Наруто стал Ассасином.

Прибыв в Константинополь, Наруто и Эцио словно почувствовали ту напряжённость, что висела в воздухе, как туман. Улицы города, столь живые и шумные, теперь казались им чужими, как будто сами стены шептали о грядущей опасности. Когда же они направились в лавку Николо Поло, им навстречу раздался гулкий крик одного из глашатых, пронизанный злорадным торжеством. – Граждане Империи и наши заморские гости, внимайте! По приказу янычаров новые ограничения наложены на въезд и выезд из города! Слова глашатого впивались в сознание, и сердца их наполнились тягучим чувством беспокойства. В голове Наруто промелькнула сцена из прошлого, когда они, будучи в Венеции, столкнулись с подобными препятствиями. И тогда, как и теперь, перед ними стояла преграда, безжалостная, холодная, неумолимая. И лишь Катерина Сфорца помогла им пройти путь сквозь невидимые сети Венеции, когда казалось, что все двери заперты. – Знайте также, что награда в десять тысяч акте будет пожалована любому, кто выдаст место, где скрываются ассасины, Наруто Узумаки и Эцио Аудиторе! – продолжал глашатый, его голос отражался в их сердцах глухим эхом, как предвестие беды. - Эцио, хмурясь, тихо проговорил: – Наставник… Похоже, что вас тоже узнали, несмотря на то, что вы обычно менее заметны и скрытны. – Да, – коротко отозвался Наруто, и в его голосе проскользнула усталость прожитых лет. – Нужно срочно встретиться с Юсуфом и узнать, что произошло за тот период, пока нас не было здесь. Хотя... встреча с Ахметом в Каппадокии не выходит из головы. Не исключено, что именно он причастен к убийству наших братьев... Тяжёлой поступью они направились в зал гильдии братства, и каждое их движение казалось пропитанным горечью и предчувствием беды. Когда они вошли в орден, перед ними предстала ужасная картина: тела их братьев лежали неподвижно, а рядом лежал и их друг Юсуф, распростёртый на каменном полу, как будто усталый путник, которому наконец позволили отдохнуть. – Ты заслужил покой, брат наш. Покойся с миром, – прошептал Наруто, закрывая глаза товарищу, будто этим движением хотел вернуть ему то, что он потерял — мир и тишину. - Когда же он поднялся и повернулся к оставшимся, его лицо выражало гнев и боль, но голос был твёрдым, как сталь, когда он обратился к ним: – Братья... Сёстры... Весь город обрушился на нас, а убийца Юсуфа сидит в арсенале и смеётся над нами! Так покажем ему, что бывает с теми, кто бросает вызов ассасинам! Слова его были полны отчаянного благородства, той суровой правды, что затрагивает самую душу, и братья и сёстры ощутили, что эта боль, этот гнев, эта решимость — всё это было их общим, неотделимым от их судьбы, от их пути. Наруто поднял боевой дух молодых ассасинов, словно огонь раздул в их сердцах. И вот, вместе с Эцио они направились в лавку Софии, в надежде найти её там, но место пустовало, как и их души в этот миг. Невыразимый холод пронизывал их сердца, и чёрное предчувствие повисло над ними. Ассасины, словно тени, стали прочёсывать город, как охотники в ночи, но Софии нигде не было. Всё казалось бесполезным, словно песок, утекающий сквозь пальцы. Но вдруг — нашли Ахмета. Он прятался недалеко, будто змея, затаившаяся в траве. Эцио, как дикий зверь, в один миг набросился на него, вся его натура, все его эмоции взорвались в тот момент, и его клинок оказался у самого горла Ахмета. — Где она?! — воскликнул Эцио, глаза его пылали безумным огнём. Ахмет лишь усмехнулся, его лицо было спокойным, даже надменным. — Ха, какой гнев... — пробормотал он, словно насмехаясь над тем, кто оказался в отчаянии. — Где она?! — снова спросил Эцио, и голос его задрожал от ярости, в нём чувствовалась та отчаянная боль, которую способен испытать лишь человек, потерявший всё. — Ты собираешься диктовать мне условия? — Ахмет откинул голову назад, смело глядя в глаза своему палачу. — Так убей меня, и дело с концом! — Если надо будет, убьём, — тихо, но с твёрдостью сказал Наруто, словно подписывая приговор. Ахмет чуть помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, чего никто не смог бы понять. — Мне жаль, что всё так закончилось, и те, кто могли бы стать друзьями, сейчас спорят из-за каких-то ключей. Мы сражаемся за одну идею, Эцио, господин Наруто. Только разными методами, и вы, видимо, ещё не поняли этого, особенно ты, Эцио. Мир. Стабильность. Мир, где люди живут без страха… — Я понимаю, к чему ты клонишь, Ахмет, — ответил Наруто, и его голос звучал как эхо прошлого, словно в нём отражались все те события, что он пережил. — Ведь я как-то поднял эту тему, когда был в Иерусалиме. И наш товарищ спросил: «Чего на самом деле хотят тамплиеры и простые жители?» Я не тамплиер, но вашу мысль о порядке, о равноправии — не работает. Ведь если есть правитель, который думает только о себе, то о равноправии не может быть и речи. — Да, люди жаждут истины, но при этом не хотят видеть её в упор. И как же бороться с таким невежеством? — Ахмет смотрел на них, и в его взгляде не было ни гнева, ни отчаяния, только непоколебимая вера в свою правоту. — Свобода не лишена проблем, — сказал Эцио тихо, но в его голосе звучала решимость. — Но она бесценна. — Конечно, конечно… — Ахмет кивнул, но в его улыбке читалась горечь и что-то похожее на насмешку. — А когда всё развалится, и цивилизация погибнет, вы, ассасины, возвратитесь над её обломками и заявите: «Мы не забыли своё Кредо». Я открою библиотеку и найду Великий Храм. И я использую его силу, чтобы разрушить всё то, что мешает объединению человечества. — Не в этой жизни, Ахмет, — ответил Наруто холодно, как будто уже вынес ему приговор. Ахмет на мгновение замолчал, и в его взгляде мелькнула странная смесь сожаления и презрения. — Принесите печати в башню Галата, когда