить голос Мертвеца, не так: не хриплые путанные всхлипы, похожие на слова, что звучали у самого уха, опаляя шею жарким дыханием. Чёрный понял, что сходит с ума. Или уже сошёл. Бороться с зависимостью трудно, Чёрный готов был это признать, и заменить одну на другую показалось подходящей идеей, тем более здесь, где от своих мыслей невозможно было сбежать. Он начал курить. Слепой его в этом поддержал и неудивительно, что припасённые сигареты у них кончились быстро. Тогда Слепой вспомнил про байку о спрятанном блоке сигарет. Он говорил не всерьёз, но Чёрному уже было плевать. Ему нужно было занять пальцы хоть чем-то, потому что ни Мертвеца, ни даже самого себя он сейчас коснуться не мог. Он драл чёртову обивку так, будто сдирал рубашку с чужих плеч, закапывался в мягкий крошащийся наполнить, как под рёбра, к самому сердцу. Слепой следил за ним с любопытством, почти не помогал, иногда даже мешал, засыпая в самом неподходящем углу и не реагируя на тычки. Это занятие так воодушевляло Чёрного, что о Мертвеце он уже и думать забыл, да и о сигаретах, если честно, тоже. Он заменил все мысли методичностью: лоскуток за лоскутком, выпотрошить наполнитель, пошарить пальцем, пытаясь залезть под соседние секции. Метр вправо от стены, потом ниже и назад. До потолка он, конечно, не достал, пытался уговорить Слепого залезть ему на плечи, но тот сделал вид, что ничего не расслышал. — Чёрный, ты хочешь освободиться? — пробормотал Слепой, ковыряя штукатурку в противоположном углу. В тот момент Чёрный отозвался без энтузиазма, не понимая, о чём тот говорил. Его заботило совсем иное: он может справиться с любым порывом, каким бы сильным тот не был, даже если придётся пробиваться за стену, отделяющую его от реальности, а что за бред опять нёс Слепой, ему было фиолетово. Сменить стаю? Почему бы и нет, смена обстановки помогает, а своей стаи у него никогда и не было. Чёрный старался на бывших состайников не смотреть, когда собирал вещи. Сомневаться не приходилось: его уход вряд ли кого-то расстроил, даже Курильщик воспринял это лишь с долей удивления и ничего больше. Было немного обидно, ведь Чёрный считал, что они с Курильщиком стали друзьями. Ну ничего, в новой стае он заживёт спокойнее, легче. Там он сможет говорить свободно то, что на самом деле думает, и делать почти всё, чего хотелось. Сможет уходить ночами, не боясь подозрительных взглядов в затылок, ведь у Псов никто толком не знает, чем он жил раньше. Он зажмурился. Опять все его мысли были только о том, чтобы слинять в ночи. Только вчера же вернулся из Клетки, отмыл себя наконец в душе, смывая все тяжелые мысли и душные чувства. Сбросил оковы. Чтобы той же ночью вернуться под тёмную пожарную лестницу и нырнуть в эту трясину вновь? Он не справился. Чёрный шел по коридору, вспоминая, все ли вещи забрал и стоило ли чуть более тщательно отделить свой гардероб от шмотья четвёртой, когда увидел знакомую фигуру, шмыгнувшую в учительский туалет. На ногах будто повисли кандалы с пудовыми гирями на каждой — чтобы проще было устоять на месте. Он посмотрел по сторонам и торопливо зашагал в том же направлении. Мертвец вздрогнул, когда Чёрный хлопнул дверью, и узнав его, отступил от раковины, не выключив за собой воду, опёрся на стену лопатками, медленно сползая по ней вниз. Отдаваясь эхом от сырых стен, вода шумела, смывая с бортиков розовые капли. Такие же капли, только темнее, расплывались на полу, а Мертвец зажимал рукой раны на правой руке — два пореза, которые сложно было рассмотреть из-за его окровавленных пальцев. Мертвец был бледный, как всегда: кафельно-бледный, серовато-белый, словно моль, полупрозрачный, как муравьиные яйца, и Чёрный не мог разобрать — это уже тяжелая кровопотеря или просто он редко видит Мертвеца при свете вот таким. — Покажи, что там, — голос Чёрного звучал твёрдо, хотя сердце в груди колотилось слишком громко. Он присел на корточки рядом с Мертвецом и попытался взять его за руку, но тот только неприятно скривился. — Отстань, Чёрный. Просто свали. Но особо сильно он не упрямился; как только Чёрный перестал пытаться схватить его за запястье, Мертвец отпустил зажатую рану и вытер кровавую ладонь о джинсы. Чёрный поморщился. Порезы были не слишком глубокие, но и не