Нордская кровь

       Найрана.        Как привкус огненной соли на языке: обжигающе-остро на вдохе, пепельно-горько на выдохе.        Как рваная рана от запястья и до ключиц.        Бриньольф смотрит на Карлию и думает, что у судьбы шутки скверные. Он ведь не похож на Галла, совсем не похож. Галл был другим, его из другого теста лепили – из имперского, утонченного. Из того же, из которого слеплена добрая половина сиродильских чинуш и ученых.        Бриньольф на Галла не похож вовсе.        Ни в чем.        Лишь в общих чертах почему-то – до боли.        Авантюрист, глава Гильдии, Соловей, чье сердце украла данмерка.        Поганые совпадения.        Нордская кровь в жилах шепчет, что Галлу повезло больше: клинок предателя и вечность на службе Ноктюрнал милосерднее тянущей пустоты.        Бриньольф смотрит на Карлию и думает, что, выпади шанс, обменял бы участь Галла на свою, не раздумывая. Без сожалений. И нордская кровь, против воли жаждущая геройств, подвигов и смерти в славной битве здесь ни при чем.        Галл хотя бы знает, что сталось с той, кто владела его сердцем.        Бриньольф улыбается почти беспечно. Почти не натянуто. Подливает себе эля в кружку и вновь утыкается в книгу, игнорируя многообещающий взгляд Тониллы.        Он занят. Слишком занят для всех, кроме Карлии и Делвина: дела Гильдии идут в гору, и у него существенно прибавилось бумажной работы. Мелких проблем. К тому же, Мавен в последнее время позволяет себе всё больше, словно они – её личная свора охотничьих псов. Подай-принеси-заткни… Титул ярла её не красит.        Публичная власть развращает.        И притупляет нюх.        Бриньольфу иногда хочется поступиться принципами и, если не прирезать, то хорошенько припугнуть старую суку.        Гильдия твердо стоит на ногах, у Гильдии связи во всех уголках Скайрима, а ими пытаются помыкать, как шайкой оборванцев. Это даже не условное партнерство, как в прежние времена: теперь Мавен только берет и ничего не дает взамен. Берет куда больше, чем если бы её подачки никогда не несли выгоды ей самой. Чем если бы тогда, когда они действительно были лишь чуть лучше шайки оборванцев, она и впрямь занималась благотворительностью.        Можно, конечно, уйти прочь, только вот некуда.        Да и не уйти просто так.        Цистерна – сердце Гильдии. Неприступный бастион. Подземная обитель, защищенная стенами сродни крепостным, паутиной тоннелей, где не разобраться без карты, где чужаку путь едва ли удастся найти.        Цистерна – штаб.        Убежище.        Сокровищница. Кошель всех воров, что ныне златом полнится, драгоценностями, вещицами редкости невероятной, что ждут своего часа. Своей цены.        Уходить раньше следовало, когда за двойными дверями стальными, ключ от которых Бринольф хранит, как зеницу ока, царствовало лишь запустение гулкое. Пыль. Отражение многих лет неудач и потерь. Когда они взаправду были лишь чуть лучше шайки оборванцев. Когда их было так мало, что, по сути, и не было.        Когда Мавен было на них едва ли не наплевать.        Ныне Гильдия обременена «известностью». Богатством. Установленными контактами и налаженными связями. Не получится сняться с места и уйти в одну ночь, не потеряв при этом всё. Не оставшись ни с чем сызнова.        Разбить побег на этапы не выйдет: Мавен кто угодно, но не дура, и милость Ноктюрнал тут вряд ли спасет.        Мавен не отпустит, если поймет, что к чему.        Мавен собственница, и принадлежит ей не только Рифтен, не только Рифт.        Слишком резкие шаги опасны. Смертельно опасны, если не просчитать пути отступления до мелочей. Бриньольф работает над этим последние несколько месяцев до боли в глазах и пальцах, прекрасно понимая, что, снявшись с места, рискует вновь оставить Гильдию без главы: услугами Темного Братства никто из семьи Черный Вереск не брезгует, а он вряд ли на равных потягается с обученным ассасином.        Астрид не сделает исключения: для неё проверенный клиент куда дороже, чем вздорный партнер. Буквально.        А ведь Найрана с сотню раз говорила, что Мавен отнюдь не из тех, кто помнит об оказанных услугах.        Мавен не просто нельзя доверять – с Мавен опасно дышать одним воздухом.        Мавен знает намного больше, чем кажется на первый взгляд.        Бриньольф давит тяжелый вздох.        Найрана была права.        Возможно, будь она по-прежнему рядом со всей своей правотой, игривыми разрядами молний на кончиках пальцев и заразительным смехом, всё было бы чуточку проще и легче. По крайней мере, для него.        Но Найраны здесь нет.        Слишком давно нет.        Бриньольф смотрит на пойло в кружке и пытается не думать ни о чем. Утопить мысли в золотых бликах и белой пене.        Тщетно.        Вору нельзя влюбляться. Не так, чтобы пылко и скоротечно, а так, чтобы до любви.        Вору влюбляться до любви – глупо. Бессмысленно.        Особенно в другого такого же.        Карлия, позволившая себе влюбиться, позволившая себе полюбить и утратившая всё в один миг, говорит, что любовь – это благо, какой бы она ни была. Словно заблудшая жрица Мары. Облачилась бы в робу и встала в храме читать проповеди вместо Динии – никто бы не отличил. На её стороне – годы, позволившие смириться с утратой, и непоколебимое знание, что всё будет, хоть и не скоро и точно не в этом плане бытия.        Возможно, лет через двадцать Бриньольф с ней согласится.        Пока он думает о том, что лучше бы навсегда остался повесой, не знавшим ни настоящих привязанностей, ни излишне глубоких чувств. Лучше бы никогда не брал шефство над чудно смущающейся чародейкой, никогда не пытался узнать её ближе то ли из мимолетной прихоти, то ли из случайного интереса, чтобы обнаружить однажды неотвратимо и необратимо, что провалился в омут с головой, не заметив.        