Нордская кровь

      Мавен нравится титул ярла.       Трон ей к лицу.       Как и власть.       Наконец-то – явная. Не только фактическая, но и формальная. Никаких препятствий, никаких лишних людей и надуманных сложностей на пути.       В её руках – всё.       Под её пятой – целый холд, и стражников больше нет нужды подкупать, тратясь напрасно, опускаясь ниже собственного достоинства: теперь стража служит лишь ей, без малого пресмыкаясь, повинуется беспрекословно, ведь только от неё зависит благополучие каждого. Целиком и полностью. Абсолютно всё зависит от её желаний, от её прихотей. От того, насколько быстро и верно эти прихоти и желания исполняются, насколько усердно работает каждый из её слуг от последней горничной до управителя крепости, от стражника-новичка до тертого члена Гильдии.       Теперь Мавен – полноправная хозяйка Рифта.       Наконец-то.       Она это заслужила.       Она этого достойна.       Она может наслаждаться плодами своих трудов.       И никто не посмеет ей перечить.       Никто.       Уж точно не Бриньольф. Не этот наглый оборванец. Не этот брехливый пес, которого Мавен помнит ещё беззубым щенком, побирающимся в трущобах. Удивительно, как ему вообще удалось сместить Мерсера.       Хитер лис, но глуп.       Преступно-глуп.       Несговорчив.       Впрочем, и до дурной головы начало доходить истинное положение дел. И то, сколь шатко суденышко «главы» канализационных крыс, и то, как легко можно расстаться не только с должностью средней паршивости, но и с жизнью.       Слово Мавен теперь – закон, и в этом законе для Гильдии уготовано совершенно особое место.       Такое сокровище нельзя упускать из рук.       Мавен спит в покоях ярла, на кровати, достойной ярла, и снится ей золото и серебро. Это ведь так просто – подмять под себя всё. Начать с меда, перейти на свечи, вино, на бочки, прикупить пару шахт, перекрыть все поставки, кроме тех, что пойдут непосредственно через Рифт, и двинуться дальше. Грядущее, несомненно, желанное. Деяния, что не воспоют в легендах: нордам по нраву подвиги, а не власть.       Однако Мавен не только норд, но и Черный Вереск, и Черный Вереск куда больше, чем норд: кровь в её жилах не горячат пустые идеалы.       Жаль, того же не сказать о крови в жилах её детей.       Каждый – разочарование. Бесполезная пешка, лишенная либо амбиций, либо ума. Пустая трата времени и сил.       Каждый – в отца.       Мавен никогда не признается в этом, не произнесет вслух: о почившем вспоминать в её присутствии – дурной тон на грани смертельно-опасной неосмотрительности, а дети носят имя её рода, дети принадлежат ей, как и все в Рифте, и каждому она найдет достойное применение. Рано или поздно. В конце концов, она собирается прожить ещё очень долгую жизнь: хватит, чтобы воспитать достойную смену из Хемминга или Ингун.       Или дождаться внуков и взяться за них с первых дней.       Пусть бы и разбавленная кровь.       Дурная.       В лучшем случае – ещё больше нордская, чтоб её: через поколение едва ли хоть что-то останется от Черных Вересков. Однако игра стоит свеч. Вылепить идеального приемника из глины детского разума вопреки наследственности – план куда более надежный, чем оказаться на сносях в возрасте, когда понести дитя – жестокая шутка богов, в милость которых Мавен едва ли верит.       Мавен верит только в себя.       Ценит – себя.       Да и любит тоже.       Ей до сих пор снятся склизкие руки утопленника, нашедшего последнее пристанище на дне озера Хонрик. Бессовестно-рыжая борода в иле. Он не знал её маленькой тайны, не мог даже предположить, ослепленный своей нордской гордостью на грани гордыни, что частый румянец невесты-жены – не смущения след, не плотского желания жар. Он любил её, а она любила его деньги и связи.       И всё же помнила те руки теплыми. Горячими от страсти.       Снились они ледяными.       Мертвенными.       Как сейчас.       И касания не жадные вопреки привычке – брезгливые. Едва ощутимые. Ни смрада затхлой воды, ни гадливо-липких следов, почти реальных: пальцы мертвеца отчего-то не разбухшие перезрелые сливы.       Сложно сказать, в какой момент Мавен понимает, что это – не сон.       