решитесь, — сказал он. — Сделайте это, и я отпущу Софию. — Решил с нами торговаться? — Эцио выдавил это сквозь зубы, едва сдерживая свою ярость. — Её жизнь зависит от вас, — спокойно ответил Ахмет. — Скоро здесь будет армия моего брата, Эцио. И тогда всё переменится. С этими словами он повернулся и ушёл, оставив их наедине с неизбежностью и тем грузом, что лег на их плечи, как каменный крест, предвещающий их судьбу. Как только Ахмет скрылся вдали, к Наруто и Эцио подошёл юный Сулейман, тихий, как тень. Было заметно, что он слышал весь разговор своего дяди с ассасинами. В его глазах горела смесь беспокойства и какого-то глубокого, почти мучительного осмысления того, что он только что узнал. — Давно ты здесь? — тихо спросил Наруто, внимательно глядя на молодого юношу, словно пытался проникнуть в его душу. — Достаточно, — ответил Сулейман, опустив взгляд. — Я следил за Ахметом с его возвращения, но не ожидал от него… такого. — И что же ты думаешь обо всём этом? — продолжал Наруто, не отводя взгляда. — Он честный человек. Но эти тамплиерские бредни… они опасны. Это противно здравому смыслу, — произнёс Сулейман, и в его словах звучало нечто большее, чем просто рассуждение, словно он сам пытался убедить себя в этом. — Мир — как полотно из множества цветов и рисунков. Мудрый правитель не станет расплетать его. — Он боится, что различия породят хаос, — задумчиво произнёс Наруто, словно размышляя о том, как долго Ахмет шёл к своей идее порядка и власти. — Именно поэтому мы создаём законы, которые применяются ко всем в равной мере, — добавил Сулейман, но в его голосе чувствовалось сомнение, будто он ещё не был готов принять это окончательно. Но их разговор прервал приближающийся шум. К ним бежал один из янычаров, сверкая клинком, словно тот, кто потерял всякое представление о страхе или здравом смысле. — Стойте, воины! Эти люди не враги! — громко воскликнул Сулейман, поднимая руку, словно хотел остановить саму неизбежность. Янчар замер, но не без колебаний. На мгновение повисла тишина, напряжённая и жгучая, словно воздух перед грозой. Наруто внимательно посмотрел на юного принца, и в его взгляде отразилось нечто похожее на грустную усмешку. — Как бы я хотел иметь такого сына, как ты, — тихо проговорил он, и в его словах было больше, чем просто похвала. Это был крик души, желание, которое не суждено было исполниться. Эцио лишь кивнул в знак согласия, его лицо осталось непроницаемым, но глаза выдавали внутренний отклик, словно он видел в Сулеймане нечто знакомое, почти родное. — Но вы же ещё живы, друзья мои, — отозвался Сулейман, и в его голосе проскользнула боль. — Наруто, Эцио, прошу вас, не убивайте моего дядю. — Говоришь, не убивать... А Селим? Его бы убил? — внезапно спросил Эцио, и в его словах не было ни осуждения, ни злости, лишь суровая правдивость. — Да, — коротко ответил Сулейман, его голос прозвучал почти безжизненно, как холодный камень, падающий в бездну. Наруто задумался, и на его лице появилась тень, как будто он сражался с самим собой. — В таком случае, я предлагаю поступить иначе, — наконец произнёс он, голос его был твёрд и решителен. — Я и Эцио отвлечём Ахмета, вытащим его на себя. Но сначала нам нужно освободить девушку, которую он взял в заложники и удерживает. Пока мы будем сражаться, ты должен привести своего отца, которого твой дед назначил султаном, и прийти на помощь. Тогда Ахмет будет спасён. Сулейман замер, глядя на Наруто, словно видел перед собой не человека, а таинственный образ, несущий истину. — И лучшее, что может его спасти, — это тюрьма, — закончил Наруто, и в этих словах было что-то неумолимое, что-то неизбежное, как сама судьба. Сулейман кивнул, и его фигура вскоре растворилась в толпе, оставляя Наруто и Эцио наедине с собственными мыслями. Путь, который предстояло пройти, казался одновременно и коротким, и бесконечно долгим — в этом странном, тревожном ожидании, когда каждый шаг словно приближал к чему-то неизбежному. Они поспешили к лавке Николо Поло, что теперь называлась лавкой Софии Сартор, но не было времени думать о переменах и воспоминаниях, связанных с этим местом. Собрав все памятные диски, словно фрагменты какой-то древней головоломки, Наруто и Эцио двинулись к башне Галата. В воздухе витало предчувствие, что каждый их шаг был началом новой главы, и что ответы, которых они так долго искали, могут быть страшнее самих вопросов. Пока они шли, Эцио вдруг нарушил тишину, словно не выдержав напряжения, срывавшегося в воздухе. — Наставник, — начал он, и в его голосе чувствовалась неуверенность, как у человека, оказавшегося перед неразрешимой загадкой. — Ахмет говорил о Великом Храме. О каком Храме он говорил? Наруто чуть замедлил шаг, словно погружаясь в глубины воспоминаний, которыми был так долго окутан. В его глазах мелькнуло что-то, что сразу же ускользнуло, словно таинственный призрак прошлого. — В конце двенадцатого века, а если быть точнее, в 1191 году, — тихо начал он, и в его словах чувствовалось эхо давно минувших лет, словно они несли в себе шёпот целой эпохи, — Альтаир, вместе с двумя другими — Маликом и его братом Кадаром — отправились в Храм Соломона. Их целью был артефакт, сокрытый в недрах этого древнего места, нечто, что могло изменить судьбу всего мира. Я, наверное, уже рассказывал об этом, когда мы были на вилле Марио. Эцио молча кивнул, но в его взгляде было напряжение, словно он пытался связать в единое целое эти обрывки прошлого и настоящего. — Тогда нужный артефакт был найден, — продолжил Наруто, и в его голосе прозвучала странная, тяжёлая нотка, словно он сам не до конца верил своим словам. — Но он был надёжно спрятан в Масьяфе, где он должен оставаться, пока его истинная судьба не откроется. Эцио на мгновение замер, словно