49-ая симфония Йозефа Гайдна.

seven — skyfall beats.

yoon.

Лёгкий ветер робко беспокоит водную гладь, создавая мелкую рябь и еле пошатывая лодки на ней. Пляж внизу освещён ярко-желтым светом, по песку ходят люди: намного меньше, чем в светлое время дня. На часах почти три часа ночи, но люди всё ещё жаждут развлечения, ведь многие здесь совсем ненадолго. Просторный, шикарный пентхаус в Акапулько с прекрасным видом и быстрым доступом к морю, конечно, вряд ли кто-то продаст, ведь намного выгоднее долгое время дорого сдавать его. Но Юнги предложил настолько огромную сумму, что даже разбалованный деньгами хозяин согласился. К тому же сотрудничество с такого рода предпринимателем как Юнги оказалось ему необходимым, поэтому отказаться он просто не смог. Мин стоит на террасе, опирается на стеклянные ограждения. В руке сигарета, медленно тлеющая меж пальцев: к ней ещё ни разу не притронулись. С мокрых блондинистых волос с чуть отросшими корнями на плечи и спину капает вода. На оголённом торсе, на боку, всё та же змея с клыками, но под ней новая подпись на португальском:

«Tempo para viver.»

«Время жить.»

Он набил эту фразу в первый месяц жизни вне родного района, почувствовав в воздухе свободу и истинное желание жить. Сзади слышно короткое пищание дверного замка и явно приглушённый аккуратностью хлопок. В зале, за стеклянной стеной из террасы, зажигается свет. Чимин кладёт матовый чёрный шлем на тумбу рядом с дверью и, снимая с себя кожанку, замечает бледную спину. Вдруг свет на террасе включается, вынуждая Мина от неожиданности малость зажмуриться. Прохладные руки внезапно обхватывают талию сзади, гладят ладонями тёплую кожу, покрывшуюся мурашками от контраста температур. Чимин невесомо целует шею и подходит сбоку, облокачиваясь спиной об ограду. Мин переводит взгляд на лицо с мягкой улыбкой. Чуть подведённые глаза, на мочках длинные серьги, прокрашенные блеском губы и полурасстёгнутая летящая рубашка. — Где был? — спрашивает Мин, наконец-то затянувшись. — Встретил знакомых, они сейчас отдыхают здесь, так что пошли в клуб, выпили немного. — Почему не предупредил, что так поздно вернёшься? — Юнги отдаёт почти до фильтра истлевшую сигарету Чимину, и тот с наслаждением последний раз ею затягивается. — Извини. Телефон разрядился, и я не решился воспользоваться чужим. Я вообще думал, что ты позже меня вернёшься, — он кладёт окурок в пепельницу на столе. — Хорошо. И как, весело было? — заинтересованно произносит Мин, хотя сейчас он больше виснет на до сумасшествия притязательных губах и выпирающих из-под почти что прозрачной рубашки ключиц. И Чимин это, чёрт возьми, понимает, потому что явно не случайно медленно обводит губы языком, прикусывает, пока уверенно играет задумчивость. — Ну, — Чимин якобы невзначай оголяет ключицы всё больше, не скрывая довольной усмешки на губах и замечая, как чужой кадык вдруг чаще задёргался, — знаешь же, что я вниманием не обделён, так что… да, было весело. — Неужели? — Юнги наконец-то заглядывает в глаза с тихим смешком, которые смотрят на него с вызовом: искрой, которой нужно совсем немного, чтобы спалить всё вокруг себя. В глазах читается только уверенность. Уверенность в том, что Юнги никуда от него не денется, он давно клюнул на этот чёртов крючок, и с каждым днём эта уверенность становится всё крепче, ведь он уже сам хватается за этот самый крючок. — Не успеешь и глазом моргнуть, как украдут меня, — скалится Пак, проводя пальцем по запутанному очертанию змеи. — Думаешь, кто-то посмеет украсть то, что принадлежит мне? — он одним взглядом словно намертво клыками впивается, и Чимин только от одной фразы и взгляда готов упасть обессиленно. Юнги делает лишь шаг, ставит руки по бокам от талии, вжимая Чимина в стеклянную изгородь. — Принадлежит тебе? Это ты о чём? — Чимин оглядывает руки с заметными венами, окаменевшие плечи и наклоняет голову вбок, кусая губу. Желание услышать ещё более прямо и громко стучит в груди, ещё сильнее отдавая в затылке. — Помнишь, когда мы только приехали сюда, ты сказал, что готов ждать столько, сколько потребуется? — Чимин кивает. — Прошло почти три года, и этого оказалось достаточно. Мин достаёт из кармана спортивных штанов тёмно-синюю бархатную коробочку, открывает её и становится на одно колено, глядя на вдруг растерявшегося Чимина. Там оказываются два минималистичных кольца из белого золота с инициалами обоих. Всё вокруг теряется, даже небольшое количество алкоголя в голове, которое отчасти туманило рассудок, испаряется. Словно в момент обдают кипятком на лютом холоде. — Я готов сказать, что бесповоротно люблю тебя. У Чимина глаза от шока и счастья округляются. А слёзы сами льются из глаз. Он мечтал об этом так яро и давно, что сейчас будто бы выиграл эту ёбанную жизнь. И в самом деле даже представить не мог, что это когда-нибудь вообще произойдёт. Чимин нерешительно берёт кольцо с гравировкой «М.Ю.» Юнги поднимается и вытаскивает из коробочки уже своё кольцо с инициалами Чимина, отбрасывая её в сторону. Чимин всё ещё не верит, что это всё не пьяный бред, поэтому когда Юнги нежно поднимает его ладонь и уже готовится надеть кольцо на безымянный палец, вздрагивает. — С этой минуты я клянусь навечно быть верным лишь твоим глазам и твоим прикосновениям. С этого дня я клянусь, что каждый день мои мысли будут принадлежать только тебе. Пока моё сердце будет биться, я клянусь, что только ты волен распоряжаться моей душой, как своей, — Юнги произносит эти слова так, будто заучивал их всю жизнь, но в действительности он даже не думал, что скажет в этот момент. Из чиминовых глаз рекой льются слёзы, падая в уголки улыбающихся губ, он в промежутках чужих слов шмыгает, стараясь не утонуть в своей глухой любви, которая наконец-то услышала ответ. — Я люблю тебя, Пак Чимин. Ты принадлежишь только мне, — и кольцо с его именем оказывается на пальце. — Я… — слетает с дрожащих губ. Юнги мягко качает головой, будто бы позволяя не говорить ничего лишнего. — Я люблю тебя, Мин… — Юнги. — Я люблю тебя, Мин Юнги, — Чимин надевает на его палец кольцо, вытирая с подбородка солёные капли. Мин обхватывает чужой подбородок и впивается в губы с животной жадностью. Чимин виснет на жёстких плечах, хватается за них отчаянно, пока Юнги подхватывает того под бёдра, врезается пальцами в нежную кожу на ягодицах и укладывает на диван, нависая сверху. В голове у Чимина сейчас точно шторм, который дурманит заместо алкоголя, а Юнги не нужно ни того, ни другого — только сам Чимин. Мин отпускает губы, ухмыляется в ответ недовольному мычанию, сжимает в кулаках тонкий шелк и разрывает точно на груди. В ушах отдаёт только треск нитей, звон упавших на пол пуговиц и мокрое причмокиванием губ по молочной коже. Чимин стискивает пальцы на чужом плече, впивается короткими коготками, проглатывая вспыхнувшее внутри пламя и выдыхая первый негромкий стон. Юнги опускается поцелуями всё ниже, пока Чимин не в силах даже открыть глаза. Он почти не осознает, когда остаётся наполовину раздетым. Мин целует внутреннюю часть бедра, поднимая взгляд вверх, где Чимин едва делает вдох, беспощно хватаясь за миновы влажные волосы. И он совсем не улавливает, когда Юнги уже снова навис сверху и прижался так близко, что его каменный стояк упирается чётко в бедро. Чимин готов вскрикнуть, но не от боли, ведь давно привык к Юнги, а от неожиданности в туманном рассудке, когда пальцы с тем самым кольцом входят резко и глубоко. Снова стон: хриплый и громкий. Юнги самодовольно скалится, двигая пальцами всё быстрее, сгибая и проворачивая внутри, а у Чимина волосы на руках дыбом встают от мурашек. — Повтори мне ещё раз, кому ты принадлежишь, детка, — входя максимально глубоко, басисто спрашивает Мин, прожигая дыханием нежную кожу на скуле. — Т-только Мин Юнги, — скулит Чимин, уже не выдерживая и самостоятельно насаживаясь на пальцы, обтирая бедром чужой стояк в штанах. Чимин чувствует, как что-то холодное размазывают пальцы по сжимающемуся колечку мышц, а потом нескрываемо громко и отчаянно стонет, почти переходя на сладкий миновым ушам крик, ощущая в себе всю длину немаленького члена. Юнги снова оказывается сверху, глядит в полуоткрытые глаза и упирается ладонью в спинку дивана, начав с нежных толчков, каждый из которых сопровождается коротким стоном. Он гладит ладонью раскрасневшиеся щеки, вытирает высохшие следы слёз с малость размазанными тенями и обхватывает худыми пальцами ствол, давя на розовую головку и ускоряя темп. Чимин впивается пальцами в змею, глуша вскрик в едва не прокусанной насквозь губе. Чимин седлает миновы бёдра, цепляясь пальцами за белоснежную шею, выгибая спину и сбрасывая с себя рваную рубашку. Мин сжимает руку на аккуратной талии, обхватывает собственный ствол и направляет во влажную дырочку, надавливая на чужие бёдра. Чимин сладко стонет на ухо, кусает губы и обнимает плечи крепче, вновь вбирая в себя всю длину. Юнги проводит пальцами по затылку, заново прогоняя по телу мурашки, сжимает в кулаке мягкие волосы и оттягивает назад, вцепляясь губами в шею и касаясь её зубами. Чимин упирается в миновы колени, послушно запрокидывает голову и одурманено бормочет что-то до неприличия извращённое, а Мин только скалится в поцелуи, оставляет яркие метки на идеальной коже и принимается толкаться бёдрами навстречу плавным движениям. По телу разливается до одури приятная разрядка, Юнги негромко хрипло стонет в поцелуй с привкусом крови из порванной губы и обвивает пальцами чиминов член, принимаясь быстро скользить по нему ладонью. Чимин жмурится, поджимает губы и сладко выдыхает, когда по ладони начинают скатываться белёсые капли. Он обессиленно падает на минову грудь в тщетных попытках восстановить дыхание. Юнги вытирает ладонь бывшей недешёвой рубашкой, придерживая спину Чимина, наклоняется к столу и суёт меж губ сигарету. Щелчок железной зажигалки, и сигаретный дым окрашивает свежий морской воздух под ярким ночным небом. — Теперь и я хочу набить это, — с отдышкой произносит Чимин, проводя пальцами по новой татуировке Мина. — Набьём, детка, — усмехается Юнги.

***

hoseok.

Хосок вылезает из дырки в ржавых воротах гаражного кооператива, обтряхивает руки и быстрым шагом срывается по раздолбанной дороге. Котори, на ходу пытаясь обтряхнуть штаны от грязных капель, догоняет его. — Нам идти три часа до участка теперь. Нахуя такая осторожность? — бубнит Кото, стараясь поспевать за широким шагом Хо. — Ты думаешь, я на угнанной тачке перед ментами светиться буду? Припаркуюсь прям у входа и повешу табличку: «Я её спиздил несколько лет назад, номера, кстати, тоже палёные, присмотрите пока, братки» или чё? — Тебя никто за яйца не тянул тачки угонять, — фыркает Котори, наконец поравнявшись с Чоном. — Хватит выёбываться, — Хосок толкает мелкого в плечо, что у того аж ноги заплетаются, но в ответ сразу же прилетает двойной силы толчок. — Силы не трать. Тебе ещё тащить Джина. — Почему я буду тащить Джина, если он в два раза меня больше? Я возьму Тэхёна, а ты Джина. — Чтоб ты моего Тэ-тэ облапал своими пубертатными ручонками? — Да я, блять, старше тебя! Какой к чертовой матери пубертат?! — от безысходности Котори вскрикивает на всю пустую улицу. Хосок делает максимально наигранное лицо удивления и продолжает торопливо обходить дыры в дороге, пока она не становится неожиданно ровной и ухоженной. Свет из полицейского участка ярко освещает дорогу. Хосок мнётся на месте, ведь в его голове добровольно пойти в ментовку приравнивается к самоубийству. Котори приходится практически заталкивать его в двери. — Доброй ночи, — улыбчиво произносит Котори, пожимая руку одному из полицейских, что поднялся их встретить. — Вы за этими, что ли? — мужчина указывает большим пальцем себе за спину, где как раз-таки и оказывается обезьянник, в углу которого спит Тэхён, а посередине — Джин. — Именно за ними, — вздыхает Хосок, подходя к решётке и звонко ударяя ботинком по железным прутьям. — Встаём, кунсткамера. Если Джин хотя бы отвернулся на бок от этого звука, то Тэхён и вовсе не отреагировал. Мужчина в полицейской форме открывает железную дверь и громко усмехается. — Вы бы следили за своими дружками, а то чуть магазин не разнесли со своими концертами. — Концертами? — робко уточняет Котори, пока Хосок кое-как будит Тэ. — Ну да, хозяин магазина, дедок, сказал, что сначала на жизнь вот этот, — он указывает на лежащего на полу Джина, — жаловался, а потом петь начал вместе с этим вашим помидорного цвета. Все попытки разбудить не привыкшего к такому количеству бухла Тэхёна оказались неудачными. Хосок помогает Котори усадить Тэ ему на спину и, когда тот удобнее хватается руками, тыкает кулаком в нос. — Смотри мне, малой, — хмыкает Хо, в ответ получая только по-детски закатанные глаза. Хосок с трудом поднимает брата на ноги, пока тот бурчит себе под нос что-то абсолютно неразборчивое, но когда его лицо оказывается уже в вертикальном положении, то по лицу Хо чуть ли не прилетает еле сжатый кулак. — Ты ахуел, что ли? — буркает Хосок, вытаскивая Джина из обезьянника. — Меня уволили, понимаешь? Уволили. — Я устрою тебя, если ты мне не въебёшь, конечно, и спокойно доковыляешь до тачки, — Хосок еле-еле пожимает руку полицейскому и вылезает из участка, едва удерживая Джина, который, по ощущениям, облокотил на него весь свой вес.

***

Birdsong — Ludovico Einaudi.

спустя очередных два года.

Абсолютно белое помещение, находясь в котором появляется ощущение, что ты сам становишься жирным пятном на совершенно чистом полотне. Огромная люстра с хрустальными серьгами, свисающими вниз и красиво отражающими свет на стены. Столы по обе стороны зала с кучей вкусной и свежей еды на все предпочтения. Играет классическая музыка. Люди, разодетые в дорогие и красивые вещи, строят из себя интеллигентов, любезничая друг перед другом и вываливая наружу все свои манеры. В основном, гостями являются партнёры Намджуна, которые уже успели стать партнёрами и братьев Чон. Намджун, на удивление, сам приехал поприсутствовать хотя бы час из уважения к семье Чонов. Котори отказался от присутствия, сказал, что у него неимоверно важные дела, которые он не может раскрывать, и извинился. Крис и Чанбин тоже приехали, чтобы оторваться на свадьбе, но совсем не ожидали именно такого мероприятия, однако всё же остались и даже постарались соответствовать дресс-коду. На конце небесного цвета дорожки минималистичная арка с кучей растений, которыми усыпан весь зал. Джин в костюме и галстуке приветствует прибывающих гостей. Никто не ожидал, что людей будет настолько много, но они, кажется, не собираются останавливаться. Сокджин весь вечер давит на лице улыбку, хотя единственное, что его радует во всей этой затее — Давон в белом платье. Бом и Тэхён с темноволосой малышкой на руках мило беседуют с Крисом и Бином у фуршета. За сценой, где никто из гостей не видит, Давон стоит в белом облегающем платье с уложенными волосами и недлинной фатой перед зеркалом. В дверь пару раз стучат, после чего она медленно открывается, и Хосок в абсолютно белом костюме и такой же рубашке ненавязчиво входит. — Почему такая хмурая, солнышко? — нежно спрашивает Хосок, облокачиваясь на подлокотник дивана. — Это слишком сложно, — выдыхает Давон. Она приподнимает платье и садится за стол с косметикой и украшениями. На этом же столе на краю лежит подвеска в форме солнца. — Я, наверное, боюсь, — Вон смотрит на брата теми же глазами, которые он видел только в далёком детстве, когда малютке было и вправду до жути страшно. У Хосока сердце сжимается от пробежавших мимолётно воспоминаний. — И уже совсем не уверена, нужна ли мне эта свадьба и… правда ли Бом и есть тот, кто мне нужен. — Младший Чон подходит к сестре и становится перед ней на одно колено, беря её ладони в свои и вглядываясь в потерянный взгляд. — Ты у нас уже совсем взрослая девочка, — улыбается тот, — которая справится с любым препятствием на своём пути. Солнышко, ты всегда должна помнить, что ошибаться — нормально. Ты сама знаешь, сколько этих ошибок уже успел сделать я, но ты простила и не осудила ни одну из них. И я, и Джин никогда не осудим тебя, никогда не бросим, даже если это сделают другие. Тебя могут осудить, но это не так важно, если рядом есть близкие, ты сама мне говорила. Поэтому, солнце моё, ты только щёлкни или подмигни — я сорву эту чёртову свадьбу к ебеням и выкину Бома за шиворот, чтоб ты никогда больше его не увидела, я тебе отвечаю, — Хосок усмехается, когда на лице Давон вдруг засверкала улыбка. Хо вытирает пальцем упавшую с глаз сестры слезу, стараясь не испортить её макияж, и берёт со стола подвеску, застёгивая её на шее Давон. — А пока что, тебе пора блистать, солныш. Хосок возвращается в зал и направляется сразу к Намджуну, окружённому охраной, по дороге улыбнувшись Тэхёну, с которым быстро встретился взглядами, и кивнув Крису с Бином. — Шеф, — кивает Хосок. Один из охраны быстро уступает ему свой стул рядом с Намджуном. — Спасибо, что пришли. — Не стоит благодарить в третий раз, Хосок, — безразличный взгляд Джуна устремлён вперёд. Хосок даже не понимает, куда он смотрит и почему так пристально. — По поводу этого грандиозного мероприятия… жених твоей сестры чем занимается? — Честно сказать, он ещё не нашёл своё призвание в жизни, — Хо самого наизнанку выворачивает от собственных слов. Была бы его воля — обматерил к чёртовой матери, но при Джуне всегда нужно держать марку. — Бездельник, — хмыкает. — Абсолютно верно, — глухо усмехается Хосок. — Эта свадьба в самом деле одна сплошная глупость, но желания сестры — есть закон. — Ты хороший брат, Хосок, — Намджун ненадолго даже смотрит на младшего Чона с какой-то отцовской гордостью в глазах. — И проделал большой путь в своём самопознании, укрепив внутренний стержень. Это многое значит. Думаю, я бы мог подыскать твоей сестре более достойного мужчину. Давон достаточно умная и красивая девушка, чтобы иметь влиятельную фамилию. — Я поговорю с ней, без её согласия я не могу ничего решать. Но спасибо, шеф, — Намджун едва заметно и одобрительно кивает. Церемония прошла трогательно. Джин даже всплакнул, а Хосок усердно старался не заржать на весь зал над ним, когда молодожёны обменивались кольцами. Кристофер и Чанбин даже во время клятв не упускали возможность поесть, допить шампанское и пожаловаться братьям, что нет пива. Крис всё не переставал шептать о том, что устроил бы тусу пизже и указывать на излишние выебоны не по понятиям, а Бин уже готов кинуться на кого-то, потому что безответственно — оставлять свадьбу без драки. Свет направлён только в середину зала. По полу тянется густой туман. Давон в объятиях своего теперь законного мужа качается под мелодичную музыку. Белоснежное платье сверкает под яркими лучами. Но мысли вновь заполнены не тем, чем, как она думала, должны быть в такой важный день. Давон любит, искренне и сильно, или уже нет… но в любом случае в голове только слова о том, что это не тот человек. Братья ломали голову и были готовы убиться, лишь бы сделать всё для неё и малышки, но Бом не сделал ничего, кроме вечных недовольств. И казалось бы, как можно так ошибиться, если у тебя перед носом есть пример того, кого тебе просто нужно выцепить в толпе, но это оказалось не так легко, как можно было представить. И Давон бы ещё долго закапывала себя всё глубже, если бы, когда взгляд пал на открывающиеся двери, она не прищурилась, чтобы понять, кто в них входит.

Believer — Imagine Dragons.

На входе остановились двое, а позади ещё трое, вставших за ними стеной. Мин в чёрном костюме и галстуке, сверху которого кожаное полупальто со скатывающимися с него каплями дождя. Чимин в лёгкой рубашке и кожаной куртке с дизайнерской вышивкой змеи сзади гордо держит своего мужа под руку. Сзади трое крупных мужчин испанской наружности, на лицах которых чернильные рисунки. Мин поправляет малость влажную прядь, упавшую на лоб, и единственный, кого он успевает заметить, — Ким Намджун, стоящий с тростью на самом краю толпы. И они оба видят даже в темноте, как один другого убить готов. За последние годы этот «бизнес» стал ещё более узким и места становится всё меньше, а значит, и конкуренция кровавее. Намджун был когда-то единственным, кто был так высоко, но теперь их двое, чего Ким совсем признавать не желает. Давон срывается с места, позабыв о муже, первом танце и всём, что могло быть проблемой пару минут назад, бежит ко входу и буквально кидается на Юнги, крепко хватаясь за шею и крича его имя с неимоверной радостью в голосе, которую за весь день не слышал даже сам жених. Через пару секунд туда же прилетает и Тэхён, зацеловывая щёки Чимина. Он обнимает его так крепко, что сам Пак сдаётся и хлопает по спине, чтобы хватка ослабла. — Вы вернулись? Вернулись же, да? — тараторит Тэхён, улыбаясь бедному Юнги, на котором повисла невеста. — Мы ещё не знаем точно, но сейчас прилетели по работе, — отвечает Чимин, пытаясь налюбоваться другом, которого не видел и не слышал так давно. — Ты решил отрастить волосы? Выглядишь просто отпадно. — Совсем немного, — посмеивается Тэ. Он поворачивает Чимина за подбородок и переводит прищурый взгляд. На шее, от уха до плеча, тянутся чёрные буквы на португальском: «Tempo para viver.» — Это что такое? — Это моё счастье, Тэ-тэ, — улыбается Чимин, поднимая перед лицом Тэхёна руку и указывая на безымянный палец с кольцом. — Ты серьёзно?! — вскликивает Тэ, но палец Пака быстро падает ему на губы. — И что же «серьёзно»? — грубым голосом раздаётся за спиной Тэхёна. Это Хосок. И Тэхён чётко видит в его глазах разгорающийся пожар и отчётливо слышит в голосе натягивающееся струной раздражение. Хо обнимает талию и ненавязчиво притягивает Тэхёна к себе, даже не посмотрев на него. Свет в зале возвращается к обыденному. Гости расходятся из середины и принимаются снова обсуждать мероприятие, друг друга и дегустировать новые закуски. Ёбома остановили родители. Намджун тихо говорит Джину что-то на ухо и удаляется в окружении охраны через задний вход. А сам Джин идёт за братом. — Мин? — хмурит брови Сокджин, суя руки в карманы брюк и становясь рядом с Хосоком. Только в этот момент Давон отпускает Юнги, вытирая слегка поплывший макияж глаз, и подходит ближе к Чонам. Из-за ноги Хосока робко выглядывают круглые, детские глазки. Хо гладит девочку по заплетённым в маленькие два хвостика волосам. — Рад снова увидеться, — на губах Мина проскакивает ухмылка. Напряжение между братьями и Мином ловят все, стоящие рядом, а Тэхён особенно ярко, что заметно по испуганному взгляду. — Быстро ты. В этот раз тебе понадобилось всего четыре года, — язвит Джин, наклоняя голову вбок. — Зачем ты приехал? И как узнал о свадьбе? — Хосок крепче сжимает ладонь на талии Тэхёна, а тот сильнее стискивает пальцы, лежащие на чужой руке. — Я прилетел в Сеул по работе, но получил информацию о местонахождении Кима, вашего босса, — эти два слова Мин выделил особенно, будто бы тщательно промокнув их в яде перед этим, — оттуда и выяснилось, что это за мероприятие. По правде говоря, был огорчён отсутствием приглашения, но могу простить вам такую оплошность, ведь вы не знали моего местожительства. Я не слишком горел желанием появляться здесь вот так, без приглашения, но Чимин уж очень хотел встретиться с Тэхёном. — Блять, ладно, закончим этот цирк, — Джин вдруг меняется в лице, тянет улыбку и руку Юнги, чтобы поздороваться. И на всеобщее удивление, Мин делает то же самое: он усмехается и пожимает Джину руку, приобняв за плечи. — И на чё ж ты родной район променял? — Акапулько, брат. Море, дзен, все дела, — пародируя Чимина, Юнги поворачивается на Давон. — И кто же счастливчик, Вон? Выглядишь уже такой взрослой. — Одноклассник, ты его не знаешь, — улыбается Давон, а где-то сбоку слышится двойное: «И слава Иисусу.» — Ты не представляешь, как я счастлива, что ты приехал, — она снова обнимает Мина, — правда, пропустил самую интересную часть, но я потом тебе на видео покажу, обещаю. Чимину еле удаётся вытянуть Тэ из мёртвой хватки Хосока, но когда ему всё же удаётся, то оба отходят чуть поодаль и слышатся только радостные возгласы. — Обязательно, — Юнги поднимает брови, опустив взгляд, и раскрывает ладони в полной растерянности. — Это что за дитё? — Это Минджи, — радостно информирует Давон, поднимая малышку в розовом платьице на руки. — Моя дочь. — Дочь? — шок на лице Юнги ещё никогда не был настолько ярким и отчётливо видным. Джин не сдерживает смеха, но на лице Хосока, который толкает брата в плечо, призывая закрыть ебало, всё ещё напряжение. — Нет, ты щас серьёзно? — Я что, мучилась, чтобы ты потом сомневался в том, что это моя дочь? Уже полтора года. Минджи вытягивает руки вперёд, и Юнги сам тянется ближе, смотря на малютку трепетным взглядом. Она гладит ладошкой по бледной щеке и звонко смеётся, поглядывая на Давон. — Это дядя Мин, Мини, — ласково поясняет Давон. — Юнги, — улыбается Мин, не находя в себе силы пошевелиться, пока Минджи тискает лицо и играется с тёмными волосами. — Дядя Юнги сказал тебе своё имя, Мини, — Давон целует Джи в щеку, — это многое значит.

***

— Я вижу, твоему хахалю не нравится наше присутствие, — говорит Чимин, закидывая нога на ногу и вдыхая лёгкий шлейф белого вина в бокале. Один из охраны с черепами на лице и забитыми напрочь руками становится рядом с ним. — Он мой любимый человек, а не хахаль, Чим, — с усталостью в голосе поправляет Тэхён, садясь за стол с белой скатертью рядом с другом. Ему и вправду надоели вечные соперничества Чимина и Хосока, хоть и перерыв был продолжительный. — Думаю, ты не так понял его реакцию. Всё же никто не ожидал вашего визита, а тем более с тем фактом… — Что мой муж теперь его враг? — Тэхён неоднозначно опускает взгляд, перебирая пальцами рюши на рубашке. — Ну, что-то мне подсказывает, что Киму с его руками в лице двух Чонов совсем не тягаться с Юнги, — хмыкает он. — Я не думаю, что нам стоит обсуждать то, чем они занимаются. Хосок почти не посвящает меня в свои дела, а Джин редко заезжает к нам, так что, пока что, я предпочитаю жить в неведении. Лучше скажи, чем ты сейчас занимаешься? — У меня было много предложений от модельных агентств в Мексике, и я серьёзно думал этим заняться, но Юнги, хоть и не напрямую, дал мне понять, что таким заниматься будет опасно в нашей ситуации. Так что сейчас я заведую парой элитных клубов, почти нигде не свечусь, — Чимин вертит в руке бокал вина, наблюдая за людьми вокруг, и слегка кивает на Тэхёна. — Ну а ты? — У меня всё более скучно, — улыбается Тэ. — Окончил консерваторию и теперь даю небольшие концерты у нас, во Франции, Италии и иногда даже в Китае. Но правда, последний год Хосок меня никуда не пускает без охраны, так что они повсюду летают со мной. — Тэхён, — вдруг голос Чимина грубеет, — скажи мне честно. — Что сказать? — будто лёдяной водой окатили. — Он хотя бы раз ударил тебя? Оскорбил? Ограничил? Скажи мне честно. Не выгораживай его. — Нет. Нет-нет. Он не такой, не такой, Чимин, — затараторил Тэхён, подаваясь вперёд и сжимая его плечи в ладонях. — Я не попаду в это снова, обещаю. — Я верю тебе.

***

— Бля, вот это мелкошарик, — улыбается Чанбин, пока Минджи перебирает ручками блондинистые кудри Криса. — Не матерись при ребёнке, — Джин смачно шлёпает Бина по затылку, и тот громко шипит. — Потискали мою малютку и хватит, — он уже собирается забрать Минджи с рук Криса, но он напрочь отказывается, отворачиваясь. — Дай я с ребёнком поиграюсь хоть раз в жизни, — бубнит Кристофер, отшагивая от очередной попытки украсть дитя. — Ребёнка, бля, отдай, — возмущается старший Чон, хмуря густые брови. — Не матерись при ребёнке, — Бин, не упуская возможности, бьёт вкуснейший поджопник.

Darkness — Eqwillus.

Хосок, всё это время безмолвно наблюдающий за спектаклем трёх актёров и одной актрисы, только почувствовав вибрацию в кармане, поднимается и отходит поодаль. Он проговаривает пару слов, ответив на звонок, и раздражённо вдыхает, оповестив брата о скором возвращении и пройдя за сцену. Дверь, на которой наклеена надпись «чёрный выход», распахивается. Хосок выходит на задний двор, шагая лакированными туфлями по влажному асфальту, и становится посреди дороги, закуривая сигарету и суя свободную руку в карман белоснежных брюк. Чёрный джип проезжает между двумя зданиями и останавливается с включенными фарами ровно перед Хосоком. Из джипа выходит четверо в чёрном, один из них тащит за шиворот пятого в испачканной кровью одежде и, словно мешок с мусором, бросает перед ногами Чона. У мужчины завязаны глаза клочком его же майки, руки, абсолютно забитые чёрным полотном, связаны сзади. Он плачет, хлюпает слюнями и соплями, почти воет. — И что это? — взглянув коротким взглядом на человеческое подобие перед собой, спрашивает Хосок и выпускает в сторону дым. — Это он: тот, кто продал оружие напавшим на кортеж. Всё, что у него было, мы забрали. Уверены, что абсолютно всё. Хосок смотрит на сигарету у себя в руках и делает пару неторопливых шагов в сторону одного из мужчин в чёрном, кто только закончил говорить. Хосок буравит его глазами, стискивая челюсть, и подносит почти докуренную сигарету к его лицу, он прижимает её горящей стороной к шее, точно где сонная артерия, и прокручивает, не сводя взгляда, пока пепел падает на ворот чёрной рубашки, а мужчина на секунду зажмуривает глаза. — Какого хуя ты привёз это животное сюда? — от льда в голосе будто бы холодок по коже пробегает. — Ещё раз ты, сукин сын, хоть на один сраный процент посмеешь подвергнуть мою семью возможной опасности или создашь лишние проблемы мне, я разорву тебе глотку и вытащу трахею наружу, чтобы ты больше ни одной глупой вести мне не донёс, понимаешь? — Да, я понимаю, Господин. — Везите его на склад, с остальными я сам разберусь, — Хосок выкидывает окурок в мусорные баки сбоку и разворачивается обратно ко входу. У дверей стоит Юнги с сигаретой меж губ. И она уже наполовину истлевшая. — Что ты видел? — Хо останавливается плечом к плечу с Мином. — Всё, — усмехается, следя за уезжающим джипом. — И как тебе представление? Юнги давит на чужое плечо, разворачивает и прижимает к толстому стеклу в дверях, придавив упавший на асфальт окурок ботинком. Хосок не сопротивляется, смотрит в глаза напротив, но уже не так, как помнил Юнги. Он точно помнил смятение, которое мог разглядеть без особых усилий, ярко помнил, как чувствовал страх неизвестности и последствий в его действиях и словах, но теперь всё не так. Сейчас нужно рыться, искать, чтобы почувствовать, что он действительно растерян, что не может предугадать, что будет дальше. Те глупые, полные безнадёжности и ненависти к миру глазки больше не видны под железной маской сотворённого чужими руками монстра, который только рождается в чужом сердце и который будет просить всё больше с каждым днём. Смотря на всё то, что происходит с его мелким пиздюком из прошлого, Юнги понимает, что станет ещё хуже, больше не будет того, в кого он когда-то так сильно влюбился. Он просто умрёт, а останется лишь бездушный сосуд для дитя Кима, и Юнги точно уверен, что всё правильно понимает. — Что же ты собираешься сделать, м? — с отвратительно раздражающей язвительностью произносит Хосок. — Ничего. Этого достаточно, — Юнги выпрямляется, поправляет галстук и снова оглядывает Хосока. — Он и вправду мнёт тебя, как глину, делает тем, кем ему нужно, чтобы ты был. Ты уже не тот, Хоби. И тебе это нравится? — Да, не тот. Он — мой босс, я — его пистолет. Так что если будет сигнал стрелять — я выстрелю, даже в тебя, Юнги. И мне нравится. О другой жизни и мечтать не смею. — Хорошо, — едва кивает Мин. — Раз уж мы так заговорили, — он опускается ближе к его лицу, — то для своих людей я — el Rey*, а они для меня — guerreros*, так что если я скажу убить, они не дрогнут и убьют, Хосок. Даже тебя. — Замечательно, что мы друг друга поняли, — Хосок улыбается и открывает дверь, призывая Юнги войти. — А теперь пойдём и выпьем за счастье молодожёнов.

***

Гости потихоньку расходятся по дорогим машинам с личными водителями. Давон и Ёбом с улыбками принимают поздравления и провожают людей. Тэхён с Минджи на руках выходит на улицу в своём любимом кремовом пальто. Он ищет глазами Хосока или хотя бы Джина в толпе, но никого нет. Спустившись по ступеням и подойдя к воротам, Тэ осматривает дорогу и видит на обочине две крупные чёрные машины, бмв икс-седьмой, это машины братьев Чон. Значит, они всё ещё здесь. Тэхён возвращается к дверям и подходит к Давон. — Ты не видела Хосока или Джина? — тихо спрашивает Тэхён, передавая Ёбому Минджи. — Вроде, Хосок ушёл в уборную, а Джин провожал Мина с Чимином, так что они скоро придут, не переживай, — улыбается Вон, успокаивающе дотронувшись до плеча Тэхёна, заметив в его глазах беспокойство. — Чего ты так распереживался? — Ты же видела, как Хосок отреагировал на Юнги. Боюсь, как бы они не устроили чего под конец. — Всё будет в порядке. Они оба уже не мальчики и понимают, что делают. Хосок и Джин выходят из здания и сразу направляются к молодожёнам. Хосок, пока Тэ ещё не заметил, ворошит красные волосы и улыбается упавшим на него глазам. — Что обсуждаете? — Джин с ходу приобнимает одной рукой Давон, и та недовольно ворчит о том, что вся многострадальная укладка пропадёт. — Вас двоих, — отвечает Ёбом, которого Джин тут же одаривает закатанными глазами. — Стручок свой не навостряй, на брачную ночь можешь не надеяться, — ядовито улыбается Джин, прижимая сестру покрепче, а Ёбом копирует его выражение лица. — Минджи ведёт себя взрослее, чем вы все вместе взятые, — бурчит Давон. — Сегодня не жди меня и ложись спать сам, — шепчет Хосок, вдыхая запах сладкого парфюма за ухом. — Снова дела Намджуна? — Тэхён прикрывает глаза, запуская пальцы под белый пиджак и обвивая талию, чтобы прижаться поближе. — Да, но это хуета. Я постараюсь вернуться к завтраку, любовь моя, — Хосок проводит кончиком носа вниз по шее и останавливается у пышного воротника рубашки, растянуто целуя кожу под ним. — Давон, подкиньте Тэ-тэ домой, — быстро просит Хосок и кивает на ворота, удаляясь в ту сторону. Джин идёт за ним, торопливо поцеловав Минджи и Давон в макушку. — В чём дело? Куда ты так сорвался? — окликает Джин брата, догоняя его. — Они нашли продавца. Я уверен, что он не из наших. Он одиночка. И я, кажется, догадываюсь, где все остальные. Маякни парням — мы выезжаем. — Прямо сейчас? Ты даже не удостоверился, что прав в своих догадках, Хосок, — они останавливаются у машин. Джин ставит руки по бокам, хмурится, не понимая, что нашло на вечно сдержанного в работе Хосока. — Что с тобой, блять? — Мин Юнги. Зачем он вернулся? Зачем? — еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик от неясной злости, Хосок упирается в капот своей бмв, пытается ровно дышать, чтобы не поддаваться эмоциям. — Я не хочу с ним воевать. Он был мне вторым братом. Как я могу с ним воевать? — Почему ты вдруг решил, что нам придётся с ним воевать? — Если он останется здесь, то нам придётся, — всё же голос его подрывается. — Мне нужно успокоиться и забыть об этом, так что мы едем туда, куда я скажу, — Хосок залезает в машину, хлопая дверью и заводит мотор. — Ладно, сучёныш, — выдыхает Джин.

***

Atomic Heart — ENSKA.

Шесть чёрных машин подъезжают к полузаброшенным трущобам. Дождь бьёт по земле с новой силой. Из машин выходят люди в чёрном, перезаряжая оружие. Один из них кидает Хосоку пистолет и пару обойм, которые он сразу убирает в карманы брюк. — Убить любого, кто попадёт на глаза, кроме человека с двумя слезами под левым глазом, ясно? — проговаривает Джин, проверяя свою эм-четыре. Хосок ничего не слышит, никого не ждёт. Он проходит между домами из шифера, досок и навесов, оглядывая каждую щель. Мимо пробегает чёрная, худая кошка, Хосок замечает свечение в доме, куда она убежала, и немедля толкает её плечом. В помещении оказывается четверо мужчин с татуированными спинами. На столе куча алкоголя и рыбы. Они резко перестают говорить, когда так называемая дверь с грохотом падает на пол, поднимаются на ноги и ошарашенными глазами смотрят на переступившего порог Хосока. Один из них не успевает договорить классическое «кто ты такой?» и получает пулю в лоб, затем второй и третий. Четвёртый рванул за пистолетом на тумбе в другом конце помещения, но быстро упал, получив пулю в сгиб колена и завопив, словно школьница, содрав коленку. Его пистолет падает на пол, и Хосок пинает его в другой конец. — Где главный? — спрашивает Хосок под звук громких выстрелов с улицы и наступает мужчине на жирную морду, давя лакированным ботинком на щеку и вытирая скопившуюся грязь на подошве. Он пытается ударить по ноге и тогда получает ещё одну пулю в руку, снова заливаясь противным писком. — Я спрашиваю, где мужик со слезами под глазом, животное? — Иди нахуй! — Неверно, — с разочарованием хмыкает Чон, убирая ногу и выпуская очередную пулю в лоб. На белоснежном костюме вырисовываются бордовые брызги. Хосок выходит на улицу, останавливается посреди узкой дороги и поднимает взгляд вверх. Мелкие капли падают на лицо, и он прикрывает глаза, едва не роняя пистолет из руки. Люди в чёрном метаются туда-сюда, вокруг, выстрелы то слева, то справа, человеческие крики, угрозы, мольбы о пощаде. Это музыка, которая неожиданно нравится и душу успокаивает. Он ненавидел всё это, презирал тех, кто эту смуту сеет, а сейчас, тот демон внутри, кто нервы по стрункам натягивает, успокаивается только тогда, когда эту колыбель из людских молитв, криков и страданий слышит. И улыбка на лице становится будто бы не вымученной, и жить вдруг хочется, и кажется, что всё это не так уж бессмысленно. Намджун его этому научил, показал, как можно жить и что нужно, чтобы не нуждаться ни в чём и не бояться быть сломленным, а Хосок научил этому брата, обучил всему, что сам узнать успел. Хосок дрожащими руками сжимал в руках рукоять ножа, отпирался, даже угрожал, не мог поверить, что должен сделать. Но терпение Намджуна оказалось не таким резиновым. Под отчаянные маты отпирающегося Хосока он сам давил и вонзал в плоть предателя нож в чужих руках, шептал на ухо, что он может, что должен, что иначе в этом мире никак, что сам потом спасибо скажет. Каждый следующий выстрел, каждый раз, когда нож мягко проходил сквозь человеческую плоть, в голове тихим шепотом звучат только слова того, кто за шиворот из дерьма вытащил. И голоса совести или страха с каждым днём всё тише становятся. Есть только цель. Справа доносится имя голосом брата, из-за чего Хосок всё же сходит с места и неторопливым шагом отправляется на зов. Мужчины с оружием за спинами выстроились в небольшой коридор. Хосок входит в очередной сарай, пригибаясь, чтобы пройти в низковатый проём, прикрытый только старым тентом. По углам трупы взрослых мужчин с метками какого-то второсортного японского клана. На полу рассыпаны долларовые купюры. Много купюр. Посреди комнаты, на полу, носом в струю крови из лежащего неподалёку мертвеца лежит тот, кто опрометчиво посмел бросить вызов. Джин прижимает ствол эмки чётко в затылок длинноволосого мужчины и убирает только тогда, когда Хосок опускается на корточки у его головы и жестом показывает поднять. Мужчина лет сорока с длинными, вьющимися волосами и той же меткой, что у других, на груди. Под левым глазом две слезинки набиты. Хосок прищуривается, оглядывает его внимательно, изучает. — Как тебя зовут? — спокойно спрашивает Чон. — Сэберо, — цедит сквозь зубы мужчина. — А вы кто такие, мрази? — Братья, — ухмыляется он.

***

Старый, забытый богом склад с выбитыми продолговатыми окнами на лицевой стороне и заросшей сквозь бетонные плиты дорогой. Хосок стоит у бмв, облокотившись на капот и закурив сигарету. На воротнике рубашки и пиджака всё ещё капли крови. Джин выходит из огромных, железных ворот, снимая к чёртовой матери галстук и выбрасывая в кусты. — Я отпустил почти всех. Оставил пару ребят на всякий, — информирует Джин и забирает из рук брата сигарету для пары затяжек. — Это изгои из какого-то японского клана, — задумчиво прикусывая губу, говорит Хосок. — И выгнали их давно, раз они так спокойно с нами говорят, да и трущобы обжитые. Выходит, что крыши у них никакой нет. — И что? Ты клонишь к тому, что они не сами всё это устроили? — Я уверен, что не сами. Сэберо, может, и был кем-то значимым раньше, если смотреть на тату, но не сейчас. Так что точно взялся бы за любой заказ, чтобы снова подняться, если достойную сумму предложат. Хосок входит в практически пустое здание, стягивает с себя пиджак и кидает одному из своих людей, хватает ржавый стул и ставит его перед двумя привязанными к таким же стульям мужчинами. Он расстёгивает пару пуговиц ну рубашке и упирается локтями в спинку стула, кивая Джину снять повязки с глаз. — С Сэберо мы уже познакомились, а как тебя зовут? — Хосок делает тон фальшиво доброжелательным, даже лёгкую улыбку на губы натягивает, обращаясь к мужчине с забитыми сплошняком руками. — Ник. Меня зовут Ник, — его хлюпанье раздаётся эхом по всему складу. Глаза красные, опухшие, заплаканные до ужаса. — Не убивайте. Прошу, не убивайте меня. Я всё скажу. Всё скажу. — Не бойся, — улыбается Хо, — никто никого не убьёт. Сэберо, опустив взгляд, глухо усмехается на этих словах. Ведь он сам видел, как всех, кто был с ним, просто убили, застрелили, не дав сказать ни слова. А кровь на рубашке Хосока и Джина только подтверждают все страхи. — Зайдём издалека, чтобы не заставлять вас нервничать. Ник, сколько всего оружия ты продал Сэберо? — Я не продавал е-ему н-ничего. Этому мужчине я ничего не продавал, к-клянусь, — парень истерично мотает головой, поджимая кровоточащие от постоянного кусания губы. — Хорошо. Сэберо, зачем ты напал на кортеж? — совсем наивным тоном спрашивает Хосок. Джин позади брата задыхается в непонимании, чего хочет добиться Хосок и зачем так растягивает лёгкий допрос, но полностью доверяет, поэтому молчит, сжимая в ладони ствол эм-четыре. — Я не спрашиваю мотивов, а выполняю заказы, — басит Сэберо, сдувая со лба влажную прядь. — И кто заказал у тебя в этот раз? Сэберо опрокидывает голову назад, смеётся неадекватно, почти переходя в истерику. Ник шугается, вжимается в стул, снова рыдает, воет. — Да мне уже плевать, — сам себе говорит Сэберо, — вы всё равно меня убьёте, как всех моих людей. Ночью пришёл человек, в чёрном, без лица, я слышал только голос. — Да! Да! Человек в чёрном, без лица, в маске! — оживляется Ник, практически выпрыгивает вперёд, сдерживаемый только связанными сзади руками. — Он купил у меня половину всего товара! — Он кинул мне только две сумки с оружием и одну с зелёными. Сказал время, место, где будет проезжать кортеж, и приказал убить всех, кого сможем. — Человек в чёрном и без лица? — скептично уточняет Джин, кладя руку на плечо брата. Ник и Сэберо кивают. — Он был один? Каждый раз? — снова два кивка в ответ. Хосок встаёт со стула, едва заметно кивает Джину и выходит из здания, откуда слышно короткий, истошный крик о неисполненном обещании и два приглушённых выстрела.

***

yoon.

Роскошный отельный номер. Бархатная постель, приятный свет, мебель из дорогого дерева, вид из окна на суматошный центр Сеула. Юнги сидит в кожаном кресле за рабочим столом. Он тушит сигарету в уже использованную не раз за вечер пепельницу, расстёгивает мятую рубашку до конца и касается губами бокала, смакуя вкус выдержанного коньяка. На столе бумаги с размашистой подписью на каждом листе. Из ванной выходит Чимин в чёрном шелковом халате, сразу же приковывая к себе столь желающий взгляд. — Ты занят? — Чимин зачёсывает мокрые волосы назад и облокачивается бедром на стол, перебирая пальцем бумаги. — Знаешь сам, что для моей драгоценности у меня всегда найдётся время, — хрипло говорит Юнги, растягивая губы в ухмылке и наклоняя голову вбок, чтобы как можно дольше наблюдать за мягко спадающим с загорелого колена шелком. — Как тебе свадьба? — он вальяжно обходит стол и присаживается на призывно раскинутые в кресле бёдра, обвивая руками шею Юнги. — Узнал, кто жених? — Совсем не так, как я мог себе представить свадьбу кого-то из Чонов, — Мин делает маленький глоток коньяка, сразу после мокро целуя открывшееся взору плечо, как бы мешая два так сильно полюбившихся вкуса для большей услады. — Я думал, что при таком раскладе со сложившимися связями, Давон выдадут за кого-то уважаемого или хотя бы более-менее обеспеченного, но я только сейчас вспомнил, что она такая же упрямая, как и её братья. Его родители владеют каким-то маленьким киоском, а он сам — обычный разбалованный вниманием ребёнок. Раньше я бы, может, и не был так категоричен к нему, но нынешнее их положение заслуживает чего-то большего, чем этот пацан. — Я с тобой согласен, — Чимин рисует на шее Юнги какие-то узоры, изредка едва касаясь поглаживает усыпанные шрамами руки, то и дело заглядываясь на его профиль и вдыхая смешавшиеся запахи ментоловых сигарет и дорогого парфюма. Мин ставит стакан с недопитым коньяком на стол и сжимает ладонь на чужих коленях, улыбаясь, когда взгляды соприкасаются. Он накрывает пухлые губы, кусает их совсем легко поначалу, давит на затылок, чтобы не вздумал сопротивляться. Ладонью под шелковую ткань проникает, поглаживая пальцами гладкую кожу и подбираясь выше. Стук в двери. Чимин недовольно мычит в поцелуй, прижимается ближе, отказывается останавливаться из-за какого-то пустяка, но Юнги указательный палец на его губы роняет, призывая стучавшего войти. В номер заходит тот же человек из охраны с черепами на лице. Он коротко кивает и подходит к столу, собирая с него подписанные бумаги. — Ты убедился, что мои гости спокойно доберутся в Сеул? — спрашивает Юнги, не убирая рук из-под халата Чимина. — Да, я сам всё проконтролирую, el Rey. Дверь захлопывается, и Чимин в недовольстве хмурит брови, отворачиваясь от пристального взгляда прочь. — Детка, ну прекрати, — усмехается Юнги, кладя тёплую ладонь на бархатистую шею и щекоча кончиками пальцев затылок. — У меня завтра важная сделка с одним из главных французских поставщиков, — Чимин всё же поворачивается и смотрит вопросительно, но лицо до сих пор окрашено тусклой обидой, — я хочу, чтобы ты пошёл со мной. — Я? С тобой? На важную сделку? — Именно. Красиво оденешься, язычок с утра подточишь, чтоб острил хорошо, губы подкрасишь, всё, как ты любишь. — Это ведь очень важная сделка, и ты не любишь светить тем, что в браке с парнем. Ты уверен, что эта новость, вот так вот в лоб, не спугнет твоего партнёра? — голос заметно смягчается. — Да мне всё равно, — Юнги изучает лицо напротив так, будто бы долгие годы не видел, хотя от себя почти не отпускает, повсюду за собой таскает, с утра без поцелуя никуда не уйдёт и ничего не сделает, но внутри будто бы даже рядом находясь скучает, всё мало ему. — Прошлый я больше не дышит, драгоценность. Нынешний я хочет всем свой выбор показать, чтоб слюнями, псины, захлебнулись. Я без твоего жемчужного сияния слишком тускло выгляжу. — Я обязательно пойду с тобой и покажу, что принадлежу только тебе, — Чимин обхватывает ладонями бледные щеки, в губы с новой силой впивается, на спине будто крылья взросли от счастья.

***

Котори, сунув руку в карман длинного черного пальто, переступает по две ступени за раз. Позади него идут двое широкоплечих мужчин в классических костюмах. Нужный этаж. Котори останавливается посреди коридора из дверей, смотрит на часы под рукавом пальто. Почти двенадцать. Он проходит в конец, замирает перед железной дверью с номером семь. Вдыхает поглубже и жмёт на звонок, не отпуская, пока не услышит звук открывающегося замка. Дверь открывает Давон. Её укладка всё ещё кое-как на месте, но платья уже нет, она в домашнем халате и тапочках. Взгляд с растерянностью оглядывает Котори и людей за его спиной. — Здравствуй, — выговаривает Кото, стискивая челюсть, чтобы избавиться от внутреннего монолога. — Впустишь? — Да проходи, конечно, — потерянно приглашает Давон, закрыв за вошедшими дверь. — надолго, правда, пригласить не могу. Мы только домой приехали, устали, сам понимаешь. — Понимаю, — холодно отвечает он, совсем не смотря на Вон, а внимательно окидывая взглядом квартиру позади неё. — Минджи дома? — Нет, Тэхён предложил с ней сегодня побыть, чтобы мы отдохнули и наедине побыли. А почему ты спрашиваешь? И зачем так поздно пришёл? Ты не подумай, я рада тебя видеть, просто неожиданно. — Знаю, что рада, — Котори, наконец-то, переводит взгляд на саму Давон, снова поглубже вдыхает, собираясь с разбушевавшимися мыслями. — Я думаю, ты понимаешь, зачем я пришёл. — Совсем нет. — Давон, выслушай, пожалуйста. Эти четыре года я был отдан только работе на отца… и тебе. Я знаю, что ты всё видела. Я даже не пытался скрыть того, как восхищён тобой и твоей личностью. — Ты пьян? — вдруг щурится Вон. — Я выпил, но не пьян. Мой разум абсолютно чист. Проверь, если не веришь. Спроси всё, что угодно. — Кото… Давон не успевает договорить. Из комнаты сзади сонно выходит Ёбом, вороша волосы и почёсывая шею. Он с непониманием смотрит на гостей, ловя абсолютно растерянный взгляд жены. Котори приветственно кивает, в ответ не получив ничего. — Что здесь происходит? — спрашивает Ёбом, подходя ближе к Давон и приобнимая её за плечо. У Котори в глазах искры, буквальное желание сожрать и костей не оставить, чтобы не дотрагивался больше никогда и даже посмотреть не смел. И Давон видит, видела давно, но что сделает? И в этот раз всё будто бы намного хуже. И это желание в глазах словно бы совсем скоро окажется исполненным. Оно всё ближе и ближе становится. — Я говорю с Давон. Будь добр, оставь нас наедине, Ёбом, — едва сдерживая тон безэмоциональным, просит Котори. А ему в лицо смеются, почти заплёвывая бархатный ворот пальто. — Ты с ума сошёл? Ты запёрся в мой дом и говоришь с моей женой. — Бом, пожалуйста, дай нам поговорить, — тихо просит Давон. — Ты переборщил с вином, тебе нужно отдохнуть. — Чтоб ты тут с этим засосалась в моей же квартире? Я слышал. Нет уж, я буду здесь, дорогая моя, — Бом тычет Вон пальцем в лоб и снова смотрит на Котори с глупейшим вызовом. — Что ты себе позволяешь с твоей женой? Давон тебя попросила уйти. — Ты мне здесь не указывай. Говори, зачем пришёл и выметайся, сынок бандитский, — Ёбом перед Котори орёт, еле слова выговаривает, когда голос повышает. Давон его отвести пытается, а Кото с места не сдвигается, собственное терпение испытывает. — Думаешь, если твой папаша какой-то там авторитет у бандюганов, то тебе всё можно? У меня дочь от неё, утырок, она от меня никуда не денется, понял? Вот это видишь, — Бом тычет в лицо Кото кольцом на пальце, — никуда. не. денется. — Ёбом, хватит! — Вон бьёт Бома в спину, снова пытается оттащить, но тот только сильнее бушует, громче орёт прямо в лицо Кима. — Прекрати нести эту чушь, ты бухой, тебе надо отоспаться! — Ты вообще не лезь, блять, — плюёт Бом, отталкивая Вон в стену. Ей-то ничего, слегка стукнулась, да и всё, но у Котори в голове предохранитель слетает. Всё время терпел, глотал чертову ревность, как яд, обжигающий горло, пытался забыть, объяснить себе, что ничего не выйдет, что придумал просто. Но не вышло. Ничего не вышло. И сейчас сдержать себя в руках не выйдет, да и не надо больше. Котори вытягивает руку вбок, и в неё кладут пистолет. Он немедля толкает с трудом стоящего на ногах мужчину и валит на пол, опирается коленом в пах, сжимает в кулаке растрёпанные волосы и приставляет дуло ко лбу. Давон застыла в немом шоке, уперевшись в стену, чтобы не упасть. Ничего такого страшного бы не было, если бы она не понимала слишком чётко, что Котори не блефует, что с удовольствием выстрелит. И совсем не пожалеет. В груди всё встало. На самом деле нет у неё никаких чувств к Ёбому уже давно. Никогда не думала, что как многие утопнет в этом, но ради дочери хотела жить в браке, забыть о мечте, изображать любовь и быть хорошей матерью, но как же ошибалась, что сможет. Не сможет. Она любит другого. Любит не так давно, как он её. Но ведь любит. И от этого никуда не деться. А сейчас он сам пришёл за ней, перестал молчать и в лицо сказал, так что конец всем разумным решениям настал. — Думаю, Джи вырастет сильной девочкой и без тебя уж точно выживет, так что даже не жалко твоей безмозглой бошки, — шипит Котори, оттягивая волосы и давя коленом всё сильнее. — Ты ничего мне не сделаешь, — вскрикивая от режущей боли и пытаясь вырваться из жесткой хватки, Ёбом покрывает благим матом всех в квартире. — Да неужели? — Котори ликующе улыбается. Как же он ждал эту пропитанную глупостью и безрассудством фразу, которая буквально росписью под завещанием делается. Курок почти вжимается в корпус, но у Котори моментально выражение лица меняется, когда на шею легонько аккуратная ладонь падает. Давон падает на пол, ладони на чужие щеки кладёт, пальцами поглаживает, лоб в лоб упирается и глаза прикрывает, дыхание пытаясь успокоить. У Котори всё тело камнем сковывает, но хватка не слабеет. Забывает совсем, как вдох сделать. Мечтал по ночам хоть прикоснуться подольше, всего на пару секунд. Словно маленький цветок, готов собой закрыть и никогда не отступить, не упасть, всего себя отдать, лишь бы в порядке была, лишь бы любимой чувствовала. И теперь без стыда руки, ноги целовать готов, дьяволу душу продать, но только пусть руки не убирает, не отталкивает. — Не надо, — едва слышно шепчет Вон, кончиком носа к чужому прислоняясь. — Оставь его. — Вы совсем ахуели, твари? — орёт Ёбом, руками барахтаясь в воздухе, чтобы отпустили наконец. Котори нехотя отрывается, снова дьявольское желание куда поглубже убирает, бьёт ненавистное ебало рукоятью, вырубая, и бросает в сторону пистолет, нежно хватая руками тонкую шею. Давон снова закрывает глаза, подаётся вперёд и позволяет чужим губам своих наконец коснуться.

***

через тринадцать лет после событий на озере.

Fly — Ludovico Einaud.

Концертный зал. Стены с позолоченной лепниной, красные кресла, почти каждый занят зрителем. Посреди сцены стоит рояль, на него направлен едва ли не весь свет. За роялем красноволосый пианист. На длинных пальцах кольца, пару перстней с большими камнями, переливающимися под яркими лучами прожекторов. По залу разливаются ноты Людовико Эйнауди. Тэхён почти не открывает глаз, касаясь клавиш совсем нежно и невесомо, проживая каждую издаваемую инструментом ноту, каждый момент в произведении, словно собственную жизнь. И вот, последнее нажатие, последний растекающийся по слуху упавшей каплей воды звук. Свет потухает, оставляя пианисту пару мгновений вернуться на землю, и вновь зажигается. Тэхён подходит ближе к краю сцены и, смахивая с уголка глаза слезинку, кланяется, когда публика вскакивает с мест, заливаясь аплодисментами и восхваляющими игру криками. Люди передают снизу небольшие букеты или одинокие розы, он с непрекращающимися благодарностями принимает их, стараясь уместить всё в руках. Тэхён замечает на ступенях аплодирующего вместе со всеми Хосока. Он с гордостью смотрит на сцену, улыбаясь и кивая в сторону от Тэхёна, намекая повернуться. Тэ оборачивается и люди Хосока забирают у него с рук все цветы, вручая один, большой и нежный букет белых пионов.

У чёрного бмв Хосок бросает докуренную сигарету в урну, закатывая рукава чёрной рубашки. Тэхён выбегает из здания с пионами в руках, едва удерживая и портфель, и букет. — С поклонниками общался? — усмехается Хосок, кратко целуя вишнёвые губы и убирая букет с портфелем на задние сиденья, усыпанные подаренными цветами. — Да, прости, что задержался. Хосок открывает дверь бмв и, прикрыв ладонью красную макушку, застёгивает ремень безопасности, снова не упуская возможности оставить лёгкий поцелуй на чужом лбу. Он обходит машину и садится за руль, выезжая с площади на дорогу. Впереди и сзади едут два чёрных джипа. — Я рад, что ты пришёл, — улыбается Тэ, убирая выпавшую прядь за ухо. — Я слишком давно не был на твоих концертах. Уже даже успел забыть, как ты любим публикой и как прекрасно играешь. Но ты, как и раньше, неотразим, любовь моя, — Хосок коротко заглядывает в карие глаза. — Вспоминаю, как ты забирал меня с учёбы на своей старенькой машине, покупал мои любимые продукты на последние деньги, — Тэ прикрывает глаза, прокручивая в голове все эти моменты. — Мне тогда было всего двадцать два, а тебе едва исполнилось восемнадцать. — Но ты всё так же красив, как и в те дни, когда я только в тебя влюбился. Да и я не слишком постарел, так ведь? — с фальшивым презрением спрашивает Хосок, получив то, чего добивался — мягкий смех. — Конечно, не постарел, но время слишком быстро бежит, когда всё идёт хорошо. Прошло уже тринадцать лет и мне очень странно осознавать, что всё это было так давно. — Да. Главное, что ты всё ещё со мной, любовь моя, — Хосок обводит пальцами щеку Тэхёна, убирая обратно за ухо вновь упавшую на лицо прядь.

***

Stepping Over Hearts — Insightful.

Звонок громко раздаётся по всей школе. Учителя не успевают сказать и слова, дети радостно выбегают из классов, толкаясь и почти что падая друг на друга на пути к выходу. Большое здание из белого кирпича, в основном укрытое зелёным полотном с вкраплениями розовых цветов. Мшистые лестницы из камня и цветущие клумбы, столы для перекусов, занятий на свежем воздухе и одинокие скамейки под пушистыми, многолетними деревьями. Минджи, едва надевая тяжелый рюкзак на спину, торопится к одним из ворот, чтобы поскорее попасть домой. Но сзади вдруг дёргают за хвост. Джи разворачивается, уже готовясь преподать урок, но там никого не оказывается, ведь тот, кто это сделал уже прямо перед лицом. Мальчишка европейской наружности, лет десяти, одноклассник Минджи, улыбается и корчит на лице рожицы, показывая Минджи язык. — Мигель, что ты творишь? — бурчит Джи, нахмуривая брови. — Подшучиваю над тобой, — Мигель складывает руки на груди и самодовольно улыбается явными клыками. — Мне тут мальчики с параллели знаешь что рассказали? — Мне неинтересно, — надувает щеки Минджи, проходя мимо Мигеля, но тот совсем недоволен таким исходом, почему заново встаёт перед носом, преграждая путь. — Да что тебе? — А я знаю, что вся твоя семья преступники, — тянет мальчонка, снова корча лицо. — Мой папа говорит, что твоим родственникам нужно гнить в тюрьме, потому что они людей убивают и гадости продают, а с тобой общаться запрещает. Вот так, — он гордо поднимает подбородок, словно сказал что-то невообразимо умное и информативное. — Твой папа совсем тупой, — буркает обиженно, — моя семья лучшая на свете, а общаться правильно запрещает. Ты меня бесишь, уйди. — Ты как о моём папе сказала? — вскипает малец. Он замахивается ладонью в воздухе, вот-вот шлёпнет ею по щеке, Джи только глаза зажмуривает, не двигается. А когда открывает, то видит только смущенный взгляд Мигеля, чью руку двумя пальцами в воздухе поймали. Это Хосок. Он презрительно смотрит вниз, на мальчика, держа его руку в слабой хватке. — Ручонки лишние? — хриплым басом произносит Хосок. — Я папе расскажу! — вырываясь, пищит Мигель. — Вы знаете вообще, кто мой папа? — А теперь послушай меня, мальчик, — Хосок опускается перед ним на корточки, роняя руки тяжелым грузом ему на плечи, чтобы не убежал раньше времени. — Пусть твой папаша хоть сотню раз президент мира, мне всё равно, потому что если ты попробуешь ещё хоть разок замахнуться на Минджи или какую-то другую девочку, то знаешь, что с тобой сделают вон те дяди, — он указывает на ворота, где около чёрного джипа стоят двое мужчин в чёрном, — я тебе скажу. Они украдут тебя, завяжут глаза и отдадут на съедение голодным волкам, это я тебе обещаю. А теперь вали отсюда, пока уши тебе не оторвал, — рычит Хосок, отпуская пацана. Но Минджи внезапно останавливает убегающего мальчишку, снова надувает щеки и снятым рюкзаком с размаху бьёт того в бок. Теперь Мигель убегает в слезах, а Джи в догонку пародирует его же рожицы. — Ну это точно моя принцесса, — смеётся Хосок, подхватывая племяшку на руки вместе с рюкзаком и направляясь к машине. — Он успел тебя обидеть? — Нет, чушь какую-то мне на уши вешал, — возмущённо бурчит Мини, обнимая шею Хосока для устойчивости. — А почему сегодня ты приехал, а не папа? — А ты не рада видеть своего любимого дядю Хосока? — Конечно, рада, но это было неожиданно. — Мама с дядей Тэ готовятся к ужину, а папа поехал тебе за подарком. Как ты могла забыть, что сегодня традиционный семейный ужин, негодница? — Хосок щекочет Мини, улыбаясь шире от детского смеха.

***

Котори, усадив Минджи в кресло с новым подаренным плюшевым медведем, заботливо заплетает две косички, а Хосок стоит рядом, подавая заколки с резинками и бубня под руку, что что-то не так, смеясь с того, как Котори героически цензурит раздражённый от указаний мат. Давон с Тэхёном копошатся на кухне, бегают туда-сюда с тарелками, меняя одну на другую уже раз пятый, не переставая спорить о цвете салфеток. Джин щелкает переключателем в одной из ванных комнат, щурясь и смотря на лампочку, он определённо уверен, что с ней что-то не так, пора менять и твёрдо об этом заявляет в пятый раз за последние двадцать минут, однако получает только угрозы от суетящейся сестры. Чимин и Юнги приехали совсем недавно, они стоят на балконе, курят и о чём-то очень тепло разговаривают, иногда посматривая через окна в пол на суету в квартире. Этот семейный ужин придумал Хосок около пяти лет назад, откуда и пошло ежегодное семейное собрание на тёплый вечер. И на удивление, каждый раз он действительно оставался тёплым, несмотря на то, что некоторые за пределами этого вечера оставались условными врагами. Звонок в дверь. Джин, не останавливая поток лекций о проводке, идёт к двери и открывает её, сразу пожимая руку гостю. Минджи подпрыгивает с места, Котори волшебным образом успевает закрепить доплетённую косу резинкой. — Дедуля! — радостно вскрикивает Минджи, подбегая к Намджуну в прихожей. Он отдаёт трость Джину позади и схватывает малышку на лету, поднимая вверх. — Здравствуй, отец, — Котори сдержанно улыбается, пожимает Джуну руку и отодвигает стул из-за стола, приглашая присесть. Минджи едва соглашается слезть с его рук и тоже присаживается за накрытый стол. Давон зовёт Чимина с Юнги с балкона, и все, наконец, собираются за столом. Котори с нежностью хвалит приготовленную Давон и Тэхёном еду. Вон не так давно занялась кулинарными способностями Тэхёна, потому как тот сам захотел радовать Хосока хотя бы завтраками собственного приготовления, а он сам оказался хорошим учеником. Малютка Джи за весь ужин ни на секунду не сбросила с лица улыбку. Брак Котори и Давон, на удивление, дался легко. Кото был готов к любому исходу, даже самому отвратительному, когда представлял отцу Давон, как свою любовь и будущую жену. Но даже несмотря на то, что Джун тогда ещё не слишком позиционировал себя отцом, он спокойно принял эту новость и потом, на личной встрече с братьями Чон, даже сказал, что рад именно такому стечению обстоятельств. А по истечению времени всё действительно стало даже слишком хорошо в отношениях семей Ким и Чон, а Намджун ради внучки готов за одним столом с Юнги ужинать, позабыв о любых разногласиях. Пока Джин и Давон провожали Юнги с Чимином, а Тэхён убирал со стола, Минджи затащила Джуна с Хо в свою комнату. Она с интересом рассказывала о своей коллекции минералов, показывала новые рисунки, обнимаясь с подаренным медведем, и твёрдо объясняла, что её нынешний гардероб стал совсем мал, поэтому нужно купить всё новое, а её верные слушатели молчаливо соглашались со всем. Хосок уже точно решил, что завтра отправит Тэхёна со своей принцессой по магазинам, но и прекрасно понимал, что тем же утром на пороге появятся пешки Джуна с тысячей и одним платьем, потому что желание Минджи никогда не останется проигнорированным. Когда за окном уже совсем стемнело, а малютке Джи было пора спать, Намджун попросил Хосока отвезти его домой. — Зайди, Хосок, — просит Намджун, перебивая хосоково прощание и прикладывая палец к замку. Увесистые, резные двери особняка открываются, приглашая войти. Намджун не разувается, оставляет трость у входа в специальной стойке и проходит к гостиной посреди зала с высокими потолками, прямо перед лестницей на второй этаж. Он садится на диван, наливает себе в стакан виски из графина и облокачивается на подушки, делая первый глоток любимого напитка. Хосок молчаливо присаживается напротив, складывая руки в замок и терпеливо наблюдая за Джуном. — Ты никуда не торопишься? — вдруг спрашивает Ким. — Никуда, шеф. — Господи, прекрати, — не открывая глаз, морщится Намджун. — Я уже по горло сыт этим, называй меня проще. — Хорошо, Намджун. — Ты же как никто другой осведомлён, что вы с братом для меня нечто большее, чем просто помощники в бизнесе, — Намджун двигает по стеклянному столику ещё один стакан и наливает туда виски, одобрительно кивая. — Я могу назвать тебя сыном, Хосок. И без преувеличений будет сказано, что ты самый близкий мне человек последние десять лет. — Мне это льстит, — Хосок с благодарностью принимает виски. — Ты научил меня всему, позаботился о моей семье, так что я даже не смогу сравнить тебя с моим родным отцом. Спасибо, правда. — Знаешь, изначально я и правда делал всё только из-за того, что должен был сдержать обещание, но с течением времени я разглядел в тебе то, что хотел видеть в своём сыне, — он громко вздыхает, снова прикрывая глаза, — чем хотел гордиться. Но Котори… — Ты знаешь, как он разрывался, чтобы угодить тебе. Он столько лет потратил только на то, чтобы ты признал в нём сына. Я восхищаюсь им и его упорством. — Да, я всё это понимаю. И могу быть с тобой откровенным, виню себя в том, что не дал своему сыну достойной жизни, не дал почувствовать рядом отца. Однако и ты пойми, что его мать… — Она сделала что-то, что причинило тебе боль? — аккуратно спрашивает Хосок. — Думаю, это можно назвать так, — Джун пару минут молчит, задумчиво засматривается в отражение люстры на столике, решается, вспоминает. — Мы с Ханылем были разной натуры люди, а по молодости это всегда особенно заметно. На том районе была девушка, ужасно красивая, общительная, сильная духом, но непостоянная, скажем так. И мы, два лучших друга, совсем по-глупому влюбились. В одну, именно ту девушку, — он делает большие паузы между предложениями, смакует вкус виски и поглядывает на Хосока напротив. — А она сама любила лишь поиграть с человеком и, наверное, я могу её понять, ведь столько возможностей, молодость, хочется попробовать всё и ни на чём не застревать надолго. В общем и целом, ни один из нас ей не приглянулся. Ханыль был готов ей все клумбы на районе обокрасть, чтобы хоть взглянула в его сторону, а я… смирился. Влюблён-то был, но тратить время на это не хотел. И в какой-то вечер всей компанией мы выпили. Знатно выпили. И тогда-то я и заполучил её. По правде надеялся, что всё будет серьёзно, что я проснусь на утро с ней под боком и построю семью, — он мотает головой, поражаясь своей былой наивности, — но на следующий день она целовалась уже с Ханылем. Я принял это, не стал ничего говорить. Ну а на третий день та девушка забыла про нас обоих. И Ханыль решил, что в его неудачной любви виноват я. Мы жутко поссорились тогда, это практически разрушило нашу дружбу. И, если хочешь знать, ту девушку звали Данби. Именно это имя произнёс Котори, придя ко мне пятнадцать лет назад. — После Данби ты никогда не влюблялся? — Намджун кратко мотает головой. — Какой бы она ни была, она подарила мне сына, и я благодарен ей за это. — Котори нашёл тебя и добился твоего признания, так что я рад за него, но до сих пор не могу понять, почему мой отец пошёл по абсолютно другому пути. Я даже не знаю, где он сейчас и дожил ли вообще. — Не дожил, — не задумываясь, отвечает Джун. Брови Хосока в непонимании сводятся к переносице. — Умер семь лет назад. Я нашёл его и насильно поместил в реабилитационный центр. Он умер в тот же день. Сердце остановилось. — Он прожил и так слишком много для тех, кто столько употребляет, — едва заметно поникнув, Хосок залпом допивает остатки виски и встаёт, накидывая на плечи снятое пальто. — Я могу идти? — Да, конечно. Широкие шаги по переливающейся плитке громко раздаются по холу. Хосок толкает тяжелую дверь, уже намереваясь выйти, но Намджун негромко окликает его. — Ты расскажешь брату и сестре? — Нет, — и щелчок дверного замка.

***

спустя две недели.

Белый ниссан останавливается у красной дорожки, ведущей ко входу в один из самых элитных клубов Сеула. Чимин поправляет тёмную чёлку, застёгивает часы на запястье и наклоняется к Юнги, оставляя лёгкий поцелуй на скуле. — Используй этот день по полной, — Юнги ещё раз целует подкрашенные блеском губы, сразу ловя свой наилюбимейший недовольный мат об испорченном виде. — Гаэль потом отвезёт тебя домой. — Не переживай, — Чимин захлопывает дверь, коротко проводив машину взглядом, и подходит к дверям, у которых стоят двое охранников. Тэхён уже ждёт у входа, разговаривая по телефону, но только завидев белый ниссан, сбрасывает звонок. — Неужели ты согласился поехать со мной. — Тебе повезло, что меня Давон натолкнула на эту глупость, — морщится Тэхён, играясь с перстнями на пальцах. Кроваво-красный костюм, чёрная рубашка под ним и серьга с огненным камнем. — А где твои два громилы? — Я сбежал, если можно так выразиться. Хосока не будет всю ночь, так что я проскользнул из дома один. К Чимину сзади подходит Гаэль: высокий мужчина с щетиной и черепами на лице. — Гаэль, слушай, — начинает Чимин, с фальшивой улыбкой поправляя ему ворот рубашки, — а ты не мог бы пойти погулять, пока мы развлечёмся? — Нет. Ты прекрасно знаешь, что я должен сопровождать тебя везде, — голосом, отдающим жестянкой, отвечает охранник. — Не строй из себя зануду. Либо ты гуляешь часика четыре, либо твой el Rey узнает, что по воскресеньям я тебя отпускаю к дочери, нарушая договор, а сам остаюсь один, такой беззащитный и слабый, — Чимин делает максимально театрально жалостливые глаза. Гаэль глубоко вздыхает и молча разворачивается, садясь в машину и уезжая с территории клуба. — И что это было? — с усмешкой спрашивает Тэхён. — Шантаж, — улыбается Чимин, беря Тэхёна под руку и проходя в клуб, предоставив два ВИП пропуска.

***

Всё проходило замечательно. Чимину даже удалось уговорить Тэ выпить, но совсем немного. Обоим нужно было забыться, оторваться от рутинных дней и снова вдохнуть в лёгкие привкус яркого прошлого, что вполне неплохо им давалось. Но всё это было не так долго, как хотелось бы. В один решающий момент бармен отказал Чимину в ещё одном коктейле. Тогда Тэхён точно удостоверился в том, что Чим скоро окажется в ауте, а сейчас лучше сматывать удочки. — Ты что сейчас сказал? — еле произносит Чимин, чуть ли не перелезая через барную стойку от возмущения. — Я думаю, вам достаточно, — вторит молодой человек в отглаженной форме. — Да я топтал твоё мнение с собачьим дерьмом, мальчик, — Чимин раздражённо смеётся ему в лицо. — Найлей мне ещё один дайкири, блять, — он дёргает бармена за воротник жилетки. — Чимин, Гаэль скоро вернётся, пойдём, — Ким тянет друга за плечи, а тот будто бы вовсе и не замечает, всё твердя о ещё одном дайкири. — Я, конечно, не собирался это использовать. Но ты, блять, хотя бы знаешь, кто мой муж, щенок? — уже едва ли не перекрикивает музыку Чимин, с лёгкостью бы уже перепрыгнувший эту чертову стойку и размазав с пьяного ума лицо мелкого недоумка, но Тэ из последних сил оттягивает его на себя. — Прошу прощения, что отвлекаю, но что случилось? — спрашивает девушка с бейджиком «менеджер.» — Вы как вообще следите за персоналом? Почему мне отказывают в ёбанном коктейле? — разрывается от возмущения Чимин, переключившись уже на менеджера. — Вы вообще знаете, какого клиента теряете? — Прошу нас простить. Этот бармен совсем новенький у нас, и мы ещё… — Да мне похуй, — взрывается, — сука, с лица страны сотру этот ёбанный бар. Идиоты. Чимин хватает Тэхёна за руку и вытаскивает из клуба к чёртовой матери. Кажется, гнев его отрезвляет лучше всего, потому что и следа от былого опьянения не осталось. Тэ чуть ли не заталкивают в машину Гаэля, громко хлопая дверьми. — Запомни название этой помойки, — фыркает Чимин Гаэлю, — и напомни мне с утра. Лишу лицензии на всю жизнь. Тэхёну остаётся только устало вздыхать. Слишком уж он привык.

***

It Will All Make Sense in the Morning — Halou.

Современный дом на окраине, отдалённый от всех остальных, окружённый полями газона и вишнёвыми садами. Хосок спустя столько лет всё ещё отказывается жить в центре Сеула. Пусть даже он уже не тот, но люди, что живут там, всё те же. Противные ему и до отвращения лицемерные ко всем. Тэхён прощается с подуспокоившемся Чимином, благодарит Гаэля и выходит из машины. Огни на пути ко входу зажигается, только стоит сделать шаг. Тэхён неторопливо идёт по длинной дорожке, засматривается на всё ещё звёздное небо, чуть ли не спотыкаясь об собственные ноги, и входит в дом. Неожиданно внутри горит свет. Из ближайшей ванной комнаты слышен звук падающей воды. Хосок дома, и Тэ совсем этого не ожидал. Он собирается проскользнуть к спальне, лечь и наивно сделать вид, что был всё это время дома, надеясь лишь на то, что Хосок ничего не слышал. Но только он делает шаг, как под ногами ощущается что-то, чего здесь быть не должно. Взгляд падает вниз. Рубашка. Когда-то бывшая белой и аккуратно выглаженной, однако сейчас она почти полностью окрашена в красный, кроваво-красный. Тэхён поднимает рубашку с пола, глядит на пропитанную кровью ткань в своих ладонях. И он знает, что кровь не Хосока, что она чужая, что с примесью страха. Перед глазами уже совсем другая картина: не реальность, а то, как Чонгук в очередной раз приходит домой в крови, чужой крови, которая буквально стекает у него с рук, и он хочет поцеловать, обнять этими же руками, а потом ими же и бьёт за то, что не хочет, что боится. Тэ падает на пол, всё ещё сжимая в начинающих дрожать ладонях рубашку. Хосок никогда не позволял ему видеть то, чего не надо, всегда находил варианты скрыть, переодеться в машине, но не дать увидеть. Никогда. Но не в этот раз. И Тэхён каждый раз убеждал себя, что нужно просто не лезть, что всё в порядке и ничего страшного за его глазами не происходит, но оказывается стоило всего лишь раз увидеть, освежить память, чтобы снова упасть. — И где ты был? — басит Хосок. Тэхён видит его ноги перед собой, чувствует запах, но будто бы сейчас поднимет взгляд и увидит совсем не того. — Почему я не был в курсе твоего местонахождения? — продолжает. В голосе слышно злость смешанную с подавленной тревогой. Слёзы сами собой наворачиваются. Тэхён не понимает, почему и что заставляет сейчас так сильно бояться. Он поднимает взгляд. На оголённом торсе нет ни единого намёка на рану. Кровь и правда чужая. — Ты плачешь? — Хосок резко переключается, только завидев слёзы, опускается, обнять собирается, но Тэ отталкивает, вскакивая на ноги. — Чья это кровь? — Тэхён тычет Хосоку рубашкой, глотает тревогу. — Не моя, и этого достаточно, — он пытается вырвать из чужих рук рубашку, но Тэ не даёт. — Тэхён, в чём дело? Что случилось и где ты был? — Ты убил. Убил и сейчас даже ни капли не переживаешь из-за этого, — кричит, сминая в руках окровавленную ткань. — Ты и бровью не поведёшь, если тебе скажут застрелить человека на месте просто так, ни за что. — Что за хуйню ты несёшь? Я делаю свою работу, защищаю своего шефа и то, что позволяет нам так жить, — Хосок не сдерживается, сам переходит на крик, тычет пальцем позади себя, на шикарный дом. — Хосок, на твоих руках кровь, а ты так спокоен! — Хватит строить из себя жертву, блять. Ты всё это время прекрасно знал, что я делаю и как я это делаю. И знаешь что, — Тэхён ещё ни разу не видел той злости в глазах, которые смотрят на него сейчас. Но он сам, он сам сделал это, подставил самому себе нож к горлу, — мне бы никогда не пришлось работать на Намджуна, если бы не твой ёбанный братец, который оставил тебе долг, а я расхлёбывал все твои проблемы, чтобы ты жил так, как живёшь сейчас. — Так нельзя. Прекрати. Ты знаешь, как я люблю тебя, и знаешь, как я благодарен тебе за всё, но мне страшно. Чёрт возьми, мне страшно, Хосок! — рубашка летит в грудь Хосоку, а Тэхён только сильнее в рыдания подаётся. — Ты станешь таким же, как он. Станешь, если уже не стал! Ты другой, ты безумен, тебе не страшно и не совестно. Всё опять. Всё происходит опять. А я так долго самого себя обманывал, успокаивал, что всё так и должно быть. — Я работал. Всего себя изнутри ломал, кости по обломкам заново собирал, хотел защитить тебя, стать тем, кто тебе нужен. А ты сейчас мне говоришь, что тебе что-то не нравится? Всё это время выходит ты роль играл передо мной? Или что? Как мне тебя понимать? Хосок грозовой тучей наседает, словно вот-вот молнии метать начнёт, а Тэхён уже не может, на дрожащих коленях едва стоит, а когда назад отходит, пытаясь опору найти, то слова только сильнее, острее становятся, давят. И он падает, скатывается обмякшим телом по стене, не сдерживая больше рёв изнутри. Сам не знает, сам не понимает, что было и почему именно сейчас. Но страшно, до боли в животе жутко и больно. Он зарывается лицом в колени, прижимает их ближе и вой в них глушит, слезами красный пиджак пропитывает. Хосок уже спускается по лестнице, торопливо натягивает на майку пиджак и прихватывает с обеденного стола ключи. — Я переночую в офисе, — не глядя на воющий комок у стены, дверью хлопает.

***

— Задницу свою поднимай, — Джин шлёпает ладонью по ноге брата, лежащего на кожаном диване под пиджаком. — Ты чё, спал здесь? — Спал, — хрипло спросонья отвечает Хосок, протирая глаза. — Тэхён, что ли, выгнал? — смеётся Джин, облокачиваясь на овальный стол посредине кабинета. — Не хочу говорить о нём, — Хо натягивает на себя пиджак и, морщась, пытается вернуть волосы в подобающее состояние. — Проснулся уже, — Котори входит в кабинет с тремя картонными стаканчиками кофе. — Я разбудил, — старший Чон забирает у Кото один стакан и жестом показывает, что лучше ничего не спрашивать. — Хосок, что по вчерашнему информатору? — Ничего, — Хо берёт последний стакан со стола. — Он тоже ничего не знал и никого, кроме безликого, не видел. — Не удивил. Это уже третье его нападенье, — говорит Джин, дуя на кофе и отпивая совсем немного. — И мы всё ещё ничего не знаем, про его личность — тем более. — Каждые три года, одним почерком и скрыв все свои следы, — задумчиво произносит Кото. — Совсем не похоже, чтобы это был какой-то мусор. Но и зачем ему тогда просто терроризировать нас целых девять лет, если он является верхушкой и мог бы сделать что-то более масштабное. — Ладно, его мелкие налёты, пока что, нам ничем не грозят. Кото, ночная перевозка прошла успешно? — Абсолютно, передал всё на пором. Весь товар вечером будет у клиента. — Тогда пора заняться самым скучным, — Хосок достаёт из шкафа гору бумаг и кладёт её на стол, всё это сопровождают громкие вздохи.