царапины, сделаны чем-то очень острым. Они лежали так ровненько в параллель друг другу, что он начинал сомневаться, что нанёс их кто-то другой, а не сам Мертвец. Может, он левша, ведь Чёрный о нём ничего не знал. А может, просто идиот. Чёрный злился, он терпеть не мог эти заигрывания со смертью, пусть вся Крысиная банда и ходила под предводительством клоуна с косой. Мертвец ставил эксперименты на себе нарочно. Он не стал бы резать по-правильному, чтобы сразу на тот свет, а вот так стал бы. Чтобы поваляться на грязном полу, подкидывая кости: каким боком перевернутся — потеря крови или сепсис? Возможно, Чёрный был бы чуть мягче, будь Мертвец пьян или под кайфом, но на этот раз тот был трезв как стеклышко, и оттого хотелось ему врезать. Оттого было как-то обидно и больно на душе. Кровь всё не останавливалась, стекала по руке, застревая в волосках, и ползла на ладонь. Мертвец сжимал и разжимал кулак, с кривой улыбкой наблюдая, как меняется багряный рисунок на ладони от каждого движения. Чёрный снял с себя футболку и, притянув к себе Мертвеца, прижал её к ранам. Невесть что, но почище того, что можно было найти у Мертвеца. — Кто это тебя? — спросил Чёрный, не глядя ему в глаза. — Чё ты изображаешь тут из себя сестру милосердия? — фыркнул Мертвец. — Это не те игры, в которые ты любишь играть. — Скажи, зачем? — гнул своё Чёрный, но ответа не получал. Он вздохнул и поднял наконец взгляд. Мертвец в глаза ему не смотрел, пялился куда-то на грудь, и от того, как он липко ощупывал глазами голый торс, Чёрный почувствовал жар. И от этого было больно не меньше, чем от ран на чужом теле. Чёрный отнял футболку от руки Мертвеца, глянул быстро на порезы и прижал ткань назад. — Я не понимаю тебя, — зло выдавил он сквозь зубы. — А себя понимаешь? — спросил Мертвец и усмехнулся. — Понимаааешь, — мерзенько протянул он, отвечая сам себе, а потом вдруг дёрнулся вперёд, вставая на колени совсем близко к Чёрному, и схватил его непораненой рукой за яйца. — Ну чё, помогла изоляция? Чёрный вздрогнул. Он смотрел в глаза Мертвеца, трезвые, блестящие, видящие его насквозь. Такие красивые, синие почти, как пушистые его косички, понимающие. Нет, изоляция не помогла. Избавиться от этого сосущего чувства внутри — не помогла. Избавиться от отвращения к этому чувству — тоже. Может, признаться себе в нём уже просто? Чёрный ненавидел Мертвеца за то, что тот так больно бил его словами, за то, что лез под кожу. Это была самая настоящая правда, вот только… Мертвец лизнул его, от подбородка и по губам, влажно и пошло, а потом улыбнулся. Та самая улыбка, которая когда-то вырвала крючья, что держали руки Чёрного на месте. — Хочешь меня? — шепнул он. — Прямо здесь. Давай. Чёрный отпустил его и сел на пол, отодвигаясь и прислоняясь затылком к шумящей водой раковине. — Сходи в Могильник или хотя бы обработай, — попросил он. — Только если ты перестанешь пиздеть самому себе. Чёрный отвернулся. Мертвец так и стоял на коленях, прижимая футболку Чёрного к своей руке вместо него, пару минут, а потом потянулся навстречу и поцеловал. Чёрный даже зажмурился, ожидая этого поцелуя, но он не был таким иссушающим, как обычно, он был мягким и почти нежным. Он позволил расслабиться и вдохнуть, вдохнуть полной грудью, запуская по венам вкус сигаретного дыма и чужого тёплого языка, отпечатывая на теле невидимые знаки, оседая на нём запахом татуированной бледной кожи и резкого одеколона «Феникс». Чёрный едва сдержался, чтобы не коснуться его волос. А потом всё оборвалось, и пришлось сжать зубы, чтобы не выдохнуть слишком разочарованно. Мертвец поднялся на ноги, всё ещё прижимая к себе окровавленную футболку, хотя необходимости в этом, скорее всего, уже не было, выключил воду, перегибаясь через сидящего на полу Чёрного, и развернулся к выходу. — Мертвец, — окликнул его Чёрный уже у двери, это имя будто резало язык. — Я… Он осёкся и замолчал. Мертвец ухмыльнулся одной половиной рта. Жалость, он испытывал к Чёрному снисходительную жалость. И Чёрный больше ничего не сказал, лишь качнул головой, мол, «ерунда». А когда дверь наконец хлопнула, отрезая его от мира за пределами изгвазданного кровью туалета, уткнулся лицом в ладони, натужно выдыхая. — Я люблю тебя, — выдохнул он. — Чёрт!