Небо пополам

Июнь 1997г. Бирмингем. Серебристые отблески зеркального шара с огромной скоростью бегут по стенам цирка в почти полной темноте. От их сумасшедшего бега кружится голова, мир теряет привычные ориентиры, купол, кажется, уплывает ввысь в мириадах светящихся звезд. Смотреть тяжело. Но он и не смотрит. Отвлеченно и спокойно глядит прямо перед собой, пружинисто ступая по туго натянутому канату. Я внимательно наблюдаю за каждым движением затянутой в черный костюм фигуры, четко очерченной на фоне ярких огней прожекторов. Поправляя волосы, замедляю движение руки, будто стоя здесь, за кулисами, могу помешать ему, выполняющему кульбиты в семи метрах над покрытой опилками и бегущими бликами ареной. Мягкие прыжки, перевороты, сальто. Он одновременно жонглирует, движется быстро, легко. Самые сложные номера кажутся не стоящими усилий, как и все остальное, что он делает в воздухе. Ловлю взглядом его покрытое гримом лицо в обрамлении темных волос, недовольно поджимаю губы — он каждый раз старательно наносит на худое узкое лицо белила, подводит сурьмой и без того темные глаза, приглаживает кажущиеся неопрятно сальными волосы. Он считает себя уродливым. Лицом. Телом своим он доволен — я не раз ловил удовлетворенные косые взгляды, бросаемые им в окруженное яркими лампами зеркало гримерки на собственную спину, руки в оплетке тугих мышц, тонкую длинную шею, узкие бедра. Детали едва различимы под куполом, но — это хорошо заметно и отсюда — яркие губы тонкой полосой сарказма режут нижнюю часть лица, заставляя меня недовольно кривиться. Ему нечего скрывать там, куда не взбирается почти никто, где он один — властелин воздуха, пространства и туго натянутого каната, на котором подчас балансирует его жизнь. «Номер исполняется без страховки», — торжественно произносит конферансье, и я на миг прикрываю глаза. «Каждый номер, как в последний раз», — его слова звучат в моей голове, когда я вспоминаю тонкие морщинки у глаз, кажущихся еще более усталыми под слоем вечного грима. Ну зачем? Я устремляю взгляд ввысь, туда, где многократно увеличенная тень его делит свод купола пополам, где он сейчас держит на волоске спокойствие всего зала. «Пожалуйста, пусть все будет хорошо!» Он балансирует, взмахивая веером, становится на колено, удерживает канат, ловя равновесие, срывает аплодисменты. Я не могу не хлопать вместе с ними всеми, когда он в луче прожектора, словно капля росы, съезжает по веревке на арену. «Браво, Северус! Браво!» Видимо, когда он появляется за кулисами, мои глаза полны ликования и восхищения, потому что его взгляд тут же становится насмешливым и высокомерным. — Ты так аплодируешь всякий раз, будто это моя личная премьера! — бурчит он, подхватывая на ходу полотенце и быстрым шагом направляясь к фургону. — И сколько раз говорить — не смотри программу перед своим выходом! Плохая примета! Я улыбаюсь, следуя за ним по пятам. — Но ты ведь знаешь, что я всегда смотрю. Он хлопает дверью фургона перед моим носом, и я вынуждено топчусь на ступеньках. Стучу. Тишина. Приоткрываю дверь. Заглядываю внутрь. — Мне еще нескоро работать. — Какая разница? — недовольно бросает он, придирчиво оглядывая свое лицо в зеркале. Я смотрю на сероватые дорожки от капель пота на его щеках, покрытых неестественно-белым, и вздыхаю. — Я восхищаюсь, ты же знаешь. Он делает глоток воды из бутылки, не прекращая буравить взглядом собственное лицо. — А я собой недоволен. Я хмурюсь и делаю несколько шагов в сторону по маленькой комнате фургончика. Спрашивать его нет смысла — не расскажет. Я даже не пытаюсь. И потому удивленно кошусь на него, когда он произносит, размашисто растирая рукой ярко-алую краску на губах: — Я люблю высоту. Хочется еще выше и еще. Там, под куполом, я чувствую себя человеком. Чувствую, что живу. Понимаешь? Я удивленно смотрю на его растрепанные черные волосы, которые он теребит пальцами. Размазанная по щекам клоунская кровь придает его лицу странное выражение. То ли отчаяния, то ли насмешки. — Фил не разрешает мне поднять канат выше. — Куда уже выше? — невольно вскрикиваю я. — Выше