eat me

— блять. блять, нахуй, а-ах... сука-а... — юнги растягивает половину слогов из-за стонов и звучит слишком уж отчаянно для человека, отпускающего такие словечки. он морщится, кусает влажные от слюны губы и его зрение расплывается от того, как часто мужчина закатывает глаза. или, может, от слез. мин бессильно скользит ладонями по чужому торсу, потному и скульптурному, будто с картин ренессанса. на его извечно коротких ногтях пианиста черный лак, новое увлечение хосока, а на пальцах, что мнут его талию, кислотно-розовый. чонгуку нравятся яркие цвета, но кровавый чимин успел забить себе раньше. честно говоря, юнги с чоном уже сошлись на том, что это была спланированная акция, и чимин просто выдрочил из хосока обещание оставить красный ему. а у второго заскок — попробовать на всех разный оттенок. — ебать, блять, малыш, — юнги скулит, гладя родные руки на себе, потерянно сжимая их и сползая по рисунку вздутых под кожей вен, но долгой ласка не выходит. он не выдерживает, возвращает опору на крепкое тело, прижатое к постели, чтобы хоть немного, но придерживаться, — это.. с-слишком… — вопреки словам, мин снова хнычет, пытаясь не зажаться. юнги не хочет пока кончать, только не сейчас. — глубоко, хён? — мужчина всхлипывает, размыкая мокрые ресницы. поза подразумевает контроль, однако он и в пространстве себя сейчас не чувствует. есть лишь давящее ощущение внутри, распирающее, наполняющее, острое... — да-а!.. блять, пожалуйста… — мин касается рукой своего живота, надавливая, и вздрагивает, царапая нежную кожу младшего, уже истерзанную его удовольствием, — так глубоко, гук-и, как будто ты у меня под ребрами… и дышать трудно… — он приподнимается, придерживаясь за поясницу, и вскрикивает на новый толчок, не заваливаясь вперед лишь потому, что чонгук надёжно его держит. тот всё сделает, чтобы хён не ушибся, не травмировался, бесконечно добрый мальчик. юноша не отводит от юнги острого орлиного взгляда, дышит через раз и собирает языком соль. он так напряжен, все его мышцы красивы очерчены рельефом и сокращаются без устали, а эти ноги, превосходные, сильные настолько, что сворачивают людские шеи, сейчас упираются в постель стопами для лучшего угла. — но? — чон вскидывает таз, поднимая легкое тело над кроватью своими бедрами, и улыбается, видя, как разбито реагирует юнги. он тоже это чувствует. — н-но… ох. хорошо. блять, так хорошо, ещё… — чонгук выводит крошечные милые круги пальцами на талии, что его ладони могут обхватить полностью, и сползает правой рукой на низ минового живота. — это всё потому что ты такой маленький, хён. поэтому я могу быть настолько глубоко в тебе, — он гладит чужой лобок с короткими волосками, немного надавливая на мягкое, чтобы помассировать, чтобы юнги так жарко забился в его руках и опять обмяк. хрупкий и тоненький, фарфоровый. чонгук всё еще не спустил в обволакивающую тесноту лишь из-за спасительного кольца на основании, что пускает вибрацию, кажется, прямо во внутренние органы, — что мне сделать, мой сердечный хён? погладить тебя? ты только скажи мне. — двигайся, детка, прошу, — мин надсадно дышит, запрокинув голову, и скрипит челюстью, раскачиваясь на чужом члене, словно на качелях. тот даже не выходит из его расслабленного тела, бьет головкой куда-то вверх, потираясь о набухшую простату, и дергается в стороны, у разработанных мышц сфинктера тихо жужжит моторчик. если бы ещё пару лет назад мужчине сказали, что он так изголодается по нежности за неделю, по определенному члену и телу, по голосу, то юнги, безнадежный и злой до выжженой души гей, дал бы говорящему в табло. но сейчас он обвивает член пальцами, которые раньше и могли всего лишь, что выжимать из клавиш музыку, и громко выражает свое удовольствие, не пытаясь прикрыться. чонгук, его прелестный и заботливый крольчонок, здесь, и мин готов отдать ему себя целиком, поэтому совсем ни о чем не беспокоится. юнги не нужно контролировать ситуацию, не нужно быть внимательным или участливым, сосредоточенным, строгим. они могут просто любить друг друга, как оба того хотят.