Люди

Зонтик всю свою сознательную жизнь был хорошим. В группе детского сада – спокойный пятилетний мальчишка в неизменно синем, таком маленьком, как и он сам, свитере с высокими воротом, с взволнованными взглядами на всё и вся и длинными, всегда спадающими на лоб прядями бирюзовых волос. В школе – примерный ученик, не понимающий физику и любящий литературу, место которого на последних партах с двоечниками и нелюбимыми учениками преподавателей, что он сам выбрал ещё с приходом в среднюю школу. В университете – тот самый «бедный студент» из шуточных рассказов друзей и бывших одноклассников, еле как снимающий небольшую квартирку в часе езды от метро, но всё такой же добрый, светлый и понимающий, коим все его считали. Второй курс отнимал слишком много сил. С самостоятельной жизнью пришли новые заботы, а новые заботы – ответственность, которую Зонтик так боялся всё школьное время. Ответственность за все действия, за наличие еды в холодильнике, что не появлялась там теперь сама по себе, когда мама приходила из магазина, за все свои траты и доходы. Ответственность за учёбу. Все знакомые и родственники говорили, что его ждёт прекрасное будущее, что вот он – настоящая радость семьи и повод для гордости, а Зонтик просто закусывал губу и боялся не оправдать чужих ожиданий. И ведь вроде как всё шло хорошо с самого начала: своё положение парень прекрасно понимал и относился серьёзно ко всему – каждый материал был усвоен, каждый экзамен сдан, а все проекты выполнены точно в срок – опаздывать и оставаться в долгу он не любил, а потому и делал всё сразу, перепроверяя каждую делатьку, чтобы выйти на высший балл. Первый курс был раем, тем временем, когда всё само собой схватывалось на лету; подготовка к самостоятельным работам проходила строго с шести часов вечера, а сразу после неё – сон в районе девяти, а то и раньше, чтобы успеть выспаться и в семь утра уже быть в училище без сонливости и надоедливой зевоты. По классике жанра прекрасные моменты всегда оканчивались на одном переломном «но». Зонтик пытался быть внимательнее, пытался никак не отвлекаться от домашнего задания, что требовало определённой внимательности всё больше и больше, пытался закончить строго к девяти, дабы не засиживаться допоздна. Один человек постоянно говорил ему, руководствуясь собственным опытом и воспоминаниями, как плохо до ночи засиживаться во время учёбы, что лучше всегда всё делать сразу, что «утро вечера мудренее только тогда, когда ты вечером сделал все дела на утро»… Одно уведомление. Одно голосовое сообщение от «Солнца», как отправитель записан был у парня. Одна улыбка, одно сомнение и одно сообщение в ответ, но большое, наполненное нежностью, трепетом, волнением и предвкушением… Два, три, десять… И так до полуночи, а то и дальше: Зонтик абсолютно терял счёт времени, улыбаясь шире от бессмысленных фразочек и тихого хрипа в низком голосе. Мешки под глазами оказались в то утро не самой неожиданной неприятностью. Сонливость выбила его из колеи в самом начале рабочего дня, ещё на кухне, когда вместо сыра Зонтик чуть не нарезал свой собственный палец, а отыскать бинты в огромной аптечке оказалось тем ещё испытанием, даже если не брать во внимание истекающий кровью указательный палец правой руки. В конце концов на занятия он опоздал на полтора часа, пропустив рейсовый автобус до метро и дожидаясь повторного двадцать минут на лютом холоде октябрьской Москвы. Тогда ему показалось это самым настоящим проклятием. Данте о произошедшем так и не узнал. Зонтик сразу отметил, что ложиться спать после полуночи – крайне плохая идея. Даже если пишет дорогой человек. Даже если тема возможного обсуждения до невероятного интересна. А особенно эта мысль плоха, когда с утра, чуть ты откроешь глаза, нужно куда-то второпях собираться и быть на месте строго в назначенный час. Но… 08:50 Сегодняшним утром Зонтик чувствовал себя удивительно бодро. Он ещё даже не встал с кровати, чтобы убедиться в отсутствии дремоты; да чего уж не встал – глаза не открыл, так и продолжая лежать под защитой тёплого одеяла, чувствуя плечами, шеей и лицом холод внешнего мира за пределами воздушной ткани, нагретой его собственным телом. И обыденного света утреннего солнца из окна совсем не ощущалось с закрытыми глазами; только отдалённо под прикрытыми веками было что-то, что можно назвать пятнышком света, но и то было таким крохотным и почти незаметным, что сомнений у Зонтика не оставалось – солнце ещё не взошло. Удивлённо парень распахнул глаза, когда неожиданно для себя осознал, что проснулся не по будильнику. Света в комнате и правда не было; по крайней мере, даже потупив взгляд в старый, разбегающийся на маленькие сеточки из трещинок, потолок, что, казалось, не сегодня – завтра обвалится прямо на его кровать, без особого труда Зонтик понял, что бо́льшую часть существующего света скрывали плотные шторы, которые он редко закрывал в последнее время на ночь – смотрел на огоньки чужих окон и уличных фонарей, пока ждал ответа на своё длинное, долго печатанное сообщение. «Сообщение!..» Тихо зевнул и чуть потянулся перед тем, как протереть и наконец-то открыть глаза. Слово в голове возникло мгновенно, как и воспоминания о вчерашнем вечере. Это была пятница, без двадцати десять… Очередное голосовое сообщение в какие-то тридцать секунд, где, помимо пожеланий доброй ночи, мимолётно проскользнуло предложение о встрече в ближайшем будущем… а Зонтик, чувствуя, как сильно бьётся сердце и краснея на глазах, быстро, не задумываясь совсем, напечатал ответ: «Может, завтра?» И он согласился. Встречи их всегда получались редкими из-за того, что жили они друг от друга чуть ли не на разных концах огромного мегаполиса, хоть Зонтик и пытался найти учебное заведение рядом с его после окончания школы; но каждая была такой запоминающейся, такой особенной… Свиданий с Данте он ждал так, будто это был самый настоящий праздник. Для них двоих так, верно, и было. Наконец-то парень позволил себе вынуть ноги из своего тёплого убежища и тут же отругал себя за то, что поставил их на холодный пол, что являлся таковым даже летом, а в начале ноября и подавно был ледяным катком, где нельзя нормально ходить без обуви или хотя бы тёплых носков. Рефлексы сработали быстро, а конечности тут же снова оказались на матрасе, все покрытые мурашками и приподнявшимися волосками. Вздохнув пару раз и закусив губу в очередном порыве зевнуть, Зонтик улыбнулся смеси чувств внутри: ожиданию, предвкушению, быстро бьющемуся сердцу… и отчего-то появившейся вдруг тревоге. Рука непроизвольно потянулась к телефону на прикроватной тумбе, чтобы нажать на заветную кнопочку активирования экрана сбоку, а затем, дрожа уже определённо не от холода, дрогнула и чуть не выронила гаджет. «Встретимся тогда в девять? Погуляем подольше, а если погода будет славной – ещё приятнее!» «Конечно! Божечки, я невероятно рад...» Красноречивое 8:52 всё объясняло. Снова опоздал.