столкнувшись с невыносимым осознанием чего-то великого и страшного. — Нам нужно снова туда отправиться, но сперва... сперва нужно спасти Софию, — тихо закончил Наруто, и в его словах прозвучало нечто большее, чем просто решимость, будто за этим скрывалось какое-то глубокое, личное обещание. Они продолжили путь, но что-то изменилось. В тишине, среди звуков шагов и далёких криков, казалось, что сама история наблюдала за ними, ожидая своего финала. Придя в небольшой храм, Наруто и Эцио столкнулись с юными ассасинами, которые, как по негласному ритуалу, поприветствовали их, словно обращаясь не просто к учителям, но к воплощению самого духа Ордена. — Сейчас, быть может, нам следовало бы почтить память павших… — тихо, с горечью произнёс Наруто, его глаза, казалось, углубились в собственные тени. — Но враги не оставляют нам этой возможности, не дают времени на слёзы и скорбь. Он обратился к молодым ассасинам, сдержанно и торжественно, будто передавал им не просто слова, а огонь, который должен был гореть в их сердцах. — Юсуф говорил о тебе, ассасин, — начал он, обращаясь к одному из юношей. — И его слова не могут быть ложью. Сумеешь ли ты, имеешь ли в себе силу и мужество, чтобы вести этих людей за собой? Чтобы хранить традиции и принципы нашего Ордена, как это завещал Юсуф? — Это будет честью для меня, — ответил молодой ассасин, его голос дрожал, но в нём было что-то непреклонное. — Верно, — коротко кивнул Наруто, словно признавая в юноше нечто большее, чем просто ученика. — Мы рады этому. Он посмотрел на собравшихся. — Враг уже близко, — добавил он. — Займите позиции вокруг башни и ждите наших команд. Молодые ассасины, словно тени, растворились среди колонн и каменных стен, занимая свои места. Они были подобны молчаливым призракам, готовым встретить врага, но в каждом движении чувствовалась неуверенность, свойственная тем, кто ещё не успел столкнуться с истинным ужасом битвы. Наруто и Эцио ждали Ахмета — предводителя тамплиеров, фигуры, словно созданной из мрака и лицемерия. Но пришёл он, как и обещал, вызывая недоумение в сердцах тех, кто давно не верил в искренность врага. — Где она? — резко спросил Эцио, и в его голосе прозвучала не просьба, а угроза. Ахмет лишь усмехнулся, без капли страха или смущения. — Я восхищаюсь вами, Эцио, Наруто, — протянул он с ложной нежностью в голосе. — Хоть вы и слишком кровожадны для моего вкуса. — Вот как? — холодно ответил Наруто, его глаза блеснули ледяным светом. — Странно слышать это от человека, который отдал приказ убить собственного племянника. — Его должны были похитить, а не убить, — возразил Ахмет, и в его голосе впервые прозвучала нотка оправдания. — Ах, да, — ядовито усмехнулся Эцио. — Его похищают византийцы, а потом его доблестный дядя, герой нашего времени, врывается и спасает его, возвышаясь над всеми? — Что-то вроде того, — равнодушно ответил Ахмет, словно обсуждал какую-то бытовую мелочь, в которой не было ни судьбы, ни крови, ни страданий. Между ними повисла тишина, наполненная тяжестью неизбежного — тишина перед бурей, в которой каждый из них знал, что ответы уже не имеют значения, что впереди только холодная сталь и безжалостная судьба. В этот момент Наруто, обострив своё зрение, обретённое через годы тренировок, словно провидец, разглядел силуэт Софии. Ахмет думал, что сможет обмануть их, но истина открылась для Наруто с бесстрастной ясностью. — Думаешь, сможешь одурачить нас, Ахмет? — холодно произнёс он, и в его голосе сквозило что-то ледяное, непоколебимое. — Эцио, София висит на дереве. Быстро к ней! А ты, Ахмет, за свой обман… — Наруто на мгновение замолчал, словно вкушая собственные слова, словно проклиная самого предателя. — Памятные диски тебе не достанутся. Мы, ассасины, — не тамплиеры. У нас своя дорога, свои принципы. Не дав Ахмету и мгновения на ответ, Наруто устремился к женщине, висевшей на высоте, с решимостью, словно движимый чем-то, что не поддавалось объяснению. Это была не просто спешка — это был отчаянный порыв спасти ту, которая стала невольной жертвой чужого безумия. Наруто, добравшись до неё, разорвал путы, и вот — София была свободна, но ещё не спасена. Он помог ей спуститься на землю, ощущая, как её дрожащие пальцы цеплялись за его руки, словно боясь вновь потерять опору. Тем временем Эцио, словно тень, достиг Софии. Его движения были быстры, но не лишены той странной, почти сверхъестественной грации, которая отличала всех истинных ассасинов. Он разрезал верёвки, и София, едва ступив на землю, взглянула на него широко раскрытыми глазами. — Ты ранена? — произнёс Эцио, и в его голосе прозвучала тревога, совсем не свойственная тому, кто привык не показывать слабость. — Нет, нет… Но удивлена, — призналась она, и её слова прозвучали как тихий шёпот, как дыхание, пронесённое ветром. — Мы не хотели впутывать тебя в эту войну, — тяжело вздохнул Эцио. — Прости нас за это. — Ты и твой учитель… — София мягко улыбнулась, и в её глазах вдруг засветилось что-то тёплое, почти нежное. — Вы оба не можете отвечать за поступки других. Я понимаю это. — Скоро всё закончится, — произнёс Эцио, и его слова были не столько обещанием, сколько попыткой убедить самого себя. — Но сначала нужно дождаться наставника. — Я не понимаю, что происходит, Эцио, — тихо, почти умоляюще, проговорила она, и в её голосе сквозила неуверенность, свойственная тем, кто внезапно оказался в центре чужой игры. — Кто все эти люди? Вопрос повис в воздухе, и на мгновение показалось, что даже ветер затих, будто сам мир ждал ответа. Но ответа не было — только тишина, та самая тишина, которая предшествует грому. Но вдруг воздух прорезали резкие выстрелы — словно эхо, вырвавшееся из прошлого, откуда-то из глубин боли и страданий. Эцио вместе с Софией, почувствовав, что