Первый порыв – подскочить, сорваться с постели, завизжать истошно, призывая стражу, а после – снять головы с плеч незваному гостю и заодно тому недоноску, что заверил её в безопасности этих покоев.       Да только всё это – глупо.       Бессмысленно.       Слишком велик риск не успеть не то что закричать – подскочить. Всё же Мавен давно не молода, не осталось в ней ни легкости, ни ловкости, и даже природная гибкость стала с годами подводить. Что уж говорить о силе – сила для тех, кто по крови Черный Вереск, никогда не заключалась в физическом превосходстве.       Дыхание, напряжённо замершее на миг, вновь выравнивается.       Как будто спит.       Все ещё спит.       Мавен уверена: кем бы ни был её ночной гость, он ничего не заподозрил. Убрал руки от её груди, увлекая за собой тяжесть магического оберега, но ни через секунду, ни через минуту не попытался перерезать горло.       Не убийца.       Вор.       Грязная канализационная крыса, хоть и едва ли гильдийская. Скорее, одиночка, не понимающий, что к чему.       Тихий разве что невероятно.       Как будто не двигается.       Не дышит.       Все ещё стоит над ней, сверлит сквозь смеженные веки белесым взглядом давно утонувшего мужа.       И руки ледяные, как у мертвеца.       Мавен не замечает, что за размышлениями частота дыхания вновь срывается, а в следующую секунду раздается голос, и её охватывает настоящая злость.       – Довольно притворяться, Мавен, – Бриньольфа невозможно не узнать: снова этот бесстыдный, наглый тон, вспарывающий ночную тишину не хуже ржавого ножа. Снова бархат и мёд, напоминающий пронзительно тот, другой, навек умолкший. – Нам нужно обсудить пару вопросов, не думаю, что это займет много времени.       Зарвался, щенок.       А ведь в последнюю встречу казалось, наконец-то научился манерам.       Если раньше Мавен терпела, то теперь терпение кончилось. Лопнуло разбухшей кожей утопленника. Она выслушает Бриньольфа, несомненно, но только для того, чтобы после лишить его головы или, что ещё лучше, вывезти полюбоваться красотами озера Хонрик с обратной стороны зеркальной глади вод.       – Да что ты себе позволяешь?! Ты... – стоит зрению обрести четкость, сфокусироваться на чужом лице, как слова застревают в горле.       Первое, что Мавен осознает с пугающей ясностью: она не помнит, какого цвета у Бриньольфа глаза.       Не вспомнит, даже если постарается.       Глаза и не были важны никогда. Он – всегда рыжий. Яркий. Огненный. Непокорный, обманчиво-уступчивый, и рыжий-рыжий-рыжий до боли. Что ребенок, выпрашивающий милостыню у рыночной площади, что нескладный подросток, поднятый на смех городской стражей, что молодой мужчина, растворяющийся в тенях. Время шло, Бриньольф рос и креп, взрослел, набирался хитрости и наглости, но всегда оставался неизменно-рыжим. Самым рыжим. Отвратительно-рыжим.       А глаза и не были важны никогда.       То ли зеленые, как у Ойстейна, владевшего «Пчелой и жалом» до пары аргониан, то ли серые, как у Лейва, оставившего пост начальника тюрьмы после бегства Лайлы, то ли льдисто-голубые, почти прозрачные, совсем как у…       Мавен не знала, кем была мать Бриньольфа, не интересовалась никогда (наверняка – безродной шлюхой из Крысиной Норы или очередной девкой из почитательниц Дибеллы, что по сути одно и то же), однако предполагала, кем мог быть отец.       Слишком уж рыжий.       Высокий.       Мощный.       Голос – бархат и мёд.       Нордская кровь бурлит, кипит, переливается через край, и глаза действительно не важны – сходство надуманное-явное и без них отчетливо чрезмерно. До Бриньольфа в Рифтене был лишь один настолько же рыжий настолько же норд.       Мавен не думает о других возможностях.       Не вспоминает что город – порт.       Для неё всё ясно с того самого дня, когда впервые заприметила в толпе отблеск лесного пожара, разглядела эти рыжие до омерзения вихры. Вздрогнула, словно не ветер коснулся кожи, а ухмыляющийся мертвец дотянулся-таки со дна озера Хонрик.       Приобнял нежно.       Рассмеялся на ухо скрипом дверных петель и карканьем воронья. Наивной детской песенкой, не достойной даже изъеденного временем медяка.       Само понимание – запоздалое.       Едва ли уместное.       Мавен не помнит, какого цвета глаза у Бриньольфа. Не вспомнит, даже если постарается. Ей ведь незачем помнить, незачем знать: не её полета птица, так – пыль под ногами, приметная разве что для вора излишне.       