***

Данте, признаться честно, никогда особой пунктуальностью не отличался: с детства на встречи и совместные посиделки с друзьями приходил намного позже остальных, распевая тогда своё любимое «кто спешит – тот людей насмешит»; на школьные мероприятия появлялся спустя минимум полчаса от начала, если и появлялся там вообще, считая подобные события «тратой времени впустую» и предпочитая остаться дома, наслаждаясь собственным одиночеством, релаксирующей музыкой с восточными мотивами и чудным чаем с имбирём; да и в колледже, даже в дни экзаменов, мог заявиться под самый конец, вымолвить громкое приветствие, – неизменно с цитатой в роли дополнения к обыденному «доброе утро» и «извините за опоздание» – и с расслабленным лицом пойти на свободное место под удивлённые взгляды одногруппников, что даже спустя три года совместной учёбы до сих пор привыкали к извечному спокойствию парня буквально ко всему. Но, конечно, бывали случаи, когда он не то что приходил вовремя, не вызывая возмущений у всех вокруг из-за томительного и долгого ожидания – порой даже появлялся в месте назначения значительно раньше, чтобы уж точно быть уверенным в том, что кто-то дождётся его и что дождётся кого-то он. Только бывало это настолько редко и незаметно для остальных, что никто внимания никогда и не обращал, так и навесив на Данте клеймо бестактного, хоть и достаточно интересного своей натурой и характером человека. Парень не возражал и своего упущения здесь не отрицал, и, хоть никогда вслух такого не произносил, дабы не задеть кого по случайности, в голове для себя добавлял, почему к кому-то шёл не торопясь, а к кому-то спешил на всех парах, боясь прийти не вовремя хотя бы на пару минут: банальные взаимоотношения и разность приоритетов встречи. И объяснить такое никому никак не получалось хотя бы потому, что конфликтов он не переносил, а посему предпочитал молчать и многозначительно кивать и улыбаться на каждое обвинение – шуточное или вполне серьёзное – в опоздании. В старшей школе всё чаще приходилось покидать свою чу́дную обитель, как любил Данте назвать родной дом на окраине их небольшого подмосковного городка, и именно в то время он всё больше обнаруживал, что на встречи с одним единственным человеком не опаздывал ни разу. Десятый и одиннадцатый класс не поменяли в нём ничего значительного, как и в его жизни в общем… разве что обрёл он нечто прекрасное – того, кто не заставлял его меняться и принимал таким, какой он есть, со всеми его философскими замашками и без них, самыми очевидными недостатками и скелетами в шкафу, и, подводя к итогу, с ещё тогда сильно проступающей щетиной, от которой все сверстники беспощадно избавлялись, наверное, во все времена. И встречи с этим человеком стали невероятно редкими, когда тот поступил в университет. Порой даже общаться получалось нечасто – Данте тщательно следил за тем, чтобы не отвлекать Зонтика от занятий, писал только с наступлением рассвета, дабы непременно пожелать всего хорошего на сегодня, днём, когда парень возвращался с очередной пары, и вечером – пожелать самых прекрасных снов, всегда добавляя в конце задумчивое многоточие после новой цитаты. И Данте, без преувеличения, просто пялился в экран и так якобы глупо, так по-детски радостно улыбался, когда на его предложение встретиться Зонтик быстро взял инициативу и назначил завтрашний день. Лёг специально раньше, – гораздо раньше своего обычного отбоя – хотя от предвкушения и тёплых, самых приятных мыслей и планах на наступающий день сон долго не шёл. Проснулся, когда за окном ещё было темно, а солнечные лучи, скрытые огромным количеством высоких многоэтажек, еле как виднелись за горизонтом. Долго оставаться дома он бы не смог – слишком уж эта встреча была желанна, слишком хотелось поскорее обнять, прижать к себе и, взяв крепко за руку, поглаживая большим пальцем чужую тыльную сторону ладони, зашагать куда-то далеко, и абсолютно не важно куда – впереди у них целый день, что они посвятят только друг другу… Данте не был нетерпеливым, но просидеть хотя бы пять минут в квартире в полном одиночестве был не в силах. И посему уже в восемь часов, проходя мимо кислых мин людей, что спешили на занятия или работу, с самой довольной улыбкой на свете Данте выходил на станцию, где они с Зонтиком договорились встретиться. Не обращал ни малейшего внимания на холод, присущий началу ноября – тёмная куртка грела только отчасти, да и сама она расстёгнута была до уровня груди, что Данте заметил только с выходом из электрички. Не обращал внимания на бесконечно быстро стучащее сердце, обусловленное невероятным волнением и сладким предвкушением, будто прямо сейчас перед ним появится любимый силуэт, помашет рукой, а потом притянет к себе и крепко-крепко обнимет, с любовью зарываясь в волосы на затылке, и, приближаясь чуть сильнее, нежно чмокая его в щёку... 8:50 Правда, фантазии Данте так и оставались фантазиями, и таковыми им суждено было быть ещё как минимум десять томительных минут ожидания. Сейчас у него не было крепких объятий и самых приятных и желанных поцелуев; вместо них – тёплые мысли и букет с ромашками в правой руке, обёрнутый газеткой совсем нового выпуска со вчерашними новостями, что купил тот по выходу из электрички на станции у бабушки с самыми весёлыми, что он видел за сегодняшний день, глазами. Со старшей школы Данте помнил и бережно хранил это знание все года – какие цветы так нравятся его нежному другу, и не купить такие при любой возможности для парня было преступлением. Проходящие мимо люди, такие разные, совсем непохожие друг на друга по эмоциям на несхожих лицах, по росту и телосложению, по цветам курток и огромному множеству пёстрых и приглушённых шарфов, не вызывали в Данте ярого интереса, но порождали любопытство в ожидающей душе. Сколько угодно можно наблюдать за этими силуэтами, гадать, куда, например, торопится тот мужчина в длинном чёрном пальто, отталкивая всё и вся на своём пути, или почему так спокоен парень в бежевой ветровке, с виду походящий на студента или ученика старших классов, при всей этой утренней беготне. И это только суббота. Парень чуть улыбнулся своей ненавязчивой мысли, всё ещё глядя в лица людям, но так и не засматриваясь ни на кого и не запоминая ни единой черты: для всех он тоже просто силуэт, сидящий на лавке в метро со странным букетиком белоснежных цветов, одна из частичек такого внушающего своим смыслом слова – «люди». И у каждой из этих частиц своя жизнь – иногда такое не укладывались в голове. Данте много об этом думал в последние пару лет, когда стал ездить в метро на учёбу. 9:02 Достаточно ему было чуть опустить букетик вниз, чтобы взглянуть на наручные часы, озадаченно сжать у переносицы брови и оглядеться вокруг. Его нигде нет.