Лучше бы, лучше бы… Бриньольф думает об этом не дольше секунды перед тем, как заткнуть червоточину, неустанно твердящую «лучше бы».        Нет, не лучше. Легче, но не лучше.        Карлия права, пусть бы и на половину: это он может признать.        Самое худшее – не любовь.        Самое худшее – неизвестность.        Неизвестность убивает его по чуть-чуть каждый день на границе яви и сна. Сердце отчетливо пропускает удар, когда сознание погружается во мрак.        Он не знает, что с ней случилось.        Возможно, её забрало море, досрочно отослав душу сторожить врата в Вечнотень, а, возможно, она всё ещё жива. Только вот лучший вор Скайрима так и не смог отыскать ничего, ни единой подсказки. Если бы не время, если бы не расстояния: от Данстара вести идут слишком долго, чтобы успеть по горячим следам.        Мысли жгут каленым железом: он перепробовал всё, разве что сам не нырнул на дно выпотрошить то, что осталось от «Ветров Кин». Найти тело и удавиться мрачным смирением или узнать наверняка, что море жертву не приняло.        Карлия понимала его. Поддерживала. На тот год, что он провел в тщетных поисках, – фактически взяла на себя управление Гильдией.        А, когда Бриньольф на двадцатый день Огня Очага во всеуслышание объявил, что Найрана мертва, Карлия же стала единственной, кто знал правду: Бриньольф в свои слова не верил по-настоящему.        Не позволял себе поверить.        Надеялся.        До сих пор.        Они здорово сблизились тогда. До расстояния вдоха. До скомканного поцелуя в закутке Крысиной Норы. Первого и последнего, забытого как постыдный порыв. Ближе всё равно бы не получилось.        В конце концов, он – не Галл, она – не Найрана.        Лишь в общих чертах почему-то похожи до боли.        Бриньольф перелистывает страницы, едва различая написанный текст. Конторская книга Гильдии воров толще, чем в любой лавке от Маркарта до Винтерхолда, и сверять данные намного сложнее. Нарушая показную беззаботность, глаза чуть слезятся: Бриньольф не спит третьи сутки, планируя аферу с клочком земли под Морфалом. Туман, болота, древние руины на каждом шагу, ростки огромных грибов, завезенные с востока каким-то Телванни, дельта реки, так удачно разделяющая Хьялмарк и Хаафингар. И никого на многие мили вокруг, только древние мертвые норды, спящие в своих мрачных гробницах глубоко под землей.        В Хьялмарке мало жизни и много смерти.        Бриньольфу кажется, ему придется там по душе.        Из вычищенного кургана выйдет неплохое убежище на первое время, только драугров перебить. Потом станет складом, хранилищем или тем самым местом где можно безбоязненно залечь на дно, коль удача изменит. Не слишком почтительно по отношению к предкам, но Бриньольф больше вор, чем норд. Его это не волнует.        Разве что самую малость: предки вряд ли сдадут свое посмертное обиталище без боя или уступят, заслышав звон монет, а в Гильдии иметь дела с нежитью не привыкли.        Бриньольф слишком задумывается о кодексе Дозорных Стендарра и неупокоенных мертвецах. О чести. О том, сколько же стоит эта абстракция в переводе в настоящие золотые септимы. Полновесные, отчеканенные едва ли не только что. Он не сразу замечает, когда к нему подсаживается Делвин и предлагает сходить на дело – размяться.        Сначала Бриньольф отказывает. Потому что имеет право. Потому на нем ответственность за каждый шаг Гильдии, и махнуть куда-то на другой конец Скайрима, пропав на месяц или больше для всех, он позволить себе не может. Но Делвин умеет убеждать: в тот же вечер Бриньольф пакует сумки, и в первый час тридаса выезжает за городские ворота на одной из безымянных гильдийских кобыл.        Раньше за такие задания охотно бралась Найрана и, пошарив по пути по захоронениям и разбойничьим лагерям, умудрялась даже выйти в плюс. Плата же за сам заказ обычно была столь ничтожна, что это можно было назвать настоящей благотворительностью, как и сейчас: посредник сообщил о нем исключительно из педантичности. Фермер не мог предложить за возвращение отнятой семейной реликвии больше трех золотых. Бриньольф в память о смешливой данмерке согласился на два, оставив Гильдию на ворчащего друга.        Скайрим красив ранней осенью: только желтеют листья, на полях собирают последний урожай. Солнце всё ещё греет, и только ранние сумерки предвещают грядущую непогоду.        Бриньольф удачливый вор – за его голову нет награды ни в одном из холдов, и едет он не скрываясь по мощеной имперцами дороге наравне с купцами, наемниками и каджитскими караванами. Так быстрее и безопаснее. На этой дороге он – никто. Обычный искатель приключений на свою не очень умную голову и совсем пустой кошелек, для которого и горсть медяков – богатство.        Путь до Рорикстеда не близок, но дорога словно сама стелется под ногами. Впервые за много месяцев Бриньольф ночует под открытым небом, смотрит на звезды и вспоминает, как Найрана рассказывала о них, почти без боли в груди.        Путь до Рорикстеда не близок, но заканчивается слишком быстро, а само дело оказывается сущим пустяком. Не сложнее, чем стянуть с прилавка сладкий рулет. К тому же, неожиданный приз, во много раз превосходящий ценность добычи, сам падает в руки.        Бриньольф выдвигается из города ранним утром, пока никто в доме старосты не заметил пропажи серебряного ожерелья-оберега и сотни золотых, дорогой на Солитьюд. Вместе с тремя торговцами шерстью, их слугами и охраной, странствующим магом, подозрительного вида парой и шестью паломниками, направляющимися к храму Восьмерых. При первой возможности он съезжает на боковой тракт и берет курс на Рифтен.        Обратный путь не дольше, но осень клонится к середине. Погода предательски портится, размывает и без того дрянные насыпные дороги. Мелкие речушки и ручьи выходят из берегов, превращая землю в трясину. Лошади тяжело идти. Привалы приходиться делать всё чаще и явно не там, где хотелось бы.        На полпути до Рифтена Бриньольф застревает на ночь в пещере: дождь льет как из ведра, а частые раскаты грома пугают кобылу до паники. Пещера, слава Восьмерым, пустая, но, судя по кострищу, разбросанным пучкам соломы, и нескольким поленьям, покрытым толстым слоем грязи и пыли, там кто-то когда-то то ли жил, то ли так же вынужденно ночевал. Кем бы он ни был, Бриньольф мысленно благодарит неизвестного благодетеля, разжигая костер: сам бы он сейчас и ветки сухой не нашел. Избаловали его путешествия с магом, способным одним движением руки развести зачарованный огонь.        Спальник пахнет мокрой шерстью, от костра несет дымом.        Бриньольфу снятся мутные сны.        В них голос Найраны поет ему старую данмерскую колыбельную. Её пальцы, ледяные, как волны моря, отнявшего её у него, перебирают его волосы, как когда-то давно и, кажется, не в этой жизни.        Бриньольф эту колыбельную помнит: она о женщине, что не сумела обмануть судьбу.        О женщине, которой на заре времен было предначертано убить страшное чудовище, а она, словно в насмешку, его полюбила. И оно, как ни странно, полюбило её то ли в ответ, то ли ещё до того, как тысячи лет назад прозвучали первые строки пророчества. Отказаться клялось от всего, позабыть обо всем мире и никогда никому не показываться на глаза, лишь бы остаток срока провести вместе с той, кому боги уготовали забрать его жизнь. Да только этого оказалось мало: слишком много бед чудовище принесло, чтобы его простить, чтобы о нём забыть.        И любовь не стала спасением.        Конец сказки печален как быль: женщина убила чудовище и умерла вместе с ним.        Найрана говорила, это едва ли сказка: её дядя своими глазами видел ту женщину, помнил то чудовище. Как и весь Вварденфелл две с лишним сотни лет назад. Только об этом забыли. Герою прошлого слабость единственную не простили, вымарали безжалостно из истории, а Красный Год похоронил многих, знавших постыдную истину. На память осталась лишь печальная колыбельная, не выдающая ни дат, ни имен, упростившая всё до двенадцати четверостиший.        Найрана редко пела последний куплет.        И сейчас не стала.        Бриньольф ухмыляется, пусть бы и во сне, перехватывает ледяные пальцы, выдыхает, как прежде, «детка» и целует раскрытую ладонь.        – Я теперь часто вижу море, – голос хрипит, словно он и не спит вовсе. – Волны и лед. Я тону в ледяной воде и знаю, что никто меня не спасет. Легкие горят от удушья, а соль ест глаза. Это все потому, что я отпустил тебя одну. Поддался на уговоры. Дурак. Вместе бы были – выбрались. Я не могу себя за это простить. Никогда не смогу. И ты не прощай. Только снись мне почаще, хорошо, детка? Я скучаю.        Найрана всхлипывает.        На лицо падает соленая влага, такая же ледяная, как брызги волн Моря Призраков. Бриньольф пытается дотянуться до своей чародейки, утешить. Ему не хочется, чтобы она плакала в его сне, из-за него плакала. Он же обещал, что ей никогда не придется из-за него…        Одна из ледяных капель стекает по щеке на шею, за шиворот.        Бриньольф с ужасающей ясностью понимает, что это никакой не сон. Распахивает глаза и одним слитным движением перекатывается за костер, обнажая припрятанный в ножнах кинжал.        На него смотрят мерцающие глаза мертвеца.        Смотрят с лица Найраны, бледного и безжизненного.        Так вот, что с ней сталось.        С губ срывается болезненный хрип.        Бриньольф далеко не знаток, но по молодости успел плотно пообщаться с одним дозорным Стендарра: вампира он различить умел.        В груди невольно разгорается ярость, а горечь душит горло совсем как в тот проклятый день: умерла его радость. Умерла все же. Убили, и в земле спокойно уснуть не дали. Надругались над телом, над духом. Теперь ему разве что освободить её от этой проклятой нежизни. Отослать ко вратам, хоть ни один из них и не желал оказаться там раньше, чем через полсотни лет.        Убить.        Или умереть, пытаясь. Последнее, по правде, куда вероятнее.        Мертвец тянет к нему ледяные руки, одну из которых он умудрился поцеловать, но нападать не спешит.        – Не вини себя ни в чем, – шепчет прерывисто и слишком горько. Так, что скулы сводит от тоски и тянет наплевать на всё и на самого себя в том числе, отбросить кинжал, сжать в объятиях и будь что будет. – Не надо.        Рукоять врезается в руку до боли, отрезвляя.        Бриньольф знает, на что способны вампиры. Бриньольф не верит ни тону, ни голосу, ни знакомому некогда лицу, скалится, выставляет оружие перед собой. А мертвец делает какой-то неуловимый пасс рукой, и клинок выпадает из враз ослабевших пальцев. Тело становится ватным, и сознание уплывает куда-то далеко-далеко.        В Море Призраков, рокочущее прибоем и шепчущее слова старой данмерской колыбельной.        Бриньольф прощается с этим миром, готовясь заступить на свой пост у врат в Вечнотень.        А через несколько часов утро наваливается на него зябкой сыростью, едва ли не похмельной сухостью в горле и раскалывающейся головой. Солнце светит прямо в глаза пробивающимися сквозь кусты у входа лучами.        Бриньольф просыпается на том же месте, где уснул. От спальника все так же несет мокрой шерстью. Кинжал крепко сидит в ножнах. Угли костра ещё хранят дыхание огня, а кобыла спокойно пощипывает редкую желтую траву. То, что ночью произошло, кажется дурным сном. Он, может быть, и позволил бы себе так думать, свалить всё на реалистичный до боли кошмар, но у дальней стены тускло поблескивает ожерелье-оберег, вылетевшее из распоротого спешным движением поясного кошеля.        На душе мутно.        И горько.        В Рифтен Бриньольф возвращается с тяжелым сердцем. Отдает безделушку Делвину, отстраненно выслушивает, что случилось за время его отсутствия, вновь садится за расчеты и планы, и думает ещё больше, чем прежде. Теперь – снова не только о Гильдии. Отсылает одного из новобранцев на пост Дозорных, другого – в книжную лавку и к придворному магу ярла достать литературы по списку, а последнего – к исследователю из Коллегии, засевшему в лачуге у выхода двемерских руин в десяти милях от городских стен. Интерес старого мага к нежити обещает сослужить добрую службу.        Та ночь не выходит из головы.        Неизвестность разжимает когти. Сердце больше не пропускает удар на границе яви и сна, но в забытие теперь – тьма, шепот прибоя и слова старой данмерской колыбельной.        Он не знает, что хуже.        Первое впечатление обманчиво, первая реакция – инстинкт.        В ту ночь Бриньольф видел, но не воспринимал. Видел то, чего увидеть не ожидал, действовал по наитию и думал так, как кто-то когда-то в голову вбил. Не анализировал.        Холодные руки мертвеца не пахли ни металлической солью крови, ни затхлостью тлена. Только сладким отваром из лесных трав и цветами полыни.        В горящих глазах мерцал ужас, а не угроза. И ещё больше слез.        Он не знал, что вампиры умеют плакать.        Тот дозорный никогда ни о чем подобном не упоминал, хоть и болтал с излишком. Его слова следовало делить дважды на два. На четверть – правда, на четверть – выдумка, а остальное – религиозный бред. Будь иначе – Бриньольф не вернулся бы в Рифтен, а обескровленное тело его сгнило бы в той безымянной пещере на полпути. Именно поэтому он ищет ответы и куда более достоверные сведения, а не тратится на серебряные клинки.        Первое впечатление обманчиво, первая реакция – инстинкт.        Найрана всегда знала это, и потому не вернулась. Подумала, что никто не сможет понять. Не захочет. Не успеет. Набросится с кинжалом прежде, чем подумает головой.        Как в ту ночь. Не вампир ведь повел себя хуже дикого зверя.        В груди – ломота и удушливый стыд.        Теперь по вечерам Бриньольф откладывает расчеты и погружается в новоприобретенные книги о проклятой болезни. Внезапный интерес не остается незамеченным, но для Делвина заготовлены правильные слова: непроверенные слухи, рисковое предприятие, странная охранная магия и древняя вещица не меньше, чем на десять тысяч септимов. Что за вещица и где, Бриньольф не раскрывает, ссылаясь на то, что дело может обернуться настолько скверно, что они не только ничего не получат, но и сами на эти десять тысяч обеднеют. Лучше не обнадеживаться зазря. И не распускать язык даже между собой, чтобы какой-нибудь новичок не ломанулся стремглав себе на погибель. Ведь секрет, что известен двоим, уже никакой не секрет. Такой ответ старого друга вполне устраивает.        Книги во многом – статистика, некоторые – глупые страшные выдумки, не стоящие ни единой потраченной минуты, и почти в каждой чувствуется влияние жрецов Аркея или Стендарра. Или и тех, и других. Достать что-то более специфическое и узконаправленное здесь и сейчас кажется маловероятным, однако нелюдимый исследователь из Коллегии после недолгих уговоров соглашается поделиться плодами своих трудов. Не за даром: за знания приходится заплатить, подобно честному человеку. Удивительно, но оно действительно того стоит: Бриньольф читает записки винтерхолдского мага, и думает, что, возможно, всё не так погано, как кажется на первый взгляд.        Кроме, конечно, того, что его детка второй год скитается незнамо где, страшась вернуться к семье, а он сам отшатнулся от неё, как от жуткого монстра, только увидев.        Чудак из Коллегии не верит ни в каких богов и не принимает ничью точку зрения. Его взгляд на сангвинаре вампирис – сухой взгляд ученого, что кажется здравым без излишнего драматизма и пафоса религиозных стенаний: это болезнь. Да, неизлечимая известными и доступными всякому средствами через определенный срок. Да, магического характера, да, с неприятными симптомами и существенным влиянием на рацион и жизнедеятельность больного, но без воздействия напрямую на разум, как у того же разжижения мозга. Как бы странно ни звучало, вампир вполне может контролировать себя и оставаться нормальным членом общества, если действительно всегда был таковым: жажда крови – досадное неудобство, а не разрешение свыше творить все, что взбредет в голову. Удовлетворять эту потребность, никому не причиняя вреда, вполне реально. Что, собственно, и проделывают многие скрытые вампиры, избегающие «кланов» себе подобных и спокойно живущие не только в больших городах, но и в скромных общинах.        Бриньольфа изыскания мага обнадеживают. Если бы Мавен не принялась снова изводить Гильдию требованием перекрыть кислород крупному поставщику шелка из Сиродила, – съездил бы лично с ним пообщаться.        Но Мавен упряма как сотня нетчей.        Гильдии портить отношения с этим конкретным поставщиком шелка не выгодно – его покупатели пользуются её покровительством и защитой и исправно за это платят. Однако семье Черный Вереск мешается именно он.        