А глаза то ли зеленые, то ли серые, то ли голубые. Льдистые. Синие едва ли.       Вряд ли карие или желтые.       Но обычные.       Абсолютно нормальные, пусть и бесстыжие.       Человеческие.       Не такие.       – Я? Что – я? – переспрашивает наигранно-простодушно Бриньольф, а во взгляде его хмельным багрянцем плещется нордская кровь.       Мерцает.       Переливается.       Светится не лучиной – далекими звездами. Огнями Обливиона.       Мавен не задает глупых вопросов. Не отвечает на провокацию. Молчит, вглядываясь, оценивая ситуацию и раз за разом приходя к одному и тому же выводу, равно очевидному, бессмысленному и бесполезному.       Бриньольфа не стоит злить.       Не теперь.       Зарвавшийся щенок, чтящий против всякой логики Восьмерых и Талоса, обратился чудовищем. Взаправду живым мертвецом. И его это не беспокоит. Напротив словно бы – веселит.       Гильдия не марается убийствами.       Глава Гильдии не убьет.       Не убьет же?       Мавен не сразу замечает фигуру, застывшую у выхода на балкон. Скромно-тонкую, обманчиво-безобидную. Не узнает поначалу, не верит, но этой ночью мертвецы стягиваются на удушающий аромат топлых снов.       Одиноко, небось, там, на дне озера Хонрик.       Девку стоило удавить – лично.       Утопить – лично.       – А ты гляди ж, живая… – выдыхает Мавен, хотя понимает – мертвая.       Такая же мертвая, как и Бриньольф, но куда живее, чем будет она сама, если выдаст хоть полунамеком, что ей известно о крушении «Ветров Кин».       Мавен чувствует себя хищной рыбой, увязшей в сетях.       Ей к лицу титул ярла, публичная власть. Под её пятой – целый холд, и стража пресмыкается заискивающе, готовая разорвать любого, на кого укажет унизанный бесценными безделушками перст. Она всесильна в своем городе, в своей земле.       Бессильна – в собственной спальне.       Никто не поможет.       Даже крика никто не услышит.       А, если и услышит – не добежит. Не успеет.       – Живая, – не без иронии подтверждает очевидную ложь мертвая данмерская девица. – Разочарованы?       До боли.       Маленькая везучая дрянь. Нерия, Нерейя, Нерайя… Не важно. Братство устранило бы без лишнего шума, без непредвиденных последствий, взяв непомерно в том числе за молчание, но она того не стоила. Она всего-то делала рыжего ублюдка счастливым.       «Ветра Кин» погубил груз.       Лучший шейн, что не должен был оказаться в Скайриме. Данмерская девка – так, приятное дополнение. Мавен почти не следила, чтобы она отправились с грузом одним кораблем, почти не желала узреть печать опустошающей скорби на лице наглого рыжего оборванца.       Почти.       Отец был прав: любое дело всегда следует доводить до конца. Лично.       – Так-так… – тянет Бриньольф, и мерцающая кровь его взгляда, вопреки игривому тону, стынет льдом. – Любопытно. Впрочем, времени у нас с излишком.       Никто не поможет.       Никто не услышит.       Никто не придет.       – Что тебе нужно? – выплевывает Мавен презрительно, силясь сохранить крохи собственного достоинства.       В чужой улыбке ей видятся клыки, ночь дышит могильным холодом.       Огни Обливиона – две пары кровавых звезд.       – Ничего особенного, – заверяет Бриньольф все с тем же показным добродушием. – Для начала обсудим последний год, условия нашего сотрудничества.       Волосы на затылке встают дыбом.       Мавен почти слышит капли, разбивающиеся о каменный пол, стук натужный размякших костей, хлюпанье разъеденной рыбами плоти. Почти чувствует трупный запах прогнившей воды и ила. То дело она довела до конца лично. Он всё ещё ждет её там, на дне озера Хонрик.       Бриньольф едва ли не выведал о судьбе «Ветров Кин».       – Вы не убьёте меня! – выкрикивает Мавен сдавленно, задыхаясь, словно вода уже плещется в легких. – Не посмеете.       Данмерская девка прикладывает ладонь ко рту, ахает в наигранном изумлении, а рыжий ублюдок качает головой, натягивая маску оскорбленной добродетели.       – Как можно, Мавен? – спрашивает лживо-искренне, если бы не вымерзший взгляд мертвеца, если бы не усыпанный аметистами амулет, что покоился прежде на груди самой Мавен, охраняя волю и разум. – Мы же воры, а не убийцы.