***

Зонтик понятия не имел, куда себя деть и в какую сторону ему нужно спешно бежать. Перед глазами всё ещё стояло многозначительное «без десяти девять», отдающее где-то на задворках разума будто физической болью, а в голове – рой из самых неприятных и болезненных мыслей, отзывающихся моросью мурашек на спине и тревожностью где-то в районе живота, от которой и лишнего движения сделать невозможно: тело оказалось будто окаменевшим, а Зонтик мог лишь растерянно хлопать глазами, бегая обеспокоенным взглядом по всей небольшой его комнатке, и ощущать, как сильно в панике начинают дрожать руки. Как он смог проспать?! Лёг ведь совсем рано, ещё даже десяти не было… лёг сразу после того, как договорился с Данте о встрече. Зонтик помнил, как глядел тогда в монитор ноутбука и улыбался самой счастливой улыбкой в мире, как тихо, чтоб не мешать соседям за стеной, пищал от нескончаемой радости, кружась на месте, как секунды спустя упал на кровать и обнял любимую белоснежную подушку, не в силах перестать думать о предстоящем, да и не желая прекращать эти мысли совсем. И после этого был уверен, что выспится и встанет рано, что придёт даже раньше нужного и встретит парня ласково и нежно, обнимая так крепко, как только сможет себе позволить, среди того утреннего переполоха и скользящих перед глазами людей, присущего каждому дню недели в московском метро. И как потом протянет ему пакетик с любимыми булочками, большинство из которых наверняка будут с маком, что обычно он покупал в ларьке около своей остановки… «Почему?!» На раздумья времени не оставалось совсем. Зонтик уже не обращал внимания ни на надоедливую, постоянно выбивающую из колеи прохладу старого пола, когда ноги непроизвольно опустились на холодную поверхность, ни на остаточную, всё-таки присущую этому нервному утру сонливость, что, кажется, стала испаряться окончательно лишь с каждым быстрым шагом к выходу из комнаты, как только парень сорвался с места и, захватив из шкафа бельё и сменную одежду, бегом направился в ванную. Водные процедуры, которым Зонтик всегда уделял особое внимание и гораздо больше времени, нежели всему остальному по утрам, в этот раз заняли чуть больше пяти минут. Старания не намочить волосы так и остались его бессмысленными попытками – неприятно прилипающие к коже, влажные и щекотно расползающиеся по спине кончики прядей Зонтик с разочарованным стоном завязал в низкий хвост, надеясь, что высохнут они сами ещё до выхода из квартиры – фен он, несмотря на всю необходимость этой вещицы в своей жизни, так и не приобрёл. Выйдя из ванной комнаты, захлопнув дверь неожиданно для себя слишком громко, Зонтик вздрогнул и чуть помедлил, переваривая в голове всю ту кашу из полученной за эти минуты неприятной информации. Тёплая вода, пусть и казалась временами абсолютно ледяной и непригодной для душа, вывела его из транса и все остатки сонности или хоть какого-то намёка на неё улетучились насовсем, стоило парню только ступить на белоснежный кафель с незамысловатыми голубыми узорами. В мыслях тут же возник план действий, выполнить который хотелось так быстро, будто если поторопится, Зонтик сможет непременно успеть строго к назначенному часу, что и опоздания никакого не случится, и Данте ждать совсем не придётся… Сначала написать, что вовремя ему прийти не удастся, и долго упрашивать в голосовых, которые сам Зонтик записывать не любил совсем, чтобы парень не обижался, сумел дождаться возлюбленного… А затем и такое обыденное, но сегодня обязательно скорое: беглый завтрак – в этот раз, увы, без горячего чая, парадная одежда и быстрый бег к остановке по выходу из квартиры с заранее приготовленной парочкой сторублёвых купюр, чтобы в ларьке попросить любимые булочки и сразу дать улыбчивой продавщице деньги без задержки. Женщина, он был уверен, удивится столь раннему приходу и снова лукаво улыбнётся, протянет свежую выпечку прямо с витрины и пожелает приятного дня в компании с одним симпатичным молодым человеком: настолько Зонтик часто бывал там, что тётя Света уже знала его, как своего собственного сына, пускай такового и не имела к своим сорока пяти годам. Глаза вскользь пробежались по коридору и тут же застыли на дверном проёме комнаты; парень тотчас спешно проследовал внутрь, полностью игнорируя холод на ступнях, что будто передавался по одному лишь соприкосновению с поверхностью по всему телу, вынуждая вздрагивать снова и снова, громко вздыхать и быстро-быстро натирать предплечья ладонями – такими же ледяными, как и доски под ногами. Зонтик быстро оказался у прикроватной тумбы с оставленным там телефоном; приземлился на кровать, и, взволнованно дунув на вдруг вспотевшие руки, потянулся к гаджету… только сейчас невзначай заметив, чуть дёрнувшись, что провод от зарядки бездельно болтался всё это время. Он надеялся на лучшее. Закрыл глаза в беспокойном предвкушении, сжимая губы с особой силой в этот раз, а телефон всё же притянул к себе совсем близко, – чуть ли не поддерживая экран у самого лица, – и по памяти нащупал сбоку маленькую кнопочку. Веки распахнулись в тот же час, как дисплей стал ярко светить даже сквозь закрытые глаза. 9:00 По телу пробежали мурашки уже явно не от холода – от липкой тревоги, разъедающей здравый рассудок будто самой жгучей кислотой, и вместо него там осталось нечто огромной дыры, где нет нормальных мыслей – лишь очередная паника и незнание дальнейших действий. Зонтик всё ещё не понял, отчего сердце стало колотиться с бешеной скоростью, не собираясь прекращать взволнованный темп ещё пару минут как минимум: окончательное опоздание, ознаменованное ровно девятью часами утра, последняя красная шкала заряда батареи и циферка «3» возле неё, или возможность опоздать и на рейсовый автобус через десять минут. Зонтик не успел даже отыскать диалог с Данте, не успел нажать на иконку социальной сети – экран, словно по чьей-то неведомой команде, потух с громкой вибрацией, так и оставив Зонтика с распахнутыми от ужаса глазами, что щипали от появившейся мокрой пелены, затмевающей обзор размытием всего, что окружало парня. Чертыхаясь и отчаянно ругаясь где-то в мыслях, Зонтик дотянулся до провода и быстро присоединил его к гаджету, ожидая, что прямо сейчас увидит свет, почувствует пальцами и услышит очередную вибрацию вперемешку с самым облегчённым в мире вздохом… Но нет. Ничего не случилось. Тридцать секунд, полторы минуты – результат был один, и ни единого намёка на активизацию не было от слова «совсем». Парень ничего не произнёс. Теперь ориентироваться по времени придётся лишь по настенным часам на кухне, а сообщение Данте так и останется неотправленным, да и не напечатанным и не рассказанным вовсе – Зонтик только сейчас тихо отругал себя за то, что пополнение баланса интернета на ноутбуке он оттягивал до последнего, и сейчас тот нужен был только разве что для редкого рисования на графическом планшете или игры в пасьянс, что установлен был там ещё с самой покупки. Вскочив с кровати, Зонтик приоткрыл шкаф, стоящий напротив, отыскивая одежду, что ещё вчера он задумал надеть и потому аккуратно поместил её на вешалки: чтоб не помять и выглядеть в глазах Данте без всяких сомнений идеально. Зонтику показалось на какую-то секунду, что на это утро неудачи его оставили – надо же, надеть водолазку и штаны без проблем оказалось не так уж и сложно. Парень даже улыбнулся – совсем невесомой, незаметной, и, наверное, даже бесчувственной на первый взгляд улыбкой со стороны, но довольной и радостной изнутри. Правда, мысленный триумф и мгновенная уверенность испарились спустя всего пару минут. Завтрак Зонтик всё же пропустил, – слишком много это заняло бы его драгоценного времени, – пообещав себе, что прямо сейчас купит горячие, а оттого самые вкусные в такую погоду булочки, и в поездке перекусит. Из комнаты сразу зашагал в прихожую, быстро нацепил на ноги любимые ботинки со шнуровкой, накинул пальто, а поверх – голубой шарф в клеточку, подаренный когда-то Данте на Новый Год... Один шаг в сторону двери – падение вешалки, за которую зацепился шарфик, а за ней и Зонтика, что с громким вскриком оказался на полу, ещё не успев даже понять, что произошло. Сегодняшний день обещал быть самым неудачным в его жизни. Квартиру Зонтик всё-таки покинул, еле как с невероятной скоростью поставив всё – и себя в том числе – на места. Свет в коридоре погасить он всё же забыл.