ситуация становится всё более угрожающей, пустились в бегство. Укрылись на повозке, лошади сорвались с места, понесли их прочь от города, словно ветер, стремящийся убежать от собственного вопля. Но за ними уже мчались всадники Ахмета, безжалостные и решительные, как хищники, ощутившие запах добычи. Наруто, увидев эту стремительную погоню, не медлил ни мгновения. Найдя свободную лошадь, он тоже бросился вслед, сжимая поводья так, будто в его руках было нечто большее, чем просто кусок кожи и металла. Между тем, стражники Ахмета, гонимые безумным желанием поймать беглецов, начали таранить повозку, которой правил Эцио, не заботясь о том, что их собственные повозки были наполнены смертельным порохом. Ахмет, казалось, не испытывал ни страха, ни сомнений — словно всё происходящее было лишь очередной сценой в бесконечном спектакле безумия. — Если так будет продолжаться, мы доберёмся до войск, что разбиты неподалёку! — воскликнул Эцио, стараясь перекричать вой ветра и грохот копыт. И тут, когда пыль взметнулась столбом, Эцио догнал Ахмета. С отчаянным порывом он набросился на него, и они вместе полетели вниз, словно две падающие звезды, несущиеся в бесконечную пропасть. В этом падении времени не существовало; только холодное касание стали, бледный свет луны, и попытка пронзить друг друга клинками — словно в этом жесте заключалась сама суть их жизней, их судеб. Но когда до земли оставалось всего ничего, когда казалось, что вот-вот обломится последняя нить их существования, вмешался Наруто. Словно ангел-хранитель, явившийся из ниоткуда, он схватил их обоих, смягчил их падение, словно в его руках было что-то большее, чем просто сила. Было что-то трагическое и величественное в этом движении, как будто он пытался спасти не только их, но и весь этот проклятый мир. Ахмет, ошеломлённый и обессиленный, попытался встать, словно не понимая, что его собственная жизнь была спасена тем, кого он считал своим врагом. — И что же теперь, ассасины? Каков ваш итог? — в голосе Ахмета прозвучала насмешка, но где-то в глубине мелькнула тревога, страх перед тем, что вот-вот должно было случиться. — Мне и самому интересно, — задумчиво проговорил Эцио, словно обращаясь к своему внутреннему голосу, к тем теням, которые всегда сопровождали его в этом безумном мире. — Я тоже хотел бы узнать, к чему это приведёт, — добавил Наруто, слегка прищурившись. — Но, возможно, ответ у того, кто уже прибыл к нам. — И он указал на фигуру, вырисовывающуюся вдалеке, на приближающегося султана. Ахмет сдавленно ахнул, заметив приближающегося Селима. В глазах его застыло что-то, похожее на ужас, на то отчаяние, которое испытывает человек, внезапно осознавший, что всё, к чему он стремился, рушится, превращается в пыль. — Солдаты! — закричал Ахмет, будто хватаясь за последнюю соломинку надежды. — Селим не ваш господин! Вы служите султану! Только султану! Где он? Где наш истинный правитель? — Он перед тобой, брат, — спокойно, но жестоко ответил Селим, подойдя ближе. — Отец сделал свой выбор. — Его голос был холодным, как лёд, и в этом голосе не было ни капли сомнения, ни малейшей тени жалости. Селим протянул руку и взял Ахмета за голову, как бы проявляя братскую ласку, но эта ласка обернулась цепью, железной хваткой, которая не знала пощады. — Селим, нет! Прошу тебя, нет! — взмолился Ахмет, и в этом крике слышалась вся боль человека, который понял, что его судьба уже решена, что путь к спасению отрезан. Но Селим, не дрогнув, без малейшего промедления, сбросил брата со скалы, словно избавляясь от ненужной игрушки, как от мелкой детали, которая уже не вписывалась в его картину мира. В этот миг над ущельем повисла тишина — глухая, зловещая, полная ужаса. Селим, убивший своего брата, повернулся к ассасинам, и в его глазах теперь светилось нечто тёмное, словно сама тьма заглянула в эти глаза и нашла в них отражение. — Так это вы, ассасины, Наруто Узумаки и Эцио Аудиторе? — голос Селима прорезал тишину, как нож сквозь плоть. — Я Селим, отец Сулеймана. Он много говорил о вас двоих. — Он славный юноша, мудрый не по годам, — ответил Наруто, склоняя голову в знак уважения. В его глазах сверкнуло нечто, что могло бы быть смесью гордости и понимания неизбежности этой встречи. — Если бы не его просьбы за вас, я бы не колебался и приказал убить вас на месте. Уезжайте отсюда и не возвращайтесь, — холодно бросил Селим, словно вынося приговор. Но в эту секунду Эцио, движимый гневом и обидой, шагнул вперёд, готовый броситься на нового султана, словно отчаянный волк, загнанный в угол. Наруто, как тень, мгновенно оказался рядом и схватил его за плечо, сдерживая. — Держи себя в руках, Эцио, не поддавайся на провокации, — мягко, но твёрдо прошептал он, удерживая ученика от рокового шага. — Простите моего ученика, Селим. Порыв его — не более чем порыв сердца, которое не знает покоя. — Всё в порядке, сэр Наруто. Я не в обиде, — ответил Селим с ледяной усмешкой, будто в его словах таилось нечто большее, что так и оставалось невыраженным. Затем, подняв поводья, он развернулся и ускакал на своём коне, оставив за собой лишь пыль и тишину, которая казалась оглушительной. Когда Селим исчез вдали, София, подошедшая к Эцио, нежно коснулась его плеча, словно пыталась унять ту бурю, что бушевала внутри него. — Ты поступил верно, Эцио. Это не ваш бой, — тихо сказала она, и в её словах была вся боль и понимание, присущие женщине, видевшей слишком много смертей. — Но где кончается моё сражение? — прошептал Эцио, словно обращаясь не к ней, а к самому себе, к той части своей души, которая вечно искала ответы. — Как ассасин, — Наруто задумчиво посмотрел на него, словно стараясь уловить самую суть этого вопроса, — наши битвы заканчиваются, когда мы возвращаемся в Орден, к братьям. И лишь тогда, сделав свой отчёт, мы можем вернуться в свои дома. Вот тогда и заканчиваются наши битвы. Словно поддавшись этим словам, троица, собрав свои вещи, отправилась в Масьяф — туда, где их корни, где всё когда-то началось. Волны качали их лодку, будто баюкая, словно мир пытался на мгновение подарить им покой. Наруто и Эцио, погружённые в свои мысли, взяли свои альбомы и, словно в поисках истины, принялись делать записи, в которых переплетались их жизни, страдания и надежды. Эцио сидел, держа перо в руке, и в слабом свете лампы его лицо казалось усталым, но одновременно умиротворённым, как у человека, который нашёл нечто важное в конце долгого пути. Он прислонил пергамент к колену, и рука его начала двигаться, вырисовывая буквы, которые рождались не просто из чернил, а словно из самой души. — Эти строки я пишу уже твёрдой рукой и с лёгким сердцем, — записывал он, и в этих словах была вся тяжесть прожитых лет, которые он оставил позади. — Мы втроём отправились в Акру — у нас все пять ключей Масьяфа и, что удивительно, куча времени. Он на мгновение остановился, словно прислушиваясь к шуму волн за бортом, к шепоту ветра, который принёс с собой воспоминания о тех днях, когда казалось, что все ответы будут найдены, что мечты станут реальностью. — София оказалась опытной путешественницей, — продолжал он, и на губах его мелькнула слабая улыбка. — С ней вообще очень легко. Завтра мы будем в Масьяфе и направимся в библиотеку Альтаира. Мечта нашего отца, наконец, сбудется. Его сердце сжалось, когда он писал эти строки, как будто вся боль прошлого собралась в этом мгновении, в этом письме. Он знал, что словами не выразить всего, что накопилось в душе, но всё равно пытался. — Прости, что так коротко, сестрёнка, — его рука дрогнула, и чернила чуть размазались, но он не стер их, позволяя этой маленькой неаккуратности остаться, как напоминание о том, что он жив, что он всё ещё человек, а не просто холодный клинок в руках судьбы. — Просто уже поздно, и мы устали. Надеюсь, что следующие вести я расскажу тебе при встрече. Он вздохнул, опуская перо, и взгляд его на мгновение стал мягче, теплее, словно перед ним была не бумага, а тот самый родной человек, которому он адресовал своё послание. — С любовью, Эцио, — закончил он и, отложив письмо, долго сидел, глядя на него, будто вглядывался в собственную душу, пытаясь найти в ней ответы на вопросы, которые так давно его терзали. Наруто сидел в тишине своего уединённого уголка, задумчиво глядя в окно, где вечерний свет размывал границы реальности и фантазии. Мысли его были полны тяжести и тревоги, и он не мог избавиться от чувства, что мир вокруг него наполнился тенями, которые никогда не покинут его. — Я и Эцио побывали в Каппадокии, — говорил он себе, словно искал утешение в собственных словах. — Мы, можно сказать, с честью встретили вызов, когда столкнулись с нападением одного из тамплиеров. Однако, как бы ни старались мы, вскоре прибыл Ахмет, его зловещая фигура и уверенные слова поднимали во мне тёмные предчувствия. Он говорил, что поступит по-своему, и в этом утверждении была безжалостная решимость, от которой холодело сердце. Вспоминая об этом, Наруто вновь ощутил, как надвигается тень, как будто сама судьба хотела бросить ему вызов. Вернувшись в Константинополь, он обнаружил, что там уже витала печаль — их товарищ Юсуф был убит. В эту минуту он ощутил, как его душа сжалась от горечи, и нарастающее чувство утраты накрыло его, как волна, не оставляя надежды. — Не исключено, что это сделали люди Ахмета, — тихо произнёс он, и его голос звучал как эхо в пустоте. Эта мысль обрушилась на него тяжестью, и он снова взглянул в окно, где вечер тёмным покрывалом закрывал светлые перспективы, обещая лишь мрак и неопределённость. В этой тёмной тишине он ощутил, как каждое его слово стало заключением, запертым в его сердце, как будто он стал свидетелем чего-то неотвратимого, что всегда будет следовать за ним. Юсуф Тазим — фигура, овеянная таинственностью и славой, — стал мастером-ассасином, возглавившим ряды турецких ассасинов в Константинополе. Его история, как и сама жизнь, полна противоречий, в которых переплетаются свет и тьма, надежда и отчаяние. Он появился на свет в Бурсе примерно в 1467 году, но свою юность провёл в Константинополе, где с восьми лет искал своё место в этом городе, полном тайн и страстей. Отец его, также ассассин, внёс в его жизнь зерно притяжения к этому искусству, однако судьба отца осталась для него загадкой, что оставило глубокий след в душе юного Юсуфа, растущего под опекой только матери. Она, как могла, старалась защитить его от суровой реальности, но тени прошлого всё равно сжимали его сердце. В возрасте семнадцати лет, около 1484 года, Юсуф приобрёл дурную славу в городе как смутьян и мелкий вор, его имя стало синонимом хулиганства и бунта. Но, как это часто бывает в жизни, его тёмная слава привлекла внимание визиря и ассасина Исаак-Паши, который, пленённый юношеским обаянием и духом бунта, ввёл Юсуфа в орден ещё до его двадцатилетия. В этом союзе он нашёл не только учителя, но и семью, место, где его стремления могли обрести смысл. В 1502 году, в разгар политических бурь, Юсуф присоединился к группе венецианских ассасинов в Греции, чтобы покончить с кровопролитной турецко-венецианской войной. Их совместные усилия, наполненные отчаянием и надеждой, привели к прекращению сражений и к перемирию в 1503 году. Это было время, когда турецкие ассасины наслаждались иллюзией спокойствия, хотя и недолговечной. Но в 1509 году тишина была нарушена, когда тамплиеры вновь объединились под флагом Византийской империи, угрожая устоям всего братства. Юсуф, с его непреклонным духом, вместе с другими ассасинами