тебя не поднимается у нас никто! Ты под куполом! Семь метров! Северус! Он смотрит на меня через свое отражение в зеркале, а я вспоминаю сосредоточенное выражение его лица, когда он отправляет в стенд за моей спиной тонкие ножи. Столько лет, а каждый наш вечерний выход как первый. Каждый вечер я, рискуя жизнью, смотрю ему в лицо, неподвижно стоя перед ним в точно отмеренных пяти метрах. И каждый вечер не могу не восторгаться им. Апрель 1997г. Лидс. Перед глазами возникает сцена двухмесячной давности. Празднование юбилея директора, на котором я впервые в своей трезвой, полной тренировок жизни попробовал виски. Северуса, не переносящего алкоголь, от пары рюмок развезло, как мальчишку. В итоге мы оказались практически на равных. До сих пор краснею, вспоминая, как я в порыве не совсем дружеских чувств прислонился грудью к его плечу. Взглянул в лицо, с упоением засыпая его вопросами о том, как ему удается птицей парить под самым куполом, удерживая равновесие. Его загадочная улыбка и молчание тогда, наверное, опьянили меня гораздо больше выпитого. Но стоило мне отойти от праздничного стола, он тут же подошел ко мне сбоку и прижал длинную узкую ладонь к моему животу в районе солнечного сплетения. Высокий, худой, обжигающе горячий. Я замер, забыв дышать, пока он шептал мне, наклонившись к самому моему уху: — Вот здесь твой центр тяжести. Вот тут. Чувствуешь? Тебе нужно только удерживать его точно над канатом. Вот и все. Я стоял молча, прикрыв глаза, щурясь от бьющего в глаза солнца и пыли вокруг шатра. Вдыхал запах его кожи, прижимаясь всем своим телом к его длинным пальцам. От него непривычно пахло виски, и это почему-то казалось мне волнительным. — Удерживай шест точно посередине. На нем есть специальная отметка. И балансируй, — продолжил он пояснять, укладывая мои дрожащие пальцы на свою длинную жилистую руку. _______________________________________________ — Не рискуй собой, Северус. Не нужно поднимать канат, — глухо произношу я, не имея сил оторвать взгляда от смешения белого, черного и алого на его лице. Размазанная улыбка пугает, блеск глаз режет, словно кинжал. — Ради чего? Не испугать зрителей? — жестко и язвительно цедит он сквозь зубы. «Ради чего? Ради чего?» Мысли возвращаются к еще более ранним событиям. Три месяца назад. Март 1997г. Манчестер. Я, сонный и недовольный, бреду в стойло к лошадям, сжимая в руках охапку сена, и замираю как вкопанный, замечая на полу посреди грязных опилок человека в черном цирковом костюме. Стоящий на коленях и локтях, он почти неподвижен, и только судорожно сжатые в кулаки руки тянут к себе сухие стебли сена, словно пытаясь укрыть его, спрятать, закрыть от посторонних глаз. Я смотрю на глубокие борозды в земле, оставленные его ногтями, на запутавшиеся в черных волосах опилки, и понимаю, наконец, что повисший над стойлом звук глухого гортанного воя исходит именно от него. Он никак не реагирует на меня, и только когда я падаю рядом с ним на колени, выдирая из его сжатой в кулак руки скомканный лист газеты, скользит по мне безумным взглядом загнанного за флажки волка. Слова короткой статьи впечатываются в память, будто высеченные на граните. Моя мать. Та, которую я так и не узнал. Которая покинула нас, когда мне был год. Которая сбежала во Францию с акробатом, работавшим у нас какое-то время, сорвав вечернее выступление шестнадцать лет назад. Она собиралась вернуться за мной, но так и не сделала этого. На поездку к ней я давно тайно собирал деньги, о встрече с ней я мечтал, засыпая в маленьком вагончике на колесах. Она так и работала во Франции все это время. В том роскошном шоу, о котором мечтал каждый из нас. Я узнал об этом только сейчас, из скупой сводки и пары нечетких смятых фотографий на газетной странице. «Несчастный случай в цирке». Я пробегаю глазами статью и долго не могу оторвать взгляда от фото. Очень красивая женщина в усыпанном блестками цирковом костюме, с боа из перьев на плечах, нитью жемчуга, увивающей ее длинную шею, улыбается мне, глядя в камеру открыто и вызывающе. Рядом с ней — мужчина в темном