***

Данте подумал, что пора начинать волноваться. Не то чтобы он ожидал увидеть любимое, обычно печальное, но неизменно светящееся радостью с ним в компании личико ровно к девяти – с его стороны надеяться на это было бы слишком опрометчиво и по-детски наивно. Извечная пунктуальность в такие встречи, конечно, отнюдь не показатель. Кто знает, что могло случиться?.. Парень тут же одёрнул себя, мотая головой и громко, протяжно вздыхая – всё равно этот мелочный звук бесследно растворится в шуме меняющейся каждую секунду толпы. Заглушится криком пятилетнего ребёнка, которому мама подпихивала самые разные игрушки в бесполезных попытках успокоить своё чадо; заглушится радостными от встречи криками двух девушек где-то неподалёку, будто не виделись они целый год, а то и не виделись совсем. А, может, исчезнет в протяжном стоне подъезжающего вагона, откуда снова и снова будут выходить новые лица и будут исчезать уже увиденные пару секунд назад... Волноваться о приличиях Данте и не думал в эти минуты – замечания никто не делал, да и никому не интересно, какой звук здесь издал странный парнишка в полурасстёргнутой куртке. Из кармана он тут же достал смартфон, аккуратно, боясь повредить хотя бы один стебелёк или нежный лепесток, забрал букетик в левую руку; правой же одним большим пальцем разблокировал экран, невзначай подмечая время и быстро тыкая на иконку мессенджера где-то в уголке. Закреплённый диалог с Зонтиком заставил парня приподнять уголки губ при виде знакомого лица на картинке возле любимого имени, но в то же мгновение вынудил вздохнуть и чуть сгорбить спину. Был в сети последний раз вечером, спустя одну минуту лишь после последнего отправленного стикера с обнимающимися котиками, а говорящее «21:49» заставило отвести взгляд куда-то вниз и свести брови у переносицы в непонимании и немом вопросе. А сам Данте, вернув минуты спустя взгляд на диалог, невзначай подметил, что в утренней спешке и яром энтузиазме совсем забыл пожелать своему солнышку доброе утро, непроизвольно нарушив их негласный обычай. Пальцы тут же забегали по клавиатуре. «Доброе утро! Утренние часы мимолетны и прекрасны. Посвяти же их тому, что любишь» В этот раз без обыденного многоточия. Ставил Данте их не только для красоты и собственного удовлетворения, хоть это тоже играло свою роль в его онлайн общении – было в этих трёх точках в конце что-то для него задумчивое, будто очередная цитата, взятая из головы или из какого-нибудь паблика с восточной тематикой, куда Данте часто захаживал, должна заставить задуматься и самому отыскать смысл, а не принять тот, что заложен в небольшой мудрой фразочке, как факт. Зонтик понимал такие «странности» своего философского друга как никто другой, принимал их и постоянно размышлял, всегда посылая парню свои мысли об этом. И заставлял улыбаться того всё чаще и чаще. 9:11 Данте помнил, как Зонтик не любил общаться по телефону или видеозвонкам. Даже родным или близким людям не в силах был набрать, поздравления на дни рождения или более общественные праздники всегда печатая вручную, не скупясь на внушающие полотна из предложений, перетекающих в огромный текст – хоть по крупицам собирай и попробуй понять подробнее, что там написано, чтоб ответить в полной мере; пускай обычно на его старания отвечали лишь кратким «спасибо!». Помнил и такую особенность в общении с парнем уважал, но сейчас ситуация казалась слишком… накаляющейся. Данте беспокоился. Метался в раздумьях он совсем недолго: секунд тридцать лишь задумчиво глядел в экран с застывшим над кнопочкой «звонок» пальцем, а позже быстро нажал на неё, в то же мгновение прислонив динамик к уху в ожидании услышать те самые надоедливые гудки, а может и мелодию на фоне. И пяти секунд не прошло, как из трубки раздался голос; отнюдь только не тот, что заставлял улыбаться каждый раз, стоило только его обладателю что-то произнести. Безэмоциональный женский тон тут же несколько раз – сначала на русском, а позже – на ломаном английском – повторил одну единственную фразу: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны доступа». Данте, сглотнув накопившуюся слюну и на пару секунд прикрыв глаза, громко, но прерывисто вздохнул. Набрал ещё пару раз, меняя своё внешнее спокойствие на всего лишь секундное раздражение в виде искажённого в отчаянной гримасе лица, но совсем скоро приняв привычное и для себя и для других людей умиротворённое выражение. Только без расслабленной улыбочки. Сгорбил спину и напечатал беспокойное: «Душа моя, я начинаю волноваться» Вторая галочка у сообщения появляться не спешила, да и обширное «был в сети...» под дождливым именем так и не собиралось меняться на красноречивое «в сети», а затем и «печатает» с то появляющимися, то с исчезающими друг за другом точками. Странным было это всё. Не стал бы его мальчик пропадать так просто «потому что». Зонтик знал, что Данте, несмотря на свою извечную невозмутимость, будет переживать и наверняка очень сильно беспокоиться… Конечно, не доходя до паники – после расслабленно вздохнёт, приподнимая ладони и опуская их, выдыхая скопившийся воздух, пойдёт на кухню, без труда достанет упаковку фруктового чая с самой верхней полки и поставит чайник. Сам же говорил не предаваться панике и тревожным мыслям, постараться уловить умиротворённый настрой и спокойно решить проблему… Сейчас ароматного чая, что пахнул бы красным виноградом с мятой, под рукой не было, но сдерживать панику у Данте всё же получалось – глубокий вдох с последующим долгим выдохом и мысленным счётом до десяти, очередной вдох, выдох, вдох… и так пятнадцать минут точно. С Зонтиком всё в порядке. Он был уверен. 9:25 По рефлексам приподнял голову, как услышал приближающийся вагон. Снова без особого интереса глянул в толпу, ничего – точнее сказать, никого и не ожидая там увидеть. Незнакомые лица, разноцветные куртки и серые пальто, портфели за спинами или на плечах или сумочки, совсем, кажется, неудобные в такое время года… И вдруг взгляд невольно наткнулся на яркую макушку в растворяющейся толпе, что спешила куда-то и что-то в панике разыскивала, глядя по сторонам, словно упустила кого-то и пыталась найти… Данте невольно сорвался с места, высокой фигурой возникнув перед проходящими куда-то людьми, забывая совсем про счёт в голове и очередной продолговатый выдох, сорванный буквально на половине. Идти навстречу к знакомым бирюзовым волосам до окончания лопаток было почему-то удивительно легко, несмотря на щемящее ощущение в груди и вдруг быстро забившееся сердце. Словно хрупкий силуэт вдалеке – взаправду его милый друг, как будто один из пальцев на правой руке аккуратно был забинтован, причину чего Данте так и не узнал, что на шее у него будет длинный клетчатый шарфик, который никогда не менял на редких свиданиях... Чем быстрее фигура, будто играючи, отдалялась всё больше, продолжая поглядывать по сторонам, тем сильнее Данте ускорял шаг, почти что отталкивая любых людей на своём пути, непроизвольно дотрагиваясь до каждого своими руками, чтобы поторопить пройти дальше и протиснуться сквозь весь этот нескончаемый наплыв после снова прибывшего поезда. Только с каждым новым усилием и очередным широким шагом Данте всё больше стал присматриваться, остановился и чуть прищурился, вглядываясь на остановившийся силуэт с такими знакомыми волосами… Стало абсолютно неловко: силуэт тот – молодая девушка, что с радостным криком и крепкими объятиями в ту же секунду набросилась на хилого молодого человека в сиреневой дутой курточке с выкрашенными в розовый оттенок передними прядями длинных волос, подвязанных в небрежный пучок… Возможно, даже стыдно. Такое он редко когда испытывал… Ничего, кроме как вернуться на своё нагретое почти одним часом место, откуда он отбежал уже достаточно далеко, ему не оставалось. Не торопясь дошёл до скамейки, расстроенно вздохнув и качнув головой в попытке отогнать наваждение и непонятное чувство у себя в груди. Глянул на часы на правой руке… Только сейчас заметил, как изменился небольшой букетик. Ровная всего пару минут назад газетка оказалась теперь помятой в отдельных местах почти по всей бумажной поверхности. Цветы не пострадали… хотя один всё же надломился. Выбивался из общей картины тем, что стал на несколько сантиметров выше остальных бутонов, а попытки исправить глупую оплошность заведомо успехом не увенчались, и вынуть сломанный цветочек из букета было единственным вариантом. Подарок Зонтику должен быть идеальным. Выбрасывать сразу почему-то не стал; чуть помыслил, аккуратно положил остальные растения себе на колени, совсем не пугаясь возможности намочить светлые джинсы, и вдруг сорвал один лепесток, прошептав вопросительное, тоскливое: «Любит..?»