***

— Вот, возьми, Тэ-тэ, — Чимин ставит на стол перед Тэхёном стакан с водой и присаживается рядом, поглаживая того по спине. — Прости, что ответил не сразу. — Ты прости, что не дал отдохнуть, — глотнув воды, отвечает Тэ. Глаза, кончик носа красные, волосы вздыбленные, а всё тело до сих пор изредка обдаёт мелкой дрожью. — Я так и не понял, что случилось. — Мы поссорились. Я сам плохо помню, из-за чего всё началось, но я слишком много наговорил, — он как-то виновато опускает взгляд, — а он разозлился. Ещё ни разу я не видел, чтоб он так на меня смотрел. Я испугался, Чим, правда. — Ты как себя чувствуешь? — Всё в порядке. Но Хо ушёл, — тихо произносит Тэхён, глядя на полупустой стакан воды. — Я буквально обесценил всё то, что он делал ради меня. Хочется провалиться под землю. — Может быть, ты и переборщил, но он всегда знал, что твоя психика в очень бедном состоянии, так что должен был следить за тем, что делает и говорит. — Но это первый такой раз за тринадцать лет, и я не знаю, что делать, — он теребит пальцами пуговицы на красном пиджаке и кусает губу. — Боюсь, что всё испортил. — Слушай, — Чимин глубоко вздыхает, беря чужую ладонь в свою и заглядывая в глаза. — Он мне, конечно, никогда не нравился и не нравится, но если ты сам так убиваешься из-за этого, боишься, что сделал что-то не так, то умывайся, напяливай свой пиджак обратно и мчи в офис, пока он ещё там, объяснись и потребуй объяснений. Иначе это будет идиотским концом, по себе знаю. — Думаю, ты прав, — шмыгает носом Тэ. — Нам нужно поговорить и чем быстрее, тем лучше. — Правильно, давай, — Чимин надевает пиджак на Тэхёна, по возможности расправляет слегка мятые места и пальцами расчёсывает волосы, утирая мокрые щеки. — Синяки под глазами замазывать нам некогда, но в офисе все свои, так что не ссы. Я в тебя верю. Ты справишься, Тэ-тэ, — он обнимает друга за плечи, сжимает и ободряюще похлопывает по спине. — Гаэль тебя отвезёт.

***

Drama Setter — Tony Yayo, Eminem, Obie Trice.

Хо надевает на плечи кобуру поверх белой майки, пиджаком прикрывает и глазами ключи ищёт, коих нигде нет. Джин, суя дополнительную обойму в карман на ремне, с противным звуком слегка отталкивает диван, под которым оказываются ключи. Он толкает брата в плечо, смеётся, глядя на его хмурое лицо, и накидывает чёрную джинсовку, поправляя горло водолазки Котори. — Думаю, втроём справимся, — Котори открывает стеклянную дверь, пропуская вперёд братьев, которые быстро с ним соглашаются. На этаже несколько кабинетов, большой зал с рабочими местами офисных пешек. Это целая система, где в каждой отрасли есть свой человек, в каждом деле найдётся тот, кто принадлежит к рабочей цепи Кима, так что совсем неудивительно, что весь этот небоскрёб принадлежит ему, а на каждом этаже по несколько вооруженных охранников для безопасности предприятия. Они втроём проходят по залу, работники встают, отвлекаются от всей работы и кланяются в знак уважения. — Господин Ким! — с другой стороны зала выбегает один из приближённых людей Котори. Он чуть ли не задыхается, подбегает к Киму и с суетливыми глазами тараторит: — Срочно. Нужно уходить. Покидайте офис. Быстрее. — В чем дело? — Хосок становится всё более мрачным, словно бы любое слово выведет его из себя. — У нас проникновение, — после этих слов на всех этажах вдруг раздаётся тревога, охрана переходит в готовность и даёт указания по безопасности работникам. — Люди в масках. Они просто вошли и расстреляли всех на входе. Уходите. Быстрее. Все трое переглядываются. И каждый понимает, кто это может быть. Они торопливо направляются в хол, к лифтам. Хосок останавливает Джина, когда тот собирается нажать кнопку вызова. На табло сверху увеличиваются цифры, лифт едет вверх. На втором та же картина. Котори открывает дверь к лестницам, проходит пару ступеней и только тогда смотрит вниз. На несколько пролётов снизу поднимаются те самые люди в чёрных масках. Даже считать не надо, чтобы понять, что их не десять и не двадцать. Хосок быстро даёт команду охране, переворачивает один из столов, а Котори за ним повторяет. Джин почти сразу бегом к кабинету возвращается, сопровождаемым недоумевающим взглядом брата. Только дверь кабинета захлопывается, лифты со звонким уведомлением прибывают на нужный этаж. Хосок достаёт ствол и с Кото встречается взглядом, кивая и мысленно успокаивая. Уже слышно, как кто-то выпускает целую автоматную обойму, как стёкла разбиваются и звонко падают на пол, а женщины кричат, но быстро умолкают. Хосок на секунду поднимает голову, но обратно вжимается в стол, когда осознаёт, что людей в разы больше, а что-то над головой коротко засвистело. Но здесь либо ты, либо тебя. Никак иначе. И ни Хосок, ни Котори не согласны на такое быстрое поражение. — Сосите, суки! — внезапно орёт Джин, раскрывая дверь кабинета и открывая непрерывный огонь из любимой эм-четыре по людям в масках, двигаясь вперёд. Хосок и Котори только тогда выходят из укрытий, без промедления находя пулям цель, в которую те непременно попадают. Ни один из охраны не остаётся безучастным. Пули летят мимо и каждая норовит попасть, жаждет свежей крови. Хосок прячется за одной из стен, чтобы перезарядить пистолет, но к горлу приставляют лезвие. Он застывает, пока перед лицом не появляется человек в чёрной маске. По глазам видит, как тот рад, что поймал вот так легко. Но слишком рано пир планировать. Хосок пинает ботинком в живот, пока он внутренне ликует, заставляет отлететь того в стол и перевернуть его. Маску снимает, оценивающим взглядом на парнишку смотрит и, ни слова сказать не позволяя, в лоб стреляет. Обводя глазами зал, замечает Кото, с трудом отбивающегося от двух назойливых чертов, и его ствол в паре метров. Хосок, отстреливаясь, перебегает из укрытия к укрытию, высовывается из-за стола и щурится, пытаясь угадать момент, когда затылок Котори не будет лезть в прицел. Выстрел. Попал. Он пинает ствол Киму, и тот уже сам простреливает ноги второму, вытирая разбитую губу. Под ногами всё меньше места, а трупов только прибавляется. Выстрелы точно слышны по всему кварталу. Но никто сюда ментов не вызовет. Наслышаны достаточно, хоть и без конкретики. Да и сами менты в это здание не заявятся без приглашения хозяина. Хосок уже едва может дышать от чёртовой отдышки. Когда просвет становится больше, он кричит Кото через весь зал уходить по лестницам, но тот отказывается бросать, орёт, что не уйдёт один. Хосок выпускает пулю ему под ноги, снова указывая стволом на выход в хол. Опять нет. И ещё один выстрел, для убедительности опасно близко. Котори мечется на одном месте, не решается, но Хосок рычит ему имя дочери, перекрикивая новую волну оглушающей стрельбы. Это главный аргумент. Котори под прикрытием Чона уходит, а сам Хо начинает искать взглядом брата, но никого вдруг не находит, делает вывод, что ушёл уже, и внутри радуется, что он, наконец-то, глупить не стал. Джин выпускает последнюю в обойме пулю и забегает за одну из колон в холе, где не видно ни с лифтов, ни с зала. Он кидает эмку на пол, вжимается спиной в бетон и, морщась, едва ли не вскрикивая, снимает с себя джинсовку, кидая в сторону. Ноги немеют, как от лютого мороза, пальцев уже совсем не чувствуется, стопы медленно становятся ватными, а колени перестают держать, предательски сгибаются, роняя тело скатываться по стене. Джин опускает взгляд, на белой рубашке медленно растекается кровавое пятно. Он сам не слишком понимает, куда попала пуля, что она задела и почему так чудовищно тяжело вдохнуть пропитавшийся порохом воздух. Сам не может вспомнить тот самый момент, когда пропустил, позволил в себя попасть. Он представлял себе всё иначе. Жизнь не проносится перед глазами. Только лица тех, кого любит, кого любил, за кого был готов пополам изломиться. И, наверное, совесть на ухо шепчет имена каждой, чьё сердце разбил, шепчет слова о том, что настоящую любовь проебал и бороться не стал. Руки почти не ощущаются. Кажется, что давит на рану со всей оставшейся силы, но на самом деле еле касается. Голову на стену запрокидывает, снова вдохнуть пытается, но будто раскалённый металл в глотку залили. Почему так? Почему не с любимой за руку в старости? Почему дочь так и не успел назвать в честь сестры? Почему жизнь так глупо просрал, а когда осознал, то оказалось слишком поздно? Почему даже сейчас братишку защитить не может? — Прости, с-сучёныш, — из последних сил хрипит, почти неслышно, кровь, накопившуюся во рту, выплёвывает, руки обессиленно роняет. Ещё одна попытка хотя бы не захлебнуться в собственной вязкой крови тщетной оказывается. Шея слабеет, и голова безжизненно падает на плечо.

Scumbag — Rivilin.

Хосок прижимает мужчину в маске к стене, вспоминает, что пуля осталась последней, и её никогда нельзя тратить так бессмысленно, поэтому бьёт тому в лицо рукоятью. Раз. Два. Он мёртвым грузом падает на пол, а Хосок локтём облокачивается об стену, глубоко дыша и с трудом восстанавливая сбитое дыхание. Зал усыпан трупами, синего оттенка ковролин почти неузнаваем. Пара доживших до этого момента охранников, помогая друг другу идти, уходят к лестницам, а Хо медленно шагает за ними. — Какая досада, всех уложили, — грубый бас и редкие аплодисменты громко звенят в ушах, только привыкших к вновь родившейся тишине. Хосок разворачивается, вытягивает перед собой ствол и молниеносно целится мужчине, стоящему у полуразбитых окон, в сердце. На нём такая же чёрная маска, а из-под неё, из дыр на Чона глядят глаза. Глубоко чёрные, безжалостно злобные и одновременно пустые. По затылку мелкой рябью пробегают мурашки. — Всё закончилось быстрее, чем я ожидал, — лишь по глазам видно, что на его губах медленно расплывается ухмылка. Хосок задаётся вопросом, почему до сих пор не выстрелил, ведь точно ясно, что это и есть безликий, тот, кто это всё устроил, но что-то будто бы держит за запястья, не даёт пошевелиться. И уже через секунду всё становится понятно и всё равно запутывается только сильнее. Сзади в мёртвой тишине слышно шаги, и Хосок почему-то уверяет себя, что это охрана, не придаёт этому ни капли значения. А безликий маску с себя стягивает, бросает под ноги, смоленные волосы поправляет и направляет пистолет на Хосока, который теперь точно камнем стал. Татуированная рука оттягивает воротник чёрной водолазки, откуда пустыми, чернильными глазницами рогатый череп смотрит. Хосок уверен. Уверен на все сто, двести, триста процентов. Всё на кон поставить может, что это убиенный Чон Чонгук. Никогда глаза эти бездушные не забудет, никогда угольный череп на шее из памяти выбросить не сможет. Чонгук смотрит, определённо точно видит в хосоковом лице животный ужас и улыбается пронизанной шрамом губой. Гадко, по-животному голодно усмехается. Ждал этого последнее десятилетие, жил мыслью об этом моменте. — Думал, что всё кончено? — Гук каждое слово смакует на губах, ни секунды прийти в себя не даёт. — Почему ты жив? — наматывая всю свою волю на кулак, произносит Хосок. — Почему? Ты спрашиваешь, почему я жив? — Чонгук ядовито смеётся, слишком внезапно перестаёт и губы с ухмылкой облизывает. — Потому что люди слабы, Хосок. Потому что ты сам слаб, — Гук поднимает мягкую ткань водолазки, оголяет торс, на котором под рёбрами короткими линиями два шрама красуются. Он то и дело смотрит куда-то сквозь, и Хосок совсем не понимает, куда и на кого, но развернуться точно не сможет, сразу же падёт прямо тут. — Твой дружок, Юнги. Вы действительно надеялись на то, что он сможет убить меня? Как это глупо. Он не смог, хотя прекрасно знал, куда нужно бить, как и сколько раз. Зажмурился и вонзил нож, зная, что моя смерть лишь половина от вероятности. Я чуть ли не слышал, как он в своей голове прощения у Бога просил. Он был слаб. А всё потому, что я в тюряге ему помог, печать со своим именем под его поставил, чтобы жил себе спокойно, а не подох в первый же год. — И зачем ты явился? Отомстить хочешь? — Да, а как иначе. Мой отец мёртв, его и моё дело пропало, потому что я валялся полудохлым, раны зализывал на дне всей страны, а ты жил себе счастливо, — у Гука губы чуть ли не до ушей расплываются, — с моей неземной любовью, себе его присвоил. — Он никогда не был и не будет твоим, Гук. Я не прощу тебе ни одного синяка и шрама на его теле. Как ты смеешь говорить, что любил его? — Я учил малыша жизни, борьбе за существование и настоящей любви, но он плохо поддавался урокам. — Я тебя ненавижу, — рычит сквозь зубы Хосок, почти решаясь нажать на курок. — Это взаимно. Поэтому я сделаю так, что ты сам ко мне в ад приползёшь, — Хосок чуть заметно щурится, не понимает, что он имеет в виду, а Гук предохранителем щёлкает. — Не заставляй меня долго ждать. — Что за чушь? Чонгук снова заливается смехом, глядит в глаза хосоковы, как в последний раз, и курок спускает. В ту же секунду ещё один выстрел звучит. Гук за кровоточащую шею хватается, роняет на пол пистолет, улыбку потерять с лица себе не позволяет до последнего, сам медленно на колени опускается, ладони на шее сжимая. Здесь должно быть облегчение, но его почему-то совсем нет. У Хосока только дыхание спёрло. Он смотрит на себя, ищет глазами ранение смертельное, которое ему так обещали, но нет ничего. Он абсолютно чист. И боли нет. Хосок разворачивается. Взгляд вмиг по-животному испуганный делается, ноги сами собой к нему несут. К нему, к Тэхёну, к любви его неземной. Тэ стоит, смотря на свою грудь, где на чёрной ткани почти незаметно тёмное пятно вырисовывается, всё больше становится. Ноги подкашиваются, роняют тело в руки хосоковы, который с треском разрывает чужую рубашку, глотает ком в горле, видя зияющую рану, снимает с себя пиджак и во всю силу прижимает, голову чужую себе на колени кладя. — Хо… Хо… — словно бы одними губами зовёт, глазами, на мгновение зрение потерявшими, родное лицо ищет. — Тише, всё хорошо. Всё будет хорошо, — Хосок губы поджимает, взглядом теряется. Колени почти пронзают осколки стекла, в лужу кровавую упираются, но ещё пока чужую. Пиджак слишком быстро тяжелеет, совсем остановить не помогает. — Хо… — слабеющую руку тянет в попытке в бездну чёрную не провалиться, которая точно сейчас под ним образовывается, и вот-вот упадёт туда, — м-мне страшно. — Я с тобой, любовь моя. Я рядом, здесь, — пиджак отпускает, руку хватает, сжимает в ладони, к щеке своей прикладывает, в глаза смотрит. Он сильный, давно себе не позволял и слезы пустить, а сейчас ещё немного и разрыдается, как ребёнок пятилетний. Подбородок дрожит, глаза жжёт слезами горькими. На него сейчас глаза любимые смотрят, большие, красивые, выразительные, но чертовски испуганные со зрачками дрожащими. С губ вишнёвых страшный хрип слетает, а зрачки всё сильнее в ужасе утопают. Не может. Не может видеть его таким. — Сейчас, — Хосок пытается на руки поднять, хоть что-то сделать, чтобы уберечь, спасти, но Тэ кричит, хрипит прямо на руках, корчась и глаза зажмуривая. Обратно на колени падает. Кровь только сильнее сочиться начинает. — Прости. Прости меня. Прошу, прости, — дрожащим шепотом умоляет, снова ладонь в своей сжимает, слёзы солёные на шею чужую роняет, глуша в груди детский вой. — Я… — жадно губами воздух ищет, смотрит на Хосока, цепляясь за реальность, пустоту с темнотой отталкивает, любовью перед смертью напиться хочет, — хочу домой. — Ты скоро будешь дома, скоро будешь, — слёзно обещает, почти задыхаясь, всё тело болью пронизывает, в горле ком только больше становится. Брюки уже пропитались насквозь, под ногами ковролин цвет свой всё быстрее и быстрее меняет, а Хосока сильнее ужас охватывает. Не может вот так потерять. Нельзя же так. — Только не оставляй меня, слышишь? — щеки гладит, слёзы глотая и красные следы на побледневшей коже оставляя. — Не уходи. Я всё брошу, всё брошу, обещаю, клянусь. Только не уходи, — уже на крик переходит, прижимает к себе тихо хрипящего Тэхёна, не давая себе отпустить, убеждая, что так никуда не уйдёт, не оставит. — Не х-хочу, — на ухо едва разборчиво шепчет, — уходить. Н-не хочу. Хосок в красный пиджак, в плечо упирается, кричит во всё горло, на руках свою уходящую любовь стискивает, отдавать не хочет. Не отдаст. Не заберут. Так не должно быть. Столько лет оберегал, любил, а здесь вот так. Нельзя. Хватит. Это должен быть снова сон. Терзали кошмарами, так пусть хоть каждую ночь снятся, только Тэхёна оставьте, дайте ещё хотя бы немного с ним одним воздухом подышать, в глаза большие взглянуть. Хосок шепотом умоляет, просит не забирать, дать ещё один шанс, даже Богу молится. Сам теряется, не знает уже, сколько вот так сидит. Из объятий выпускает, на лицо смотрит, но глаза больше не испуганы — закрыты, а губы из вишнёвых в едва заметные на коже превратились. Хосок нежно на пол голову опускает, волосы красные гладит, лицом застывшем во сне любуется и целует лоб, моментально поднимаясь на ноги. Он срывается с места, к разбитым окнам идёт и на Чонгука запрыгивает, за грудки берёт, трясёт, по щекам бьёт. На него смотрят глаза открытые, вовсе не изменившиеся, такие же мёртвые, бездушные и смерти жаждущие. — Вставай! Вставай, мразь! Ты не должен так умереть, — горло рвёт, снова за грудки трясёт, прямо в лицо орёт. — Проснись! Проснись! Я хочу убить тебя мучительно, убить так, как ты сейчас убил меня, животное! Ну же, встань! По ещё тёплым щекам кулаки бьют, превращают лицо в неузнаваемое месиво. У Хосока в глазах только сумасшествие, в ушах только последние слова Тэхёна, а внутри пустота. Вытащили всё изнутри до последней капли. Ни сердца, ни души не оставили. Откуда-то снизу несколько сирен издалека слышно, но Чон их уже не слышит. Ничего не слышит. Хочет ещё раз убить, ещё раз вкусить его смерть, но не встаёт, не сопротивляется.

***

Оставляя позади ушедшую любовь и размазанное лицо её забравшего, Хосок идёт к холу, почти падает, спотыкаясь об тела и собственные ватные ноги, но идёт. Глаза пусты, мысли тоже. На встречу ему люди во врачебной одежде. Они пробегают мимо, кто-то прилипает к Хосоку, спрашивает, в порядке ли он, но он лишь отталкивает, даже не взглянув. К кнопке лифта тянется, но взглядом цепляется за торчащий из-за колоны ствол эм-четыре. Зачем идёт за ней — не знает. Но сделав последний шаг, понимает, что только сейчас сердце вырвали с корнями, а до этого оно ещё на них болталось. Прислонившись к стене, сидит Джин. Его шея неестественно расслаблена. Хосок снова глотает ком в горле, спокойно садится рядом, к той же стене спиной припадает и голову брата себе на плечо кладёт. Он умирал один. Один, видя перед собой только пустую стену и слыша лишь выстрелы. Хосок готов себя за это возненавидеть. Тому, кто вечно был рядом, он позволил вот так уйти, даже в последний раз о братской любви сказать не успел. Рубашка вся пропиталась красным. Хосок даже не видит, где и какое было ранение, но прижимает пальцы к сонной артерии в последней надежде, которая быстро к его ногам осыпается. Он закрывает глаза, остывающие пальцы в руке сжимает, позволяя слезам самим по щекам падать. — Прости меня, брат, — охрипшим голосом просит. В нос бьёт запах. Тот самый запах, что он всегда чувствовал, когда в детстве обнимал: сигареты, вечный лёгкий перегар и дешёвый одеколон, который удивительно вкусно пах. И Хосок только на объятия брата надеялся, только в них спасение найти смог бы, но и его забрали. Почти всё забрали. Вернее, забрал. Чон Чонгук забрал. Монстр воплоти. Тот, чью душу даже сам Бог, наверное, никогда не видел. — Жив! Здесь живой. Быстрее, сюда, — доносится громкий крик кого-то из врачей из зала.

***

В квартале собрались почти все машины скорой помощи, толпы зевак и журналистов сдерживают полицейские. Сирены мигалок, людской галдёж и небо, затянувшаяся чёрными тучами. Давон в здание рвётся, о братьях кричит, но Котори крепко её к себе прижимает, не даёт никуда отойти, несмотря на пробитое плечо, ноющее и кровоточащее снова от напряжения. У дверей ряды с чёрными мешками. Хосок из здания выходит, с трудом по лестнице спускается под истеричный зов сестры и, только на асфальт ступив, падает, глядя в пустоту, куда-то на колесо одной из машин. Давон вырывается из рук мужа, подбегает, опускается, к груди брата прижимается. — Кровь. Она не твоя? — с паникой в голосе спрашивает Давон. Хосок еле заметно головой качает, не в силах даже взглянуть на сестру. — Где Джин? Хосок, где Джин? Он же тоже там был, — снова кричит, но в ушах уже звенит, он почти ничего не слышит, все звуки в один сливаются. Суета вдруг становится гуще. Из здания четверо выносят носилки, о чём-то суетливо переговариваются, торопят друг друга. Рядом бежит женщина, держа капельницу. Хосок еле-еле успевает заметить что-то красное, когда двери ближайшей кареты скорой закрываются, и она с мигалками срывается с места. У лестниц уже нет места. Чёрные мешки несут вниз, кладут прямо на оцеплённую дорогу. И Давон вновь на ноги подпрыгивает, людей, несущих трупы, за руки дёргает, про брата спрашивает. Ответ не дают. Но он сам находится. В наполовину закрытом мешке, который только кладут на дорогу, в чуть побледневшем лице Вон видит Джина. Того, кого искала. Она больше не кричит, больше ничего не спрашивает. Только на ступени на подкосившихся ногах опускается, а Котори прижимает её лицо к своей груди, не позволяя больше смотреть, сам едва слёзы сдерживает, сильным перед Вон быть должен, чтобы ей легче было. Толпа с новой силой начинает гудеть. Кто-то расталкивает людей, чтобы протиснуться на место. Это Юнги, а за ним и Чимин плетётся. Мин со зверской силой полицейского от себя сдирает, толкает прочь, бежит к Хосоку, всё ещё неподвижно лежащему на холодном асфальте. Но не успевает и слова сказать, ведь то же, что и Давон, замечает. Вмиг на колени больно падает перед Хосоком, перед чёрным мешком и рыдающей в чужой груди Давон. — Чонгук, — завидев Юнги, произносит Хосок, взглянув в его глаза, налившееся той же болью и сожалением. Юнги лицо в ладонях прячет, головой к земле никнет. Он виноват. Виноват во всём. Даже если Чоны его винить не будут, то он будет. Жить с этим как теперь будет? Чимин к Мину бросается, спину гладит, обнимает, шепотом что-то успокаивающее шепчет. Но словно бы предал чувствует. В момент предателем себя окрестил. Был слишком молод, слишком слаб, не мог решиться, не мог подумать о том, что убьёт того, кто помог, что вообще убьёт. Испугался. Да, блять, испугался. Сам Мин Юнги, чьё сердце страха в глаза не знает, испугался. Стыдно, больно. Как мог такую ошибку допустить? Знал, что может случиться, знал, что может подставить. А может, и не думал тогда, но сейчас себя за это сжечь только готов. Никакого прощения ему нет.

***

через месяц.

Тэхён оказался жив. Его спасли. Но в сознание за целый месяц он так и не пришёл. Хосок платит огромные деньги всем, кто хотя бы намекнёт на то, что сможет что-то сделать. Хотя с комой что сделаешь? Всё это бред. Хосок с утра на могиле брата сидит, о жизни говорит, про чувства рассказывает, о небесах спрашивает. Днём в палате Тэ-тэ часами просиживает, ладони мягкие гладит, воспоминания рассказывает, о самочувствии зачем-то спрашивает, будто бы в один момент ему ответ обязательно дадут. А вечером в пустом доме глотку горьким алкоголем заливает, лишь бы не видеть силуэтов на периферии, лавандовым запахом чужой одежды упивается. Хосок сидит на полу, у двери в спальню с бутылкой виски в руках и кремовым пальто на коленях, по которому задумчиво водит пальцами, глотая алкоголь. Сегодня врачи сказали, что Тэхён, скорее всего, не придёт в себя совсем, а если и придёт, то навсегда останется инвалидом. Если завтра не позвонить, то его отключат от аппаратов. И, кажется или нет, но всё уже решено. Хосок входит в спальню, аккуратно вешает пальто в тэхёнов шкаф и ставит бутылку на кофейный столик у дивана, куда сам садится. С бесчувственным лицом откидывается на спинку, трёт глаза ладонями и поднимает с края заряженный ствол. Щелчок затвора и металлический холод у виска. — Ты выиграл, Гук, — произносит Хосок, зажмуривая глаза перед тем, как спустить крючок. — Дядя Хо, смотри, смотри! — Минджи вдруг забегает в спальню, запрыгивает к Хосоку на диван, тыкая в лицо маленьким букетиком из одуванчиков. Хосок прячет пистолет за спиной, мысленно себя по щекам бьёт и улыбку на губы еле натягивает, в щеку Джи поцеловав и на букет любуясь. — Я для тебя и дяди Тэ-тэ собрала, — смеётся девочка. Подняв глаза, Хосок видит в дверях Давон, на лице которой с трудом проглядывается улыбка. — Спасибо, принцесса, — Хосок забирает одуванчики и кладёт на стол, обнимая малютку в ответ. — А ты как тут оказалась? — Я хотела подарить их вам, когда вы в следующий раз приедете, но мама сказала, что ждать не нужно, поэтому мы приехали, чтобы подарить их тебе. — Какая прелесть. — Слушай, дядя Хо, мама мне говорит, что не знает, а ты знаешь, когда дядя Джин вернётся домой? Я ему нарисовала картину на уроке. — Дядя Джин… — Хосок встречается с сестрой взглядами, когда та прикрывает рот рукой и закрывает дверь. — Принцесса, он не приедет. — Почему не приедет? Он переехал? Ну иногда же он будет к нам в гости приезжать, да? — надувая губы, бубнит Джи. — Нет, — он убирает волнистую прядь пушистых, детских волос за ухо, — дядя Джин больше никогда не приедет, принцесса. Он защищал свою семью, но плохие люди ранили его. И с этой раной ему не удалось справиться. — Так он… умер? — нижние ресницы больших глаз постепенно наливаются солёной водой. Хосок, поджимая губы, кивает, прижимая плачущую Минджи к плечу и целуя в макушку.

***

На входе в палату, Хо обнимает Чимина с раскрасневшимися глазами, кратко прощается и заходит, прикрывая за собой дверь. Подвинув стул, он берёт в свою ладонь чужую, с трудом улыбается. Он всё же прекрасен, но не так, как был когда-то. Просто иначе. — Я не смогу расстаться с тобой, — негромко произносит. — Не смогу отключить. Прости, если тебе от этого больно. Но хотя бы так я могу быть с тобой рядом. Это, кстати, от Минджи, — Хосок кладёт на тумбу рядом с койкой маленький букетик жёлтых одуванчиков. — Она по тебе очень скучает. Рассказывая о вчерашнем дне, Хосок совсем не видит, как Тэхён с трудом раскрывает глаза, долго промаргивается, губами что-то произнести пытается, пальцами совсем слегка пошевелить хочет. — Тэ-тэ? — Хосок подскакивает, за плечи хватает, врачей зовёт, а Тэхён, с жадностью пытаясь вдохнуть воздух, совсем непонимающе на него смотрит, прикладывая все силы, чтобы хоть пару слов сказать. — Извините… но кто вы? Где мой Чонгук-и?

Ты всё же выиграл, Гук. Ждать осталось недолго.