трико и камзоле, с цилиндром на голове. Вокруг живописно расположились карлики, фокусник с пресловутыми зайцем и цилиндром, пара балерин и несколько клоунов, своими кривыми улыбками вызывающие во мне скорее страх, чем смех. — Это мой отец? Они погибли? — не выдерживаю я, жадно оглядывая продолговатое лицо с такими же непослушными черными волосами, как у меня. Фото матери я видел среди памятных фотографий в комнате директора. Отца же довелось видеть впервые. Но сомнений не возникало — я смотрел на человека, на которого был похож как две капли воды. «Во время отработки сложного номера двое воздушных гимнастов, Лили Эванс и Джеймс Поттер, сорвались с двенадцатиметровой высоты вместе с качелями, на которых раскачивались. В тяжелом состоянии они были госпитализированы в ближайшую больницу, где за жизнь пары артистов долго боролись врачи. Однако травмы оказались слишком серьезными. Джеймс умер почти сразу, Лили пробыла в бессознательном состоянии еще несколько часов, после чего скончалась. Грандиозное шоу потеряло своих лучших артистов». Я тяжело сглатываю и перевожу потрясенный взгляд на сгорбленную фигуру Северуса. То, что он был с детства влюблен в мою мать, ни для кого не было тайной. Они выросли вместе, вместе тренировались и участвовали в одной общей программе. Это я знал из скупых рассказов директора и одного из лилипутов, который был особо добр ко мне. Но то, что любовь эта оставалась в его сердце все эти годы, для меня стало шоком. Не зная, как вести себя, я только осторожно положил руку на спину скорчившегося на полу человека, отчаянно не желающего смотреть мне в лицо. Что я мог сказать ему? Если моя мать, которой я совсем не знал, спустя шестнадцать лет значила для него столько же, сколько в день их расставания, какими словами я мог бы облегчить его горе? Тот день будто что-то сломил в нем. Да и не только в нем. В наших с ним отношениях, в его поведении. Изменилось все — его взгляд, голос, походка, сценический образ. Именно с того дня всегда выходивший на арену с покрытым белой краской лицом и подведенными черным глазами и ртом, он стал рисовать на своих тонких губах неестественную алую улыбку паяца. Именно с того дня, глядя на опилки на полу, я не мог не вспоминать, как судорожно он сжимал их в кулаке, как отталкивал меня и одновременно прижимал к себе с силой, которой я не ожидал от него в тот момент. Цирк все знал. Знали артисты, знали животные, знали лошади в стойле, знал последний блестящий цилиндр в реквизите факира. Все молчали. Фил, наш директор, запретил ему в тот вечер работать, но он категорически отказался остаться за кулисами. Меня до сих пор передергивает, когда я вспоминаю его глухой, будто осипший голос. В порыве злости он кричал, закрывшись с Филом в вагончике, о том, что если не выйдет сегодня на арену, никогда больше не встанет на канат, никогда не возьмет в руки своих ножей. Меня трясет, когда я вспоминаю, как он отработал тот вечер. Никогда еще я не видел его таким. Там, высоко под куполом, шагая по натянутому между жизнью и смертью канату, он смеялся. Он скользил по нему так, будто его не было вовсе, будто не разделяло его с поверхностью земли расстояние в семь пресловутых метров, будто не было ни высоты, ни боли, будто он сжимал в своих руках не шест, а жезл судьбы — своей, моей, её. Мне тогда казалось, что не сам он движется там, а некто более могущественный и безучастный дергает нити, которые приводят в движение его руки, ноги, смеющийся рот. Никогда я с таким страхом не смотрел на его легкие прыжки, на головокружительные трюки, никогда так не умирал каждый раз, когда канат дрожал и вибрировал под ним, когда он ловко ловил его, подчиняя себе. Весь тот вечер он работал без страховки. А когда настало время второго номера, в котором участвовали мы оба, я будто впервые осознал, что стоит его руке дрогнуть, и случится непоправимое. Впервые я слышал сумасшедший стук сердца у себя в горле, наблюдая за тем, как в мою сторону летят, совершая пол-оборота, его остро заточенные ножи. Он смеялся. Смеялось его нарисованное лицо, смеялись неