Не за что

      Он в нетерпении надорвал красные завязки, вытягивая её из синего акетона на лунный свет — под мундиром пряталась простенькая льняная рубашка и Иорвет не упустил случая проскользнуть к телу самыми кончиками прохладных пальцев. Мягко и в то же время порывисто, словно ловил птицу, опасаясь слишком помять её пёрышки или напугать настолько, что она выпустит когти, как хищный ястреб, и расцарапает ему лицо. Ему не хотелось бы этого. Отвлекая её поцелуем в бледную шею, он нашёл ладонями её грудь, стал мять ласково и массировать, уделяя внимание соскам, но Роше вдруг дернулась в сторону. Вырвалась из объятий, отступая — не во мрак комнаты, а к окну, через которое на старый скрипучий пол спускалась молочно-белая полоса.       — Не нравится? — спросил он, хмыкнув.       Роше молчала. Напряженные плечи её, совсем не девичьи, по-мужски широкие, с такой же широкой спиной, опускались и поднимались. Чаще, чем должны были. Они выдавали внутреннее неспокойствие с потрохами, хоть она и старалась выглядеть уверенно. От неё даже пахло этой уверенностью и аромат можно было различить, уткнувшись носом куда-нибудь за ухо. Агрессивная уверенность, прячущая под собой какой-то очередной нарыв — а у кого их не было?       Счастливую женщину в мире найти было трудно, а уж счастливую женщину-воительницу — и подавно.       В доме царила темнота, уютный слой пыли покрывал какие-то полуразвалившиеся шкафы, осколки давным-давно разбитой кем-то вазы. Во Флотзаме не нашлось другой свободной дыры, куда они могли бы прокрадываться под покровом ночи — любовники, между которыми уже давно всё было обговорено, и в то же время каждый из них еще скрывал что-то в душе, чем следовало бы поделиться. Но сегодня была не его очередь. Сегодня Иорвету не хотелось откровенничать, однако он с удовольствием бы послушал её исповедь. Исповедь женщины в синем, человеческой beanna с тяжелой мужской поступью, грубыми руками и неожиданно виноватым, взволнованным взглядом карих глаз. Он должен был выпытать у неё правду — и медлил с этим, не приближаясь и не вторгаясь бесцеремонно в её личное пространство, не делая новых попыток приласкать или убедить в том, какая это важная ночь. Их первая ночь.       — Я обещал, что всё будет по-твоему.       Роше чуть повернула к нему бледное лицо, скользнула взглядом туда-сюда — она словно стыдилась себя, стыдилась того, что заставляла его ждать. В попытках спрятать этот стыд, она поджимала и без того тонкие губы так, что те вовсе превращались в полоску. Прикрыла грудь, делая вид, что просто не имела понятия, куда деть свои руки. Иорвет знал все эти скрытые, невольные женские жесты. Они как будто бы раздражали его, ибо на дне сознания всегда плескалась казавшаяся нынче глупой мысль — да, Роше — женщина, но она никогда не станет краснеть или плакать, она слишком другая, она не захочет его разочаровывать. Он все еще местами относился к ней жестоко, не в силах перебороть свою сущность — сущность эльфа Aen Seidhe, сражающегося с людьми много лет. И вдруг возжелавшего её.       — По-моему?       Такая уверенная при своих людях, такая железная и несгибаемая днём, она поразительно менялась по ночам. Если цветы закрывали бутоны в это время и расправляли лепестки с первыми лучами солнца, Роше делала всё ровно наоборот. Во мраке заброшенного дома он всегда умудрялся в ней обнаружить, нащупать и вытащить на лунный свет деву — и удивлялся тому, как долго она душила в себе то, что было заложено в неё изначально. Заворачивала собственное прекрасное начало в пропитанную табачным дымом стёганку, как что-то постыдное. Не заслуживающее внимания.       — По-твоему, — тут он решил, что можно подойти к ней. Иорвет умел чувствовать женщин, следить за ходом их мыслей, отражавшихся на дне глаз. Он явственно ощущал, что она хотела этого. Жаждала, чтобы он сделал несколько шагов к окну, касаясь её талии — совсем не такой тонкой, как у изящных эльфок. Если сравнивать их, то Роше была стройным кипарисом, а они — хрупкими апельсиновыми деревьями в цвету. Из них, однако, он уже вытащил всё, что мог, они не увлекали его, не были ему так интересны, как она, и не манили так сладко, как манила она. Она носила сдержанный, темный цвет, но от неё всегда веяло пламенем.       — Не знаю, как это — по-моему, — сказала Роше, отворачиваясь от него. К подбородку прикоснуться не дала, дернувшись, словно он сделал ей больно.       — Он не спрашивал?       В тот миг Иорвет даже готов был поблагодарить Лето за чертово содействие касательно решения судьбы Фольтеста. Он благодарил бы за то, что тот перерезал сраному венценосцу глотку. Всего-то один маленький спектакль про доброго жреца, бастардов, ведьмака и короля dh'oine — а каковы последствия, какие масштабы! И она… Она, наверняка пробиравшаяся к нему в покои тайными ходами — он долго не мог пресытиться ею, этот bloede arse, потому что она была не как все. И он вертел ею так и этак, пользуясь тем, что уж его драгоценная «правая рука», его Верна Роше не скажет ему «нет». Она пала бы перед ним ниц, если бы понадобилось, и она вылизала бы ему руки, если бы он приказал. Бесконечная собачья преданность. Она жила лишь этим, лишь его скупым вниманием, лишь его хотелками жила, забывая о себе. Догадки эти тревожно толклись у Иорвета в мозгу и он, привыкший всегда в последний момент вырываться, ускользать от облавы, точно так же судорожно пытался объять необъятное, определить, насколько всё плохо.       — Успокойся, — прошептал он ей на ухо, чувствуя, что никогда еще не был так близок к своей beanna — даже когда они просто целовались. — Просто скажи, чего ты хочешь. И, Ard Dana, не вздумай краснеть — иначе я подумаю, что Фольтест все-таки оставил тебя в твои тридцать пять девственницей… Он ведь не оставил?       Край рубахи, который она так старательно натягивала обратно на плечо, опять сполз. Иорвет наклонился, как будто бы хотел губами коснуться открывшейся кожи, но не сделал этого. Он дышал ею. Ощущал явственно, как она рыщет нервно в своих мыслях, восстанавливает в памяти всё, что делал с ней её король — а он бы не удивился, если бы оказалось, что весь опыт Роше почерпнула у него, — и это даже при всей снисходительности было почти непростительно. Иорвет намеревался вытеснить его, скинуть с пьедестала лучшего любовника и воцариться там самостоятельно.       — Cáemm. Не стой у окна, увидят.       В тот миг она всю себя отдала ему, переложила все решения на него — он понял это по её глазам, по всё тем же её неуверенным, истинно женским жестам, которые она позволяла себе лишь в его присутствии. Обнажала перед ним свою душу. Жестокая его натура требовала одернуть Роше, напомнить ей, кто она такая, но вместо этого Иорвет повёл её за собой по старой скрипящей лестнице наверх, в маленькую спальню.       — Почему ты всё это спрашиваешь? — подала голос она, преодолевая вместе с ним узкие ступеньки.       — Потому что мне важно знать твои «да и «нет», — терпеливо ответил он.       — Мои «да» и «нет»?       — Необязательно повторять за мной каждую фразу, beanna. Честное слово, ты будто бы впервые слышишь собственный язык — кажется, что для меня Всеобщий роднее, чем для тебя.       — Я сегодня не в себе, — призналась Роше мрачно.       — Правда? — съязвил Иорвет. — Тогда я очень даже в себе, потому что намереваюсь выбить из тебя эту дурь.       Не в прямом, разумеется, смысле — время драк, поломанных носов и стрел с зазубренными наконечниками прошло. Но он крепче сжал её руку, все еще затянутую в обрезанную перчатку, и продолжил:       — Нас трое. А должно быть двое. Только ты и я, elaine. И у тебя есть все средства для того, чтобы мне помочь. Чтобы перестать думать о Фольтесте, об этой d'yaebl arse, который дрочил тобой в перерывах между подписанием законов и беготнёй к фавориткам.       Ревность к какому-то мертвецу. Уж точно не то, чего Иорвет ждал от самого себя. С другой стороны, еще год или два назад он и предположить не мог, что их с Роше взаимоотношения продвинутся дальше отметки «жгучая ненависть» — может быть, он уже тогда невольно вынашивал планы по тому, как заполучить, как завладеть её разумом, попутно избавляясь от ненужного. Венценосцу с перерезанным горлом, этой самовлюбленной свинье со слишком красивым для dh'oine профилем рядом с ними было не место. А он все равно присутствовал, стоял, почти осязаемый, у их ложа с наброшенным сверху тонким покрывалом. Призрак с серыми, словно припорошенными пеплом губами.       И надо бы его изгнать, да только ни один ведьмак, даже Белый Волк, не поможет.       — Пальцами? — он мягко уронил Роше на постель. — Языком? Как ты предпочитаешь? Или тебе нравится ощущение колючей щетины, когда мужчины ищут губами клитор?       Роше раздраженно вздохнула, глянув в сторону крошечного окошка. Потом, помедлив, тронула подушечкой узловатого пальца уголок рта.       — Целуй, — потребовала она таким тоном, что всякому показалось бы, что никаких поцелуев ей на самом деле не надо.       И всё же таково было её желание и Иорвет мысленно поблагодарил Ard Dana за то, что ей не пришло в голову отнекиваться, толкать его в грудь, пытаясь сбросить с себя. Возможно, в каком-то смысле это было нечестно, почти принудительно — так, как ему не хотелось бы… Но он понимал, что Роше, не будь у неё желания, взбрыкнула бы первой. И взбрыкнула бы так, что он еще неделю не видел бы её в лесу, оставляющей записку в дупле помеченного яркой тряпкой дерева. Ни он, ни расставленные им часовые, которые натягивали тетивы луков инстинктивно — и его разрывало от желания пошутить, что теперь любая вещь синего цвета рисковала в ту же секунду быть утыканной стрелами. Однако этой шутке не суждено было прозвучать, ибо он когда-то и отчасти до сих пор разделял их страхи и ненависть. Верна Роше была исключением из правил.       Иорвет поцеловал её в губы, опершись на локти и укладываясь сверху. Он моментально зарылся пальцами в темные волосы, сдвинув в сторону шаперон. Роше стриглась по плечи, но связывала пряди на затылке и прятала их под дурацкой людской тряпкой — на женщинах он ни разу такой не видал. Чепцы, капюшоны, разноцветные платки, полоски кож и ткани, обхватывающие лоб и отделанные бисером — то, что они носили во все времена, что можно было увидеть на улицах их грязных шумных городов, — она отвергала. И ему это нравилось. Возможно, потому что Роше, оставаясь все той же человеческой beanna, каким-то образом умудрялась удивлять его каждый раз.       Dh'oine сказали бы, что она не такая, как прочие женщины. И это было бы единственное, в чем он бы позволил себе с ними согласиться.       Как целуют самодовольные, безжалостные к любящим их людям монархи? Как и сколько раз Фольтест овладевал этим влажным мягким ртом? Или он вовсе удостаивал Роше лишь короткой лаской, чтобы после перевернуть на живот и удовлетворить свою похоть — похоть, которая контролировала его разум? Она же косвенным образом стала причиной его смерти. И хорошо, подумал Иорвет. Просто замечательно.       — Хочешь знать, чем пахнет твоя кожа, elaine? — спросил он, чуть не раздирая на Роше рубаху от нетерпения — и ругал её за то, что она прекрасно знала, куда шла, и всё равно разоделась так, будто снаружи стоит лютый холод. А между тем на Севере стоял конец весны.       — Кислым потом, табаком и нестиранными вещами? — она с вызовом уставилась на него, пыталась грозить взглядом, мол, подумай дважды, а лучше трижды, прежде чем что-то говорить.       — Нет, — усмехнулся он, беззастенчиво открывая дыру в верхнем ряду белых ровных зубов. — Но и не лавандовой или розовой водой.       Иорвет уткнулся лицом ей в шею, отводя в сторону курчавящиеся от влаги волосы. Она вымылась перед тем, как прийти сюда — и вымылась вовсе не куском той дегтярной гадости, которую привыкла использовать в походах за неимением лучшего. Мягкая, источающая совсем незаметную сладость. Не сладость пирожного или теплого молока с мёдом, ванили или розы. Он смог расправиться с её рубашкой, расстегнуть немногочисленные пуговицы и отвести полы в стороны — и тогда он увидел её грудь, которая не была похожа ни на какую другую. Это была не грудь кормящей женщины, полная и тяжелая, ясно демонстрирующая пышущую в ней живительную силу. Не маленькая, та, что появляется у девочек в возрасте двенадцати или тринадцати, дающая им право более не откликаться на слово «дитя»; та, что делает их взрослыми и приходит вместе с первой кровью. Она умещалась у него в ладони, в узкой и изящной, с мозолистыми пальцами. Иорвет наклонился, глубоко дыша. Он прикрыл единственный глаз, целуя прощупываемую через кожу косточку между рёбрами. И услышал сверху судорожный вздох.       — Сосновыми иглами…       Он представлял, как Фольтест, нимало не заботясь о желаниях и ощущениях, нарушая мыслимые и немыслимые границы, сдавливал её в руках. И делал ровно наоборот. Распалял её, позволял себе немыслимую доселе по отношению к dh'oine нежность. Искал, прощупывал, следил за тем, как напрягается или расслабляется её тело. Как она свела крепкие бледные ноги вместе, когда он стянул пониже штаны и стал целовать живот, тазовые косточки, вытатуированные лилии и черепа. И до чего же странно было осознавать, что все это, казалось, напрочь не подходящее женщине, тем не менее смотрелось на ней гармонично и нравилось ему — так же, как и волосы на теле, впитавшие её запах.       — И водяными лилиями — вот здесь, beanna, — Иорвет уткнулся в них носом. Влажный, чистый запах, цветочный, с нотками все той же сладости. Сладости кедровых орешков.       Фольтест на этих подробностях не заострял внимания. Ему нужно было её нутро, тело, в которое он мог бы вторгнуться бесцеремонно, зная, что она даже эту грубость примет за любовь и королевскую милость. Зная, что она выдержит, ни слезы не прольёт, когда ей сделают больно. Он жадно искал в дворянках, жрицах, женах соратников именно это — безоговорочную преданность и жертвенность. Он искал, хотя не заслуживал. Неудивительно, что Верна Роше была ему так нужна. Так дорога, если переводить на его язык, состоящий из лжи.       — Нет! Стой! — зашептала вдруг она.       А Иорвет уже отчасти даже понимал этого коронованного bloede dh'oine, разделял его одержимость, пусть даже та продлилась сравнительно недолго — но у него она продержится несравнимо дольше, он знал. Она будет другой.       Роше ухватила его за руку, за самые пальцы, дотронувшиеся до её клитора. Она дрожала.       — Больно.       Он едва успел прикоснуться.       — Мне больно, — повторила она и в глазах её было почти стыдливое сожаление, которое раздражало его, ведь стыдиться было нечего.       — Доверься мне, — сказал Иорвет, и гладил её по бедру, наклонившись, чтобы поцеловать во впадинку около тазовой косточки. Слышал не то нервный, не то ироничный смешок — довериться, как же. Да она бы и под страхом смерти не пошла на это, будь у них всё по-старому. Фольтесту же ты доверяла, подумал он про себя.       В том всё и дело. Она доверяла, а тот предал это доверие.       Он поцеловал её между ног, отняв пальцы от нежных складок. Языком раздвинул мягко, услышав довольный вздох — значит, всё правильно, значит, не больно. Больно не здесь, где так горячо, мокро, розово и сильнее, чем где-либо прежде, пахло водяными лилиями. Больно в голове. Там она переживала все это раз за разом и Иорвет тоже хотел бы это видеть, проникнуть каким-нибудь образом через завесу, за которой прятались её мысли и воспоминания. Взъярился бы в сотый раз, может быть, в неясном припадке ярости схватился бы за висевший на груди кинжал и вывалился бы из их уютного убежища в город, забитый стражей, и шёл бы. Шёл, сам не зная, куда. Фольтеста давно предали земле, с ним уже расправились до него и это было прекрасно. И в то же время его терзало желание оказаться на месте Лето — и пускай они страдают, эти bloede arse, пускай оплакивают и несут цветы к его саркофагу. Но сучий венценосец не преумножит этой боли, что мешала Верне, мешала Иорвету, мешала их близости.       Он обжёг её дыханием, прикрыв веко, и толкнулся языком, собирая кончиком до остроты пряную влагу. Всё, чего ему хотелось в тот миг — это доставить удовольствие ей. Не себе в первую очередь, как бы сильно ни было желание, а ей. Иорвет солгал бы, если бы сказал, что его вовсе не интересовали эти странные метаморфозы, происходившие с эльфками, которые делили постель с dh'oine. Он много думал об этом — и о том, что творилось в его душе, когда они с Роше оказывались рядом, пусть даже просто соприкасаясь локтями. И он давно уже знал простую истину: что бы там ни было, отказ от этого стал бы ошибкой. Нет, он не выкинет её, как насытившийся куском мяса выкидывает кость.       Она застонала низко, касаясь его макушки пальцами — ими она до этого сжимала свои пряди, рассыпавшиеся по подушке. Иорвет почувствовал исходящий от кончиков запах. Её волосы пахли ореховым маслом.       Он удержал её за бедра, подтянул ближе, глубоко вдыхая. Ему было почти двести лет и все же он не понимал, мысль эта упорно не поддавалась его сознанию — как мог Фольтест променять Роше на кого-то другого?       Верна под его ласками металась, тело её, приятной тяжестью прижатое к ложу, стало еще мягче и податливее — и даже если ей хотелось в какой-то миг остановить его, она не могла. Вот теперь, подумал Иорвет, нас двое. Только двое. Эта дрожь, это влажное лоно не содержали в себе ни капли притворства, не походили на спектакль, который женщины обыкновенно разыгрывали, безжизненным бревном лёжа под воняющими водкой мужьями.       Усмешка скользнула по губам, когда Роше отчаянно потянула его вверх, ища поцелуя. Он подчинился, попутно заправляя ей за ухо пару волосков.       — Тебя зовут Верна.       — Иорвет, твою мать, только не начинай сейчас философствовать, — простонала она раздраженно, обвивая его шею. — Ты делаешь это каждый раз, когда трахаешься?       — Верна, — протянул он упрямо, глядя ей в глаза. — На нашем языке это означает «ольха». Когда мне впервые рассказали о тебе, я подумал…       Пальцы вновь на пробу скользнули вниз и на сей раз он не услышал слова «больно» — лишь довольный всхлип.       — Я подумал, — Иорвет потёр сосок меж пальцев, — они прислали ольховую женщину, чтобы поймать меня. А уже потом…       Он наклонился, мягко лизнув затвердевшую горошину.       — …долго гадал про себя — такая же ли эта женщина непрочная и негибкая, как древесина ольхи? Будет ли она лежать, молчаливая и отстраненная, не отвечающая на мои ласки?       — Ты скотина… — Роше зажала бедрами его руку между ног, зажмурившись. — Будешь называть меня по имени только тогда, когда сочинишь новую искрометную шуточку?       — Мысленно я всегда зову тебя по имени.       И это была чистейшая правда.       Он не дал ей дойти до пика, не позволил сорваться — до тех пор, пока сам, распаленный её огнём, не накрыл собой сверху. Узкое нутро приняло его, сжало в себе чуть резче, судорожнее, чем следовало бы. Роше еще тревожилась, еще волновалась, загнанно дыша, но Иорвет был терпелив. Так терпелив, как не снилось ни одному эльфскому старцу, дожившему хотя бы до третьей-четвертой сотни. Ему не хотелось, чтобы она снова прошептала это стыдливое «мне больно» — поэтому он целовал её, сминал губы, предупреждая эту скрытую просьбу остановиться; одновременно он радовался тому, что она не стыдилась своего тела, ничего не пыталась прикрыть ладонями. Шрамы, рубцы, татуировки… Все это было перед ним, вновь и вновь возбуждало в нём голод, свойственный скорее юнцам, чем кому-то вроде него. Иорвет закинул её длинные ноги к себе на бедра и брал жадно, рассеянно прислушиваясь к скрипу кровати. Шум его не волновал. Это был их дом, их маленькая лачуга на окраине Флотзама, где они давно привыкли греться не у огня, а в лунных лучах. И друг другом.       — Иорвет…       Он любил слышать, как она зовет его. Ничто иное не вызывало в нем таких чувств, таких эмоций, и он уже не думал о Фольтесте, о том, что будет завтра или послезавтра. Верна Роше — вот, что важно. Её тонкие губы, её карие глаза, подведенные черным. Человеческая женщина, одевающаяся в мужское платье. Они занимались любовью впервые, в комнате, пропахшей пылью и старым деревом, и он растирал бисеринки пота меж её грудей, и влажный жар её лона, само ощущение, само удовольствие не отпускало еще очень долго. Пока он был внутри, пока дышал смешавшимися запахами, названия которых нынче едва помнил. Волосы — ореховое масло, кожа — горечь померанцев и хвоя, тепло нагретой на солнце стали…       Лёжа на ней, лениво прикрыв глаза, Иорвет не сразу осознал, что Роше уже несколько минут скользила руками по его спине, к которой прилипла мокрая ткань льняной рубахи.       — Ты забыл раздеться до конца, — заметила она со смешком. — Всегда так бывает?       — Нет, только с тобой, — хмыкнул он в ответ, раздумывая, съязвил ли только что или сказал как есть. — Здесь холодно. В следующий раз разожги огонь, beanna. Мне нравится тепло.       — Моего тебе мало?       Её тепла как раз было достаточно. Он еще не покинул горячей тесноты, наслаждаясь, и взял Роше за подбородок пальцами.       — Просто разожги огонь — и увидишь, что трахаться не на холоде куда приятнее. Я принесу вино с травами. Как ты любишь.       Верна укусила его за большой палец и усмехнулась.       — Хорошо.       Хрипловатый от частого курения голос сейчас звучал почти бархатно. Иорвет выскользнул из неё, лёг рядом, прикрыв единственный глаз. Его тянуло в сон и без проклятого пламени — потому что Роше была под боком, смотрела минуты две на него как сытая кошка, а он был и не против такого внимания.       — Спасибо тебе, — сказала она, зашуршав простынями, и по успокаивающемуся дыханию он понял, что Верна засыпает.       Иорвет промолчал, но не сомневался, что своим сознанием она уловила в этой тишине не прозвучавшее краткое «не за что».