Бриньольф встречается с ярлом трижды, из раза в раз четко обосновывая позицию, разбивающуюся о стену скучающего безразличия. Он предлагает компромиссные варианты решений, даже хороший процент с тех денег, что отчисляют за свое благополучие клиенты поставщика, но всё тщетно.        В последнюю встречу хозяйка Рифтена неприкрыто намекает, что ворам в её городе нужен более покладистый предводитель. И что она вполне не прочь это устроить.        Бриньольф думает о том, что не может позволить ей это сейчас, когда клочок земли в Хьялмарке, случайно располагающий курганом равно древним и позабытым, принадлежит по бумагам вайтранскому юнцу-алхимику из богатой семьи, а по факту – ему, когда Гильдии не хватает совсем немногого, чтобы отдалиться на безопасное расстояние от официальных властей Рифта. Когда он сам, наконец, на верном пути, в шаге от того, чтобы отыскать ту, кого, казалось, потерял навсегда.        В голове возникает решение. Спорное. Скверное. Идущее вразрез с собственным планом.        Но единственно возможное.        Единственно верное.        Не зря за прошедший месяц Бриньольф прочитал научных трактатов больше, чем за последний десяток лет.        В следующую встречу он соглашается лично подставить того поставщика шелка, разыгрывая пред ярлом искреннее смирение, выказывая полнейшую покорность судьбе. Демонстрирует искусно раскаяние в былом упрямстве, тщательно скрываемое и потому столь натуральное, что никто бы не заподозрил обмана.        Мавен всё это более чем устраивает.        Мавен довольна.        Мавен думает, что поставила свою зарвавшуюся собачонку на место.        До Фолкрита путь в это время года не ближе, чем до Рорикстеда: все перевалы в горах Джерол закрыты и годятся разве что для самоубийц. Остается только тракт на Вайтран в обход Глотки Мира. Он вернется раньше, чем Мавен забеспокоится.        Карлия словно предчувствует, подсознательно понимает, что второй Соловей что-то своё замыслил, недоброе, и ни с кем поделиться не пожелал, да и Делвин смотрит пристальней, чем обычно, пытаясь угадать цель чрезмерной услужливости. Векс раздраженно фыркает, обещая в сердцах заказать Мавен Темному Братству. Тонилла же заранее подсчитывает убытки и, вздыхая, приходит к далеко не утешительным выводам.        Зря.        Бриньольф выезжает из города на безымянной гильдийской кобыле с фальшивым компроматом за пазухой в третьем часу лордаса, прихватив из хранилища амулет, зачарованный разбивать иллюзии, и несколько больше средств, чем требует обычная подстава, пусть и такого масштаба. Как только городские стены скрываются из вида – сворачивает на лесную тропу и правит к тем самым двемерским руинам в десяти милях к югу. На рассвете он встречает на пороге обжитой лачуги меж неказистых конструкций желтеющего металла и белого камня пожилого бретона с крохотным знаком Коллегии, приколотым не к вычурной чародейской мантии, а к простой куртке с ватным подбоем. Если бы не серебряный знак и не мерцающий камень душ, искусно врезанный в навершие посоха-клюки, маг сошел бы за простого отшельника, удалившегося на склоне лет от мирской суеты.        Старик милостиво уделяет Бриньольфу целый день, отвечая подробно и основательно на каждый вопрос, а за скромный вклад в исследования и обещание заехать по возвращении обозначает пару точек на карте. В довесок – уступает тонкий серебряный нож и зачарованные песочные часы.        Когда знаешь точно, что ищешь, искать не сложнее чем срезать кошельки у пьяниц.        Бриньольф не тешит себя напрасными надеждами: сам Найрану он в разумный срок не найдет. Однако, она, очевидно, способна найти его. Едва ли иначе они оказались бы вдвоем в той пещере: Бриньольф в такие совпадения не верит. Значит, у его детки по-прежнему есть свои, не связанные ни с Гильдией, ни с иным криминалом, глаза и уши вдоль имперских дорог.        Да только сама она к нему близко вряд ли подойдет теперь. По крайней мере, без веской причины. А, если и подойдет, то, помня ночь встречи, помня реакцию первую, тот тупой, вбитый в подкорку инстинкт, едва ли поверит хоть единому слову. И уж точно не согласится взять и вернуться к нему и к семье, жить как прежде.        Ничего, блефовать Бриньольф всегда умел: за причиной дело не станется. А что до веры… Тут уж он постарается. Она поверит ему.        Не сможет не поверить.        Найрана всегда отличалась очень типичным для вора любопытством и совсем не типичной сострадательностью. Играть на последнем гадко и подло, но ради благой цели можно и потерпеть. Если всё так, как в голове сложилось, извиниться потом хоть сто раз успеет.        Бриньольф ставит на Айверстед или Черный Брод, где в достатке не состоящих в Коллегии адептов чародейских наук, но блюдет конспирацию с того самого момента, как вновь выезжает из леса на большую дорогу: смотрит подавленно и устало, на постоялых дворах не заводит ни знакомств, ни разговоров и нарочно всё делает правой рукой. Левая, одетая круглые сутки в перчатку, безвольно свисает вдоль тела и, когда требуется сделать что-то, где нужно задействовать обе руки, Бриньольф вполне убедительно изображает с трудом подавляемую боль.        В полном паломников Айверстеде он крутится дольше, чем человек, связанный сроками и обязательствами. Приметно прислушивается, приметно присматривается, мелькает рыжей шевелюрой, чтобы точно попасться тому, с кем имеет дела Найрана, на глаза. Он, конечно, не уверен, что таковой живет именно здесь, но надеется, иначе планы придется значительно корректировать. В Черном Броде следует тому же сценарию, только не скрываясь выуживает у трактирщика кратчайший путь до горячих источников, куда и отправляется поутру. По крайней мере, так кажется и трактирщику, и постояльцам.        Метель начинается как нельзя кстати.        Ближайшая точка, отмеченная магом на карте, в паре миль от покинутой всеми Туманной заставы. Шайку Фьолы легион вычистил, но гарнизон не поставил – Империя всё ещё не выделила денег на ремонт пострадавших строений. Для Бриньольфа это только на руку.        До заставы неспешным шагом удается добраться за полночь. Под стенами форта Бриньольф слезает с кобылы и забирает из седельных сумок весь свой нехитрый скарб. Вешает на шею, пряча под рубаху, зачарованный амулет, разбивает о каменную кладку пузырек с зельем исцеления, высыпает на снег несколько медяков и, подумав, режет поводья, срывает с лошади одну из сумок, а после и остальные, да кидает туда же, в снег. Дергает седло, чтобы перекосилось, съехало набок. А после – успокаивающе хлопает животное по крупу и направляет обратно по своим же следам в Черный Брод. Обученная кобыла, выглядящая так, словно с её хозяином разделались бандиты, послушно трусит в сторону поселения. К утру добредет, а там уж следов не останется.        Бриньольф оборачивается, пытаясь сквозь непрерывно падающий снег взглядом выцепить у подножья горной гряды неприметную расселину с человеческий рост.

***

       Наутро кобыла вернулась без седока.        Найране тревожно.        Страшно.        Хочется плакать, воздух ртом глотать, задыхаясь.        А приходится молчать.        Замерев у крыльца, вслушиваться в слова стражников.        Найрана идет за Бриньольфом от безымянной деревеньки у первого перевала в горах Джерол со стороны Рифта с отставанием в два дня, потому что ей беспокойно до одури. Потому что ворон с фермы Сарети принес вести дурные.        «Тот человек снова выехал на большую дорогу, но с ним что-то не так».        И до сих пор не понять, что именно.        Найрана в смятении.        Что-то случилось с левой рукой, не ведущей, но оттого не менее важной. Что-то такое, что не исправить ни лекарскими умениями, ни зельями, ни магией, иначе Бриньольф не стал бы так долго терпеть. Он всегда говорил, что вора и чародея объединяет одно: ловкость рук. Руки должны быть в целости, чего бы то ни стоило.        Ведь руки – инструмент.        Тот инструмент, что дан от рождения, что не заменить, не купить ни за какие деньги мира.        Руки – способность себя прокормить.        Защитить.        Что, похоже, не получилось. Не вышло.        Ведь кобыла выглядит так, словно седока с неё сбили. Стащили. Срезали седельные сумки, оборвали поводья, пытаясь перепуганное животное заставить смирно стоять, но кобыла оказалась с норовом. Не далась чужакам.        Вырвалась.        Оставила седока одного на погибель среди недругов, снегов и бушующей метели.        Раненного, наверняка.        Истекающего кровью.        Найрана закусывает губу до боли и отчетливо проклинает себя.        Она виновата.        Струсила.        Не приблизилась.        Не помогла.        Не попыталась хотя бы понять, что случилось. Осмотреть в час сна. Найти ответ, как исправить то, что не берут ни зелья, ни заклинания. Оставить подсказку, раз вновь взглянуть в лицо родное, помня тот ужас, ту ярость, нет сил.        А теперь – поздно.        Навеки поздно.        И слезы горькие режут глаза. Скапливаются в уголках, готовые вот-вот пролиться.        Найрана врет откровенно и неприкрыто.        Ровно наполовину.        Ей верят, потому что смысла не верить нет. Потому что она описывает рыжего норда до боли точно, потому что горечь утраты – неподдельная. Ложь лишь в том, что они должны были встретиться здесь и вместе продолжить путь.        Стража дозволяет забрать кобылу. Одну из тех самых безымянных гильдийских кобыл – неприметную, но выносливую. Не завораживающе-элегантную, не легкую-быстроногую – самую обыкновенную. Однако на деле куда более сильную. Способную унести не одного седока. И, что самое главное – умную, обученную многим трюкам.        Умеющую запоминать путь.        По команде – показывать. Идти по своим следам, в точности повторяя последний маршрут. Это полезно, когда лошадь возвращается без седока.        Когда нужно помочь товарищу по Гильдии.        Или хотя бы забрать то, что осталось.        Найране и в страшном сне не могло привидеться, что когда-нибудь ей предстоит так искать Бриньольфа. Седлать его кобылу вместо собственной, сдерживая слезы с трудом, выслушивать трактирщика, глядящего на неё, как на сумасшедшую. В руках бывшего шахтера – кошель с россыпью серебра, но смотрит он беспокойно, хоть и не хитрит, не старается с толку сбить. Не по себе ему отправлять второго человека туда, где один уже сгинул.        Сложнее всего – не думать.        Убеждать себя, что искать она будет Бриньольфа, а не то, что от него осталось.        Нежити нечего делать под солнцем, но солнце Скайрима зимой почти не греет, почти не жжет: Найрана чувствует лишь легкую усталость к полудню и то больше от того, что не спала всю ночь, а не потому что лучи дневного светила касаются бледной кожи. В сравнении это – досадное неудобство, а не настоящее проклятие, как у родичей из Морровинда. Тех день играючи сжигает дотла.        Конечно, стоило бы поспать.        Наверняка, некуда уже спешить.        Не к кому.        Но Найрана упрямо верит. Надеется сквозь страх и горечь, что ещё не все потеряно. Что где-то там среди снегов её ждет человек, цепляющийся за жизнь, а не бездыханное тело.        Вскоре Черный Брод остается за спиной.        Растворяется в неожиданно-ожидаемом снегопаде.        Проклятье.        Как же некстати.        Снег ложиться на снег. Укрывает, заметает и без того едва заметные следы и тропы, и видимость снижается неприлично: Найрана едва ли различает хоть что-то в десяти метрах от себя. Кобыла видит и того меньше, но по-прежнему движется вперед.        Лошадь помнит дорогу.        Найдет.        Но Найране вновь хочется плакать: каждая потерянная минута может стоить Бриньольфу жизни. Если уже не стоила.        Они движутся слишком медленно.        А кобыле всё тяжелее. Снегопад оборачивается метелью, солнце скрывается за облаками, и день примеряет маску сумерек. Сугробы местами касаются стремян.        Найрана думает слезть, пойти рядом, чтобы не издеваться над животным, но тут же проваливается сначала в пушистый свежий снег, а после – ломает наст, увязает по ребра. Понимает, что лошадь идет верно – в точности по заметенной тропе. И что ей лучше не пытаться сделать «как лучше» хотя бы сейчас. Просто довериться. Помогать, а не мешать. Она вновь взбирается в седло и больше не дергается. Только время от времени похлопывает кобылу по холке, согревая магическим плащом.        Они идут не туда.        Не к горячим источникам.        Впрочем, Найрана не удивлена: она едва может представить себе, что Бриньольф там позабыл. Он ведь не охотник до алхимических ингредиентов и не ревностный почитатель Кинарет.        Найрана не мешает.        Позволяет кобыле идти, полагаясь на свою память. Согревает. Дважды устраивает привал, кормит свежим овсом и поит теплой водой, натопленной из пушистого снега.        День сменяется вечером.        Вечер – ночью.        Но это едва ли получается ощутить в непрекращающемся снегопаде. В метели то отступающей, то набрасывающейся с новой силой. Ориентироваться остается лишь по внутренним часам. По серости, что из жемчужной стала чернильной.        Ночь клонится к середине, когда кобыла замирает у главных ворот Туманной заставы – старого нордского форта. И больше – ни шагу. Ни за какие уговоры.        Найрана ссаживается.        Оглядывается.        И не понимает ничего.        Это место – пустое не только на первый взгляд. Заброшенное. Покинутое не дни и недели – месяцы назад, задолго до прихода зимы.        В сердце – тревога колкая.        Волнения изморозь.        Неверие.        Гильдийская кобыла не могла ошибиться. Не сейчас.        Или могла?        Найрана пытается взять себя в руки. Вновь оглядывается, преодолевая дрожь.        И замечает неровности.        Странное пятно, поблескивающее льдисто на каменной кладке. Непонятные возвышения и провалы у стены с подветренной стороны, словно бугры в окружении припорошенных новым снегом следов.        Пятно пахнет скверно: резким запахом жареной злокрысьей кожи, тиной, что впитывается в панцирь каждого грязекраба, и мокрыми, перемолотыми до пыли перьями. Десять к одному – ястребиными.        Найрана вздрагивает: именно этого зелья некогда не оказалось под рукой.        Оно бы позволило перечеркнуть все, что случилось.        Вернуться.        Спастись.        Пальцы подрагивают, когда она, опустившись на колени, разгребает снег. Натыкается сначала на одну, а после и на другую седельную сумку. Внутри – ничего ценного. Пусто. Только несколько медяков валяются рядом, словно выпавшие из кошеля.        Впрочем, едва ли «словно».        Внутри все холодеет.        Бездвижное сердце болит удушливо. Тянет вниз тяжестью драконьих костей.        Найрана в шаге от безмолвной истерики.        От отчаяния.        Но на снегу нет следов крови.        Нигде.        Ни пятнышка.        Она не видит, не чувствует, даже воззвав к той части себя, что теперь кровь чует издалека и свежую, свежепролитую, и застарелую, и забродившую, тухлую трупную кровь.        Тела тоже нет.        Не только здесь – нигде поблизости. Нигде во дворе. Потому что от тела бы разило кровью трупной только так.        Это обнадеживает.        Это позволяет верить, что потеряно не всё.        Найрана вновь смотрит на Туманную заставу. Та мрачной громадиной возвышается над ней. Бездвижная. Безмолвная. Черные провалы глаз-бойниц – мертвы.        Обманчиво ли?        Найрана не знает наверняка.        Возможно, внутри действительно никого и ничего. Возможно те, кто напали на Бриньольфа, сами оказались здесь случайно и, узнав, кого им удалось стащить с кобылы, забрали главу Гильдии воров с собой в расчете на выкуп. В иное убежище, до которого, не зная, как, не добраться.        А, возможно, Бриньольф не сдал себя. И его бросили здесь, обобрав до нитки. Оставив единственный шанс выжить – укрыться в старом форте и надеяться, что лошадь вернется к своему седоку.        Что хуже – слишком сложный вопрос.        Найрана осматривает внутренний двор взглядом не мага, не мертвеца, но вора, и замечает, что дверь первой башни внутренней, к которой ведет от стены хлипкий деревянный мост, словно отворяли не так давно: снег кажется приподнятым. Сбитым.        Не воспользоваться зацепкой – преступно, хоть для начала и приходиться позаботиться о кобыле.        Дверь поддается легко.        Внутри – не теплее, чем снаружи. Снега меньше лишь потому, что окна редки и узки.        И никого.        Ни живого, ни мертвого.        Только в воздухе – металлический привкус. Запах раны незакрытой, крови, пролитой не так давно.        Найрана продвигается вглубь. Все выше и выше, заглядывая в каждую комнату, все отчетливей ощущая привкус крови на языке, но не находя ничего. Ни единой капли.        Первая башня.        Вторая.        Близится рассвет.        Найрана разбита. Отчаяние душит. Давит. Ей кажется, она обманывает себя. Нет никакого привкуса крови в воздухе – есть только горечь надежды в легких.        Горечь, столь схожая с гарью потухшего костра.        С гарью, что ударяет в нос, стоит переступить порог последней башни. Как и металлический привкус, ставший явнее, яснее во сто крат.        Где-то за поворотом – отблески.        Не костра, но свечи.        Найрана почти бежит, скользя по заледенелому полу. Едва не падает, вписываясь в поворот.        И замирает.        Застывает бездвижно.        Бриньольф сидит на полу. Смотрит чуть взволнованно, но при этом – уверенно, мягко. Вовсе не как в ту ночь.        На нем – лишь рубаха. Брюки.        Вокруг – камень промерзший, заледенелый. Изморозь.        Но он не дрожит.        Словно едва ли чувствует.        Словно ему не холодно вовсе.        И пара изо рта слишком мало. Будто дыхание теплое едва-едва.        Найрана внутренне леденеет: она знает, когда бывает так. Слишком хорошо знает. Обе руки, забинтованные по локоть, сами бинты, кровью пропитавшиеся – лишнее доказательство.        Она не понимает.        Ничего не понимает.        Совсем ничего.        Настолько отчаянно, что ноги подкашиваются. Она не падает только потому, что Бриньольф успевает её подхватить.        – Я скучал, детка, – шепчет, посмеиваясь, приподымает так, словно она ничего не весит, и несет вглубь залы, к старой койке, укрытой протертыми шкурами. – Уже почти не надеялся, что ты придешь, но теперь никуда от меня не убежишь. Никуда не денешься. Не получится.        Голос – спокойный.        Радостный.        Словно он все спланировал.        Словно только её и ждал.        Впрочем, почему «словно»?        Найрана не понимает.        Смысл ускользает сквозь пальцы пеплом, когда она касается бледной скулы. Все ещё теплой для неё, но для других – едва ли не трупной.        – Зачем?.. – только и срывается с языка, и в этом вопросе – всё.        Бриньольф хмурится едва уловимо:        – Потому что мы живем один раз, детка.        Он берет её ладонь в свои руки. Оглаживает мягко, любуясь, наслаждаясь прикосновением, целует тыльную сторону, как когда-то давно.        – И я хочу прожить свою жизнь так, как сам того пожелаю, с тем, с кем пожелаю, а не с тем, на кого укажут, – Бриньольф усмехается, прижимая её поближе к себе, к груди, а сердце за костяной клетью бьётся всё медленней. Едва ли не с каждым вдохом. – Я хочу прожить свою жизнь с тобой. Столько, сколько отмерено, разделив все горести и все радости, и плевать, что скажут другие: я уже потерял тебя однажды и не хочу потерять вновь, не смогу жить, зная, что сам отпугнул тебя, испугавшись. Теперь точно не испугаюсь. Не отпугну. И ты знаешь, что я не лгу, ты не можешь мне в этом не верить.        Потому что нельзя бояться самого себя.        Потому что бояться другого такого же – глупо. Бессмысленно.        Найрана действительно верит.        Почти понимает.        Но на глазах – вновь слезы.        – Ещё не поздно, – она ловит в отблесках свечи взгляд, нежностью переполненный. – Я верю тебе. Никуда не уйду. Обещаю. Но ты все ещё можешь исцелиться: пожалуйста, скажи, что у тебя есть зелье.        Потому что у неё его нет: только пара склянок тех, что заживляют раны, не больше. А ей не нужно таких жертв.        Ей больно от того, что Бриньольф с собой делает.        Ей хочется верить, что это – блеф.        Что он не собирается взаправду жертвовать всем ради неё.        Собой жертвовать ради неё.        Жизнью собственной.        Но он собирается.        – Нет, – Бриньольф пожимает плечами беспечно и откидывается на ледяную стену. – Я разбил его внизу в ту ночь, когда заразился, – взгляд быстрый касается часов песочных, стоящих недалеко от свечи. Песка в верхней половине меньше трети. – А тебе уже ни за что не успеть в Черный Брод и обратно, да оно и не важно – зелье я всё равно не приму. Ни за что не приму. Я уже всё решил.        Найрана вздыхает, чувствуя, как чужие пальцы ослабляют ленту, как волосы собственные рассыпаются по плечам и спине густой волной.        Бриньольф расслаблен.        Спокоен.        Абсолютно спокоен.        И абсолютно уверен в себе. В своих словах. В своем решении.        Найране хочется поспорить.        Подскочить с увещеваниями отрезвляющими.        Хочется.        И очень не хочется одновременно.        В родных руках – слишком хорошо. И оставить, отпустить вновь, пусть и из благих побуждений, сил нет никаких.        А что до жизни…        Существование вампира не так скверно, как о нем говорят.        Найрана затихает, прижимается поближе, обнимает Бриньольфа и утыкается носом в сгиб шеи. Туда, где бьется едва ли яремная вена.        Вдыхает запах.        Тот самый.        Выделанной кожи, речной глади и первой осенней листвы. Пряного эля и стали.        – Даже не будешь читать мне нотации? – вопрошает Бриньольф и вновь посмеивается.        – Незачем, раз ты уже всё решил, – отзывается Найрана с притворным недовольством в тоне, чувствуя, как глава Гильдии с азартом путает пальцы в её волосах. – Потому что в упрямстве своем ты хуже любого другого норда.        – Но по-прежнему лучше любого данмера, – отмечает Бриньольф не без улыбки и касается губами кончика заостренного уха. – Неужели ты по мне совсем не соскучилась, детка?        Вопрос – провокация.        Слишком откровенная.        Слишком жесткая.        Жестокая даже.        Найрана приподымается. Смотрит возмущенно, не наигранно совершенно.        – А сам-то как думаешь? – шепчет жарко, а после – впивается поцелуем в чужие губы. Едва не плавится от нежности, ощущая столь желанный ответ.