сражался, останавливая натиск противника, и в 1511 году он занял пост лидера турецкого Братства Ассасинов. Это назначение стало его судьбой, окончательным подтверждением его преданности и стойкости. В том же 1511 году, когда слухи о столкновении с тамплиерами достигли его ушей, Юсуф узнал о захвате древней крепости Масьяф. Это известие глубоко взволновало его, как предвестие новой эры, полной опасностей и возможностей. Когда я и Эцио, переполненные решимостью, прибыли в Константинополь на корабле, Юсуф сам пришёл встретить нас в порту. Его глаза, полные решимости и тревоги, отражали дух времени — время перемен, время, когда каждый шаг мог стать решающим. Во время нашей прогулки по извивающимся улочкам Константинополя, Юсуф, обладая неподражаемым даром рассказчика, погрузил нас в мрачные глубины конфликта, который разворачивался между ассасинами и тамплиерами, между византийцами и османами. Его голос, полный страсти и горечи, передавал ужасные реалии тех страшных времен, когда византийский император, обуреваемый паранойей и жаждой власти, не щадил ни одного ассасина, безжалостно преследуя и убивая их. Затем, посетив местную гильдию ассасинов в районе Галата, Юсуф показал нам крюк-клинок — этот основополагающий инструмент турецких ассасинов, как бы олицетворяющий собой саму суть их ремесла. Он говорил с нежностью и гордостью, утверждая, что вырос вместе с этим клинком, как брат с братом. Демонстрация его искусного обращения с клинком захватила наши умы, и вот мы уже направлялись на Галатскую башню, откуда, словно орлы, могли взмить над городом, совершив прыжок веры, полное доверие в небесную силу. Возвращаясь в гильдию, нас настиг один из турецких ассасинов, его лицо выражало тревогу и беспокойство. Он сообщил о нападении тамплиеров на две гильдии ассасинов, и, так как его возможности были ограничены, Юсуф, движимый инстинктом вождя, направил меня и Эцио защищать гильдию в Галате, в то время как сам устремился к Большому Базару, в поисках возможности остановить напасть. Слава Богу, гильдия в Галате оказалась спасена, но Юсуф прибыл на базар слишком поздно. То, что когда-то было его домом, теперь оказалось в руках тамплиеров, их безжалостные сердца жаждали власти и страха. Эцио, не медля ни секунды, переправился через Золотой Рог, стремясь догнать Юсуфа, чтобы объединить свои силы против византийцев, посланных с намерением захватить этот район. Каждый шаг нашего пути был окружён опасностью, но в наших сердцах горело желание борьбы, желание возвратить то, что было у нас отнято. После возвращения в гильдию, Юсуф, полный благородной решимости, начал обучать нас с Эцио искусству обращения с бомбами, ведь это была не просто смертоносная игрушка, а символ нашей борьбы за свободу. Его голос звучал уверенно, и в каждом слове ощущалось желание передать нам часть своей мудрости. Он также посоветовал Эцио обратиться к Пири Рейсу, старому другу и мастеру, обладающему знаниями, которые могут оказаться весьма ценными для нашей дальнейшей миссии. Эцио, трепетно держа в руках журнал Никколо Поло, обратился к Юсуфу с вопросом о ключах Масиафа, однако ответ не заставил себя долго ждать. Юсуф, покачав головой, сказал, что ничего не знает о них, но, пожалуй, Пири Рейс мог бы осветить этот вопрос своим мудрым светом. Некоторое время спустя, погружённые в бесконечные размышления о судьбе и свободе, мы узнали о готовящемся заговоре против принца Сулеймана. Это известие обрушилось на нас, как гром среди ясного неба. Юсуф, осознавая важность защиты принца, предложил переодеться в итальянских менестрелей, чтобы под прикрытием попасть на выставку во дворце Топкапи. Эцио, полон решимости и желания помочь, встретился с Юсуфом на Ипподроме и предложил свою поддержку. Однако Юсуф, обладая ясным видением и строгими принципами, заявил, что это дело османов и вмешательство Эцио было бы крайне неуместным. Эцио, в свою очередь, объяснил, что его намерения искренни, и он стремится узнать больше о ключе Масиафа, о котором шептали тени под дворцом Топкапи. Юсуф, хоть и не без колебаний, напомнил Эцио о нашей главной миссии — спасти Сулеймана, а не допрашивать его. Но, в конце концов, его сердечная доброта одержала верх над осторожностью, и он согласился на помощь Эцио. В этот момент, когда решения принимались, словно звезды на небосводе, мы, вместе с другими ассасинами, отправились на поиски менестрелей, полные ожидания и тревоги о том, что может нас ожидать. После того как они жестоко избили менестрелей и, воспользовавшись случаем, украли их одежду, Юсуф и его спутники смогли, наконец, пробраться на выставку. Толпа, завороженная шумом праздника, не замечала, как Эцио, исполняя роль ловкого актёра, отвлекал её внимание, в то время как Юсуф, подобно тени, со своими товарищами незаметно устранял врагов, оставляя лишь молчаливые тела. Однако тревожные знамения не заставили себя ждать: тамплиеры, заподозрив в чём-то неладном, решились на открытое нападение на принца. В этот критический момент Юсуф, вместе с Эцио и верными дворцовым стражам, стал стеной, преградившей путь злодеям. Их силы столкнулись, как молния с землёй, и, несмотря на хаос, единство и решимость позволили им одержать победу. Однако победа оказалась лишь прелюдией к новым испытаниям. Один из ассасинов, в поисках справедливости, сообщил Юсуфу о доставке огнестрельного оружия в порт Феодосия. Юсуф, движимый инстинктом защитника, отправился расследовать это дело. В порту он неожиданно встретил Эцио, который, следуя указаниям принца Сулеймана, выслеживал таинственного Тарика Барлети. Солнце уже склонилось к горизонту, когда Эцио задумался о том, как бы незаметно проникнуть в порт. Внезапно его взгляд упал на двух янычаров, притеснявших беззащитного торговца, и сердце его сжалось от негодования. Юсуф, внимательно наблюдая за происходящим, заметил недовольство горожан, расползающееся, как чёрная тень среди толпы. Эцио, полон желания действовать, задумал вызвать бунт, чтобы облегчить себе путь в порт. Однако Юсуф, видя, что в этом кроется опасность, решительно отклонил эту идею: использование горожан в своих целях казалось ему глубоко аморальным. В раздумьях о возможных последствиях он всё же попросил Эцио хотя бы защищать мирных граждан от гнета янычар, что свидетельствовало о его благородстве и человечности. Сложная паутина событий продолжала расплетаться, и, после успешного проникновения в порт, я и Эцио вскоре оказались перед лицом загадочного Мануила Палеолога, который вёл разговор с Тариком и Шах-Кулу. Подслушав их тайный диалог, мы, как знатоки теней, поняли, что они замышляют нечто ужасное, и наше внимание было приковано к секретной базе тамплиеров, которая, казалось, таила в себе зло, способное поглотить не только нас, но и весь город. В 1511 году, когда мир вокруг нас, казалось, сжимался в отчаянии, и я с Эцио собрались в Каппадокию, чтобы настичь Мануила, Юсуф, словно знаток судьбы, сообщил нам о препятствии, которое было воздвигнуто на нашем пути. Порт оказался запертым цепью, массивной и непреодолимой, поднятой янычарами с целью заблокировать выход из города. В его словах звучало нечто пугающее, словно предчувствие беды. Он также вручил нам специальную взрывчатку — орудие, которое должно было разрушить это коварное преграду и открыть путь к спасению. Перед нашим отъездом Эцио, обращаясь к Юсуфу, попросил о защите для Софии Сартор, которая, как нам казалось, оставалась уязвимой, как лепесток цветка, брошенный на произвол судьбы. Юсуф, с готовностью отзываясь на этот призыв, согласился и, пока Эцио был отсутствующим, взял на себя обязанность охранять её в старом книжном магазине Поло, который, по сути, стал её убежищем. Но, как часто бывает в жизни, тень зла не замедлила явиться. Вскоре на магазин Софии напали византийские тамплиеры, тайные агенты принца Ахмета, стремившиеся устранить всё, что могло угрожать их планам. Юсуф, как истинный защитник, вступил в бой с ними, не жалея сил, но судьба была к нему жестока. Смертельный удар в спину стал последней точкой в его храброй жизни; София была схвачена, и это было как ледяной укол в сердце. Когда же я и Эцио вернулись, нам открылось зрелище, которое не должно было бы быть. Тело Юсуфа, неподвижное, лежало на скамье в магазине Софии с кинжалом, всё ещё торчащим из его спины. Я убрал это орудие, как будто искал хоть какое-то оправдание для произошедшего, и закрыл ему глаза, произнося слова о том, что он, наконец, заслужил покой. Но душа моя была полна ярости и горечи. В гневе, охваченном страстью от утраты Юсуфа и угрозой жизни Софии, мы с Эцио организовали масштабную атаку на солдат Ахмета в Арсенале. Каждое наше движение казалось пропитанным духом мести, и, хотя нам удалось покончить с многими из них, Эцио был вынужден оставить Ахмета в живых, так как тот всё ещё держал Софию в заложниках. Это было унизительно, но иначе действовать было невозможно. Скоро после этой жестокой схватки Юсуф нашёл свой покой на небольшом кладбище около Галатской башни. Турецкие ассасины, собравшиеся, чтобы почтить его память, выбрали меня и Эцио своими новыми наставниками. Но горечь утраты не оставила нас, и вскоре мы встретились лицом к лицу с Ахметом — врагом, которого мы, кажется, не могли избежать, как тени, следовавшие за нами по пятам. Принц Ахмет — старший сын султана Баязида II, дядя Сулеймана и главный претендент на трон, — стал фигурой, окутанной тайной и противоречиями. Он был убит собственным братом — Селимом, и эта жестокая судьба словно предопределила его жизнь, полную амбиций и непомерных желаний. Некоторое время он носил титул магистра Ордена тамплиеров в Османской империи, и это было время, когда его истинная натура проявлялась с особенно яркой силой. С детства, этот юноша стремился всегда быть первым, словно в его душе горела неугасимая жажда превосходства. В обстановке, лишённой подозрений, он постепенно завоёвывал уважение и авторитет, становясь предводителем Тамплиеров в Константинополе. В его взгляде, в его поступках таился холодный расчет, однако он не понимал, что его путь будет усеян не только лаврами, но и горькими последствиями. В 1509 году, когда Константинополь содрогнулся от землетрясения, султан Баязид покинул город, оставив его на произвол судьбы. В его отсутствие византийские тамплиеры — остатки некогда великой Византийской Империи — вновь вошли в город, с надеждой возродить свою империю. Их амбиции, их стремление к власти, казалось, не знали границ, и это вскоре привлекло внимание Ахмета. Однажды, византийские тамплиеры, ведомые Мануилом Палеологом, попали на глаза принца. После многих споров и колебаний, охвативших его душу, Ахмет решается вступить в орден Тамплиеров, полагая, что все люди должны быть объединены под единой властью, как в далёкие времена. Этот шаг стал началом внутреннего конфликта, так как, будучи османским принцем, он разрушал Византийскую Империю, и в его сознании возникала борьба: как легко он мог вернуться к своим корням, к Османам, предав идеалы, которые сам же принял. Таким образом, жизнь Ахмета напоминала запутанный клубок противоречий, где каждый выбор оборачивался тенью предательства, где каждый шаг в сторону власти звал его к падению. Эта жизнь, полная сложностей и терзаний, была лишь отражением общей драмы — драмы, в которой каждый из нас, как и он, пытается найти своё место в мире, полном страстей и интриг. Ахмет, будучи моложе и полнее живой энергии, олицетворял харизму, которую пожилой Мануил, несмотря на всю свою опытность, уже не мог даровать. Его умение завоевывать доверие и симпатии обеспечивало ему статус лидера византийских тамплиеров, где он, подобно яркой звезде, вспыхнул на фоне потускневших надежд предшественников. Он стал вторым по значимости в этой иерархии, и его стремление к власти обнажало трения между Баязидом и Селимом, которые обострились до такой степени, что дядя, в своем жажде к трону, начал расправляться с родными узами, как с ненужными оковами. Тем временем я и Эцио находились в непрекращающейся погоне за Ахметом. Словно тени, следовали мы за ним, когда Эцио, в порыве решимости, ринулся к его повозке. Резким движением он запрыгнул на Ахмета, и оба, как марионетки, выброшенные за пределы судьбы, стремительно полетели в пропасть. Этот момент, наполненный бездной и опасностью, навевал мысли о трагедии и высшей справедливости. Эцио, словно не ведая, как распорядиться судьбой, открыл парашют, и они оба, сшибаясь, приземлились на землю, погружая свои тела в жестокие объятия материи. Я, не раздумывая, метнул парашют, который, к моему удивлению, Эцио смог поймать в этот момент замешательства, ведь он дал слово Сулейману не убивать Ахмета. Это обещание, столь нежное и столь туманное, зависало в воздухе, словно паутина, сплетенная из противоречий, и вновь отдавало нам ощущение трагической судьбы. Вскоре, как туча, надвигающаяся на мир, появился Селим со своим свитой янычаров. Его появление стало роковым — после краткой беседы, полнокровной как зловещая тишина перед бурей, он сбросил Ахмета в пропасть, словно убирая мешающую деталь из своей игры. И когда жизнь Ахмета оборвалась, Селим, словно деспот, изгнал Эцио из Константинополя, оставив нас в смятении, как лист на ветру, потерявший всякую опору. Таким образом, эта цепь событий стала зеркалом не только личных амбиций и конфликтов, но и таинственного рока, который, как теневой оператор, манипулировал судьбами людей, заставляя их вести нескончаемую борьбу за власть и свободу, где каждая жертва была неотъемлемой частью злой шутки судьбы. Селим I Грозный, девятый султан Османской империи, вступивший на престол в 1512 году и правивший до своей кончины в 1520-м, явился не просто правителем, а символом тех мрачных и tumultuous времен, когда власть и жестокость шли рука об руку, а судьбы людей были лишь пешками в его грандиозной игре. Самый младший из детей султана Баязида II, он снискал себе прозвище Явуза — «Грозный», олицетворяя собой безмерную жажду власти и войны, готовность жертвовать ради блага своей империи, стремящейся расширить свои пределы. Его сердце было исполнено решимости и, казалось, бесконечной жажды завоеваний. Однако его путь к трону был не столь прямолинеен. На протяжении долгих лет Селим оставался лишь трапезундским наместником, не имея привилегий старшего наследника, что только разжигало его амбиции. Мудрый, но колеблющийся отец, вначале отдававший предпочтение Ахмету, вскоре начал сомневаться в своём выборе, что, разумеется, открыло возможности для интриг и маневров. Воспользовавшись болезнью отца, Селим покинул родные земли, сбежав в Крым, где собрал могущественное войско. Их путь, словно свирепый поток, захватил город Адрианополь, принеся с собой предвестие бедствий. Едва ли ни вскоре янычары, верные своему новому султану, оказались у стен Стамбула, заставив Баязида отречься от престола, что стало логичным итогом запутанной драмы. И вот, вновь став султаном, Селим, уверенный в своем триумфе, встретил своего брата Ахмета, который, омытый кровью, сражался с нашими братьями. Словно демон, наводняющий разум грехом, он произнес слова, полные яда: «Я теперь султан!» В этом едином моменте столкновения братьев коварство и жестокость приняли новую форму. Селим, одержимый своей жаждой власти, начал душить Ахмета, чья судьба была решена в тот миг, когда его тело было безжалостно сброшено в пропасть. Вскоре после этого, обращаясь к Эцио, он произнес, будто вынося приговор: «Не приезжай больше в Константинополь». Эцио, охваченный гневом и жаждой мести, на мгновение задумался о нападении, но мы с Софией, охваченные тревогой, смогли его успокоить. Я, полон смущения и стыда за действия друга, извинился перед Селимом, на что он с холодной усмешкой ответил, что всё в порядке. Эта сцена, полная драмы и жестокости, стала лишь одной из многих в мрачной картине, отражающей неизбежные страдания и предательства, переплетенные в сложной сети человеческих амбиций и страстей, где каждый шаг, каждое слово может оказаться роковым. Сейчас мы движемся в сторону Акры, но в мыслях моих уже маячит Масьяф — родина ассасинов, как некий мрак, окутывающий меня своим мрачным величием. Но, о Боже, как же лукав этот путь! Неужели я вернусь в Коноху? Да, в самом деле, я бывал там, когда покидал деревню, но, словно упрямый птенец, я угодил в Флоренцию. Эта смена мест, подобно капризам судьбы, снова ставит меня перед выбором: после того, как Эцио и София насладятся красотами Масьяфа, я намерен отправиться во Флоренцию, откуда, наконец, вернусь в свой мир шиноби. Но как же жестока эта участь! Вновь я должен забрать Частицу Эдема — тот зловещий артефакт, о котором столь много говорилось. По договору с Альтаиром, мне предстоит уничтожить её, чтобы положить конец бесконечным войнам между ассасинами и тамплиерами. Но, честно говоря, неужели я верю, что эта война когда-либо закончится? Люди, занимающие высокие посты, как всегда, будут продолжать издеваться над простыми смертными, не считаясь ни с их требованиями, ни с желаниями. Как же это печально! В их глазах обыватели лишь пешки, чьи жизни не стоят и гроша, что ведет к неизбежной трагедии. В мире, где гнев и ненависть переплетаются, надежда кажется лишь тенью, но, возможно, она все же дремлет в сердцах тех, кто ищет справедливость.