***

Не любил Зонтик никогда эту ноябрьскую, всегда непостоянную погоду. Ни промозглые, вездесущие и всегда грязные лужицы, в которые хочешь – не хочешь, но по итогу всё равно наступишь своими совсем новенькими или старыми, но давно любимыми ботинками, а то и вовсе упадёшь в одну из мокрых ловушек осени, и потом наверняка будешь отсиживаться дома с температурой и кучей микстур… Ни холода, что в ноябре только приобретали новые и новые силы, и многочисленные лужи тогда превращались в тонкие кусочки льда, куда если и наступишь, то услышишь только приятный слуху хруст под ногами и по своим делам пойдёшь дальше, не придавая этому никакого значения. Единственное, что было Зонтику на руку в это утро – гололёда, да и просто замёрзших луж поблизости особо и не было, а если и встречались такие на пути, то уже растаявшие или разбитые школьниками, которым явно не повезло учиться в субботу, или каким-нибудь давно проехавшим автомобилем. Быстрый бег по лестнице с пятого этажа замёрзнуть не давал, и когда дверь подъезда за Зонтом с громких хлопком закрылась, мороза парень не почувствовал даже с распахнутым пальто и тонкой водолазкой под ним. Ориентироваться было проблематично – не было у него ни часов на руке, которые обычно всегда носил Данте, ни смартфона, где по одному нажатию сбоку узнать время было проще простого. По выходу из многоквартирного дома Зонт сразу поспешил скорыми шагами к остановке, на половине пути уже перейдя на быстрый бег, пускай и боялся упасть куда-нибудь в оттаявшую лужу, что с приходом солнца лишались своего ледяного покрова, кажется, слишком быстро для такого времени года. Зонтик не видел, но был уверен, что совсем недавно та огромная лужа, которую еле как он успел пропустить и не угодить обувью в грязную и холодную воду, была заморожена тонким слоем чего-то полупрозрачного или в край белого, а в большей вероятностью ещё и подбитая с самого раннего утра уходящими в школы учениками. Добежать оставалось совсем немного. Взгляд уже мог зацепиться за небольшую остановку с дорожным знаком с миниатюрным изображением автобуса, где людей сегодня было удивительно много для выходного дня; а, может, и не много – в субботы он редко когда выбирался куда-то рано утром, а о каких-то поездках и речи не было, если это не неожиданно появившиеся пары, о которых никто и не собирался сказать до последнего момента. А рядом – любимый ларёк с булочками, где сегодня они, верно, и не были подготовлены специально для него… Ноги непроизвольно повели его к небольшой постройке, а руки полезли в карманы за приготовленными купюрами и несколькими забытыми монетками со сдачи в метро. По-глупому улыбнулся мысли, что сейчас почувствует сладкий запах любимой корицы и горячей выпечки, что тётя Света сейчас сильно удивится тому, почему он не спал в такое время, а спустя секунды всё поймёт по покрасневшему и смутившемуся личику, быстро достанет булочки и протянет парню, пожелав приятно провести время и попросив передать привет «тому очаровательному красноволосому парню, который к тебе в гости приезжает». Не успел он даже до двери ларька добраться, как обернулся и к своему ужасу заметил автобус с нужным ему номером – сразу понял, который сейчас час и сколько времени занял этот бег. Думать Зонтик не стал – лишь разочарованно глянул на магазинчик, пообещав вернуться сюда после свидания и уж наверняка купить привычную выпечку, хоть поделиться с Данте ему и не удастся, и снова сорвался с места, не обращая внимания уже ни на голодный желудок, ни на покалывания в левом боку и сбившееся дыхание. Добежал он быстрее, чем предполагал, но не рассчитал расстояние между собой и проехавшим мимо него автобусом... Не заметил огромную, уже давно подтаявшую лужу под большими колёсами, и не сразу понял, что произошло и как на светлом пальто образовались внушительные мокрые пятна уличной воды, расползающиеся по ткани с невероятной скоростью. Осознал только когда женщина, с которой часто приходилось пересекаться и делить место в автобусе, подошла и обеспокоенно спросила, в порядке ли он и собирается ли заходит внутрь. Она не стала задерживаться с ним долго; сочувственно поджала губы, покачала головой и спешно зашла внутрь. Попытки избавиться от пятна успехом не увенчались – разрасталось оно больше и больше с каждым новым жёстким касанием, но возвращаться домой он не смел. Не мог подвести Данте ещё сильнее, да и самого себя тоже – взял волю в кулак, медленно, будто побитый уличный пёс, зашёл в транспорт и подготовленные на булочки деньги разделил и протянул половину водителю, пару секунд ожидая сдачу. Свободных мест совсем не нашлось. Прекрасное утро. Проспал на самую важную встречу этого месяца, телефон из-за собственной глупости не смог взять, булочки не купил… да ещё и автобус облил чуть ли не с ног до головы. И потерял резинку для волос – только сейчас, стоя в автобусе в грязной одежде с помятыми мыслями на глазах у всех, ощутил, что бирюзовые, растрёпанные волосы беспорядочно лезли прямо в лицо. Настоящее проклятие. Какие сюрпризы его ещё поджидают?

***

Гадания сегодня тоже были явно не на стороне Данте. «Любит» – один из последних оторванных лепестков, что спокойно летели каждые пять секунд вниз по мысленному отсчёту парня, что лишь время от времени беззвучно шевелил губами, чтобы точно уж не сбиться. «Не любит» – предпоследняя белоснежная часть сломанного цветка, что тут же, под чужую лукавую улыбку, поспешила вниз. «Любит» – последний лепесток. Данте уверенно было сорвал и его, оставив лишь голую жёлтую серединку и стебель с мелкими листочками, но что-то – неудача или сама судьба – заставило руку дрогнуть и сорвать лишь половинку. Уверенное «любит» пошатнулось остаточным «не любит», а парень лишь озадаченно нахмурил брови, бросив остаток цветка в мусорный бак неподалёку. Та ещё глупость. Но парню отчего-то стало совсем тоскливо; очевидно, конечно, что не из-за нелепого неудавшегося гадания на ромашке. В тысячный раз за сегодня вздохнул, пытаясь прогнать наваждение и печальные мысли о том, почему же Зонтик так и не появился и даже не сообщил о том, что не придёт. Обиделся на что-то? Не захотел приехать сегодня или планы всё-таки изменились и появились более важные дела? Что-то в действительности произошло? Или лепесток оказался прав?.. Тряхнул головой и неожиданно для себя вдруг вздрогнул от нахлынувших мурашек из-за направленного в его сторону резкого потока воздуха очередного приехавшего вагона. Снова громкий свист, снова выходящие группки людей – и ни в одной из них нет знакомой бирюзовой макушки с самым прелестным во всём свете низким хвостиком, с каким часто Зонтик бывал ещё с давнего времени обучения в девятом классе. Тихо просипел что-то под нос, но куртку наконец застегнул до конца, тут же кутаясь в невысокий ворот, чтоб почувствовать хоть какое-то тепло и хотя бы немного согреться. Прямо как любил он делать в детстве, когда мама часто катала его с братиком на больших санках в середине декабря обычно где-то в шесть вечера под тусклым светом уличных фонарей. Зима занимала в его сердце особое скромное местечко где-то в самом уголке души, связанное с детством и юношеством в старших классах, а осень… Серость была ему не по душе, но в своё время он нашёл в этом умиротворение и личное спокойствие – не без помощи своего ранимого друга. Хотя всё-таки, верно, было очень опрометчиво со стороны Данте в ноябре надевать одну лишь белую футболку под низ, пускай куртка и была уже далеко не осенняя. 9:36 Данте снова достал смартфон, уже даже и не вглядываясь на большие цифры при активировании экрана, и в очередной раз набрал номер, давно выученный и отпечатанный в памяти как что-то важное и обязательно ценное для него. Вслушивался в очередное высказывание диспетчера об отсутствии номера в сети и просьбе перезвонить позже с особой внимательностью, будто сквозь записанное сообщение могла просочиться какая-то маломальская надежда; будто мог он спустя несколько секунд услышать гудки, а после – родной высокий голосок. Неважно, что этот голос говорил бы – лишь бы услышать и понять, что всё хорошо. Но автоматическая запись женского тембра, повторившись несколько раз, сбросила звонок слишком быстро. Хотелось достать наушники, чтоб не слышать более людскую суету, и включить на повтор любимый плейлист, составленный прошлой зимой в компании Зонтика при очередном свидании у Данте дома. Возлюбленный первый предложил такую мысль, когда в динамике телефона громко заиграла песня с атмосферой восьмидесятых любимой группы – Данте с радостью принял предложение, подсадил того под бок, позволяя положить голову себе на плечо, и тихо что-то забормотал специально для Зонтика, выбирая между тем, какие записи можно включить. Просидели тогда до глубокой ночи, а сборник из самых разных песен и мелодий незамысловато прозвали «декабрьской грёзой». В кармане куртки таковых не оказалось, и Данте ничего не оставалось, кроме как снова проверить, не появлялся ли Зонтик в сети. «Ещё один час. Хотя бы час...» Звучно вздохнул, свернул приложение и тут же нажал на иконку другого – галереи. Подождёт ещё один час, ничего… А потом с разбитыми мыслями, а, возможно, и сердцем, поедет на свою станцию. И позже снова будет пробовать дозвониться Зонтику с переживаниями и искренним беспокойством. Или сразу поедет к нему со страхом и беспокойством за любимого человека. Взгляд застыл на фотографии, всплывшей на экране по одному лишь небрежному касанию пальца. Зонтик с широкой улыбкой и красным, самым очаровательным на всем белом свете румянцем. Какой же он красивый.

***

Романтическая музыка в вагоне – кажется, это был джаз, – не расслабляла от слова «совсем». На секунды Зонту вспомнились те сцены в криминальных фильмах, которые смотрел он в детстве рядом с отцом от «нечего делать», с казино и азартными играми, с морем алкоголя и табака; и обязательно это был фильм, снятый в шестидесятых, чёрно-белый, с плохим качеством звука и одноголосым переводом поверх оригинальной дорожки диалогов. Стало неуютнее вдвойне – фильмы такие ранимого пятилетнего мальчика пугали, и мама, он помнил, всегда отчитывала папу за то, что тот позволял смотреть сыну такое. Мужчина тогда лишь пожимал плечами, и впредь всегда включал детские программы, как только маленький любопытный комочек подсаживался рядом. Неудобно. Неуютно. Некомфортно. Кажется, Зонтик буквально физически чувствовал на себе взгляды всех тех незнакомцев, над которыми он возвышался – снова не повезло занять свободное местечко в салоне. Уверен был, как агрессивно, с усмешкой и осуждением все поедали взглядом растрёпанные волосы и запачканное его бежевое пальтишко, что за час дороги на автобусе всё-таки успело немного подсохнуть, но осталось с нелепыми грязными пятнами по всему подолу и кончикам болтающегося всё это время пояса. Парень пытался стереть это недоразумение или хотя бы сделать его незаметнее; безуспешно – лишь запятнал и рукава с замёрзшими ладошками в придачу. Хорошо, что шарфик не промок. Данте, он уверен, расстроился бы. Хотя в голове селились переживания. Что-то изнутри намертво вцепилось в сердце острыми когтями, заставляя чувствовать неприятные тревожные покалывания каждую чёртову минуту, вздрагивать вновь и вновь от мысли, что сейчас нигде на станции не окажется знакомой огненной макушки. Что парень просто не дождался, что разочарованно вздохнул, в последний раз глянул на часы и нерешительно зашагал в обратный вагон с опущенной в очевидной грусти головой. А Зонтик даже написать не смог, даже позвонить – сказать, что живой он, что всё в порядке, что нужно лишь дождаться!.. Наверное, если бы не огромное скопление людей, он бы рвал и без того безобразные и неаккуратные волосы на голове. Наконец-то спокойная джазовая мелодия прервалась громким женским голосом откуда-то из динамика, объявившим конечную на сегодня станцию Зонта. 10:24 Людей туда вышло больше, чем он ожидал. В панике, постоянно оглядываясь и прищуриваясь со страхом заметить и одновременно не найти любимую макушку, Зонтик вышел вместе с небольшой толпой, еле как успев протиснуться до закрытия прохода и чуть не оставив кончик пояса между закрывшихся дверей вагона, вовремя сумев отскочить и отбежать на пару-тройку метров. Нигде нет. Просочился сквозь навязчивую толпу, то и дело извиняясь за неожиданное своё появление перед чьим-то лицом. Пробежал десяток, а то и больше метров в сторону, совсем не глядя под ноги, да и не боясь сейчас упасть совсем – неважно это было сейчас, неважно! Важны лишь огненно-красные волосы, важна умиротверённая улыбка на красивом лице, важен голос, руки, что крепко прижмут к себе… нет, нет, нет! Ни на одной скамеечке, ни в одном отдалённом уголке, ни в одной скомканной толпе нет высокого силуэта с причудливой причёской… Неужели ушёл? Неужели действительно не дождался… Остановился Зонтик резко. Волосы по инерции сразу растрепались в разных направлениях, подол пальто, всё такой же запачканный и неопрятный, несколько секунд не мог застыть на месте и болтался из стороны в сторону, пока парень, чуть закусив нижнюю губу уже больше по привычке, нежели по действительному желанию сдержать что-то, что могло сорваться с уст, в голос заскулил от переполняющего грудь отчаяния, тоски и глубокой вины за себя. Сжал в порыве синий шарф и с силой оттянул от шеи мягкую ткань, опустив голову, чтоб незаметно смахнуть появившиеся, такие ожидаемые слезинки с длинных ресниц, и протяжно всхлипнуть. Так, чтобы никто не слышал и не видел. Хотя кому было до этого дело? Холодно. Ему всё-таки стоило завязать пальто ещё тогда, у выхода из квартиры, когда только накинул этот очаровательный обычно, но такой неопрятный и неряшливый сейчас элемент одежды. Зонтик медленно развернулся и в том же темпе зашагал вперёд, слыша приближение вагона слева от себя. Неуверенно схватил краешки распахнутого пальто и притянул на себя, защищаясь от прохладного ветра от скорого поезда, что через какие-то секунды снова привезёт и заберёт людей. Таких разных, прекрасных и непохожих друг на друга… Приподнял голову, резко протёр ладошками глаза и застыл буквально на пару мгновений, чтобы потом молниеносно сорваться с места, побежать на другой конец станции и за эти отведённые до прибытия вагона секунды добраться до силуэта в чёрной куртке с букетиком любимых Зонтиком цветов в газетке. Дождался… Точнее сказать, это Зонт успел прийти до его ухода. Совсем позабыл о правилах приличия и, тихо вскрикнув, обнял Данте со спины сразу же, как перед ними открылась дверь в салон...

***

Зонтик не мог поверить, что перед ним стоял Данте. Что сейчас, стиснутый в таких для него неожиданных, но до невозможности трепетных и самых желанных в мире объятиях стоял его любимый друг с философскими рассуждениями в запасе, с самыми красивыми во всей вселенной алыми, в тон его взъерошенным, но столько же прекрасным волосам, глазами, с расслабленной улыбочкой, что всегда так вдохновляла и мотивировала стремиться дальше… Затаил дыхание, обнимая парня в куртке со спины и ожидая хоть какую-то реакцию. Сам неожиданно для себя громко всхлипнул, прижимаясь к высокой фигуре всё сильнее, чувствуя, как по щекам, в контрасте с внешней прохладой, вдруг потекли горячие, заставляющие морщиться от неуютности слёзы. Совсем тихо, так, чтобы слышал только он, отчаянно, будто совсем не веря реальности и собственным ощущениям, прохныкал в полустоне: — Данте… Шарф намочится от солёной воды… Да и плевать ему было абсолютно. В голове сейчас была только одна мысль: Данте рядом. Данте здесь, Данте, пусть и не поворачивался пока и никак не реагировал, стоял в крепких, пока неуверенных объятиях и громко, глубоко дышал. Зонтик поймал себя на мысли, что слышал чересчур звучный стук его сердца… А Данте, кажется, был самым счастливым человеком в этой вселенной; да и во всех других, если таковые и были где-то на задворках бесконечности. Застыл от неожиданности, совершенно растерявшись и не зная, куда себя подать, куда деть руки и что делать. Будто совсем маленький мальчишка, которого совсем невинно чмокнул в щёчку тот, кто так давно и трепетно нравился, а не взрослый человек на третьем курсе колледжа… И это было самое прекрасное ощущение этого утра. Воздуха катастрофически не хватало в лёгких. Удары под рёбрами всё никак не утихали, и на одном из них, мысленно досчитав до трёх, Данте всё-таки обернулся, разрушая неудобные объятия на всего какую-то лишь секунду – в то же мгновение Зонтик, едва успев заглянуть ему в глаза, снова что-то тихо просипел и прильнул к широкой груди, шепча что-то совсем неразборчивое, нескладное и несуразное, возможно, даже глупое – сам он явно не разбирал, что бормотал… По коже пробежали мурашки. Этот голос... Этот чудный голос, пускай и был сдавленным шёпотом сейчас, доносился до ушей и на этот раз не был простым воспоминанием. Реальный. Живой. И всё с ним, с его нежным мальчиком, оказалось хорошо... — Данте, милый… – нечленораздельный лепет наконец стал приобретать ясные очертания слов, и парень стал внимательно прислушиваться к нему, аккуратно поглаживая Зонта руками по спине. Наклонился чуть ниже, чтобы разница в росте была не так заметна, и упокоил голову на чужом хрупком плече. – Солнце моё, любимый, прости, умоляю, прости, прости, прости… – небольшая пауза. Снова тихий всхлип и неудачная попытка стереть надоедливые капельки из глаз грязным рукавом. – Сначала зарядка, потом… Потом лужа эта, а-автобус… А потом… Потом… Вдруг Зонтик совсем замолчал. Закрыл глаза, всё ещё подрагивая от беззвучных всхлипов время от времени, и уткнулся в чужую грудь в новой попытке успокоиться. И такой знакомый, уже столько времени родной запах одеколона тот сразу ощутил… Он всё ещё не верил. Плакал чересчур громко, крепко-крепко, будто позже такой возможности он будет лишён до конца жизни, обнимал, говорил что-то такое неразборчивое и небрежное… Ощущал всё его тепло, но… Неужели сегодняшнее проклятие оправдало себя и в награду за все испытания ему достался он? Данте осторожно, чтоб не спугнуть и не смутить, отодвинул от себя Зонтика и заглянул в заплаканные, самые красивые глаза из всех, что ему доводилось видеть. Свободной левой рукой нежным жестом обхватил аккуратное личико, большим пальцем подхватив одну из множества скатывающихся слезинок и проведя им чуть в сторону, стирая это мелкое последствие слишком сложного для его маленького солнышка дня. Зонтик не успел вовсе ничего понять – лишь изумлённо притих, заглянув на мгновение в его глаза, как оказался прижатым в очередном объятии. Чуть слабее, чем предыдущие, что создавались на эмоциях и впечатлениях от встречи, но гораздо чувственнее. Нежнее и трепетнее, будто действительно не виделись они целый год, будто ждали этого свидания так долго, что совсем забыли очертания друг друга, пытались робкими касаниями узнать заново, разыскать и запомнить каждое изменение, отыскать каждую знакомую родинку, веснушку или шрам на лице… Данте вдруг тихо рассмеялся. Притянул парня ближе, устроив подбородок на бирюзовой, растрепавшейся совсем макушке, приглаживая осторожно свободной рукой спутавшиеся прядки; снова обзавёлся своей обыденной умиротворённой улыбкой на расслабленном лице и что-то тихонечко шепнул. Зонтик не расслышал, что именно, но уверен был, что очередная цитата, над которой в иной раз он бы сразу задумался, но сейчас… Нет. Просто не сейчас, не тот момент, чтобы думать. — А ещё… – парень уже не плакал; по крайней мере дыхание он сумел нормализовать, и говорил уже совсем без запинок. Маленький мистер неудача. – А ещё булочки не купил… не успел. Прости меня, пожалуйста… — Не извиняйся, amica mea . Всё хорошо… Свободную руку вдруг оторвал от мягких волос и потянул к букетику, что вот-вот собирался вручить, чтоб подправить тот от утреннего недоразумения и убрать один цветочек – случайно насчитал их чётное число. Не то, чтобы Данте верил в приметы… Так, на всякий случай. Хотя сам непроизвольно подметил, что водолазка под чужим длинным пальто всё-таки была надета навыворот. К неудачам. Под звуки очередного приближающегося вагона пришлось оторваться друг от друга, но отпускать руки они так и не решились, переплетая пальцы между собой. Чтоб никто по дороге не потерялся. — Куплю тебе все булочки этого мира, радость моя. Отблагодарить горячим поцелуем за букетик любимых цветов Зонтик не успел – поезд приехал, как на зло, слишком быстро, и ничего им не оставалось делать, кроме как оставить это на потом и самыми счастливыми войти в салон, успеть сесть на свободные места рядом друг с другом и наслаждаться моментом. Наконец-то встретились. Наконец-то стали единой целой частью такого внушающего своим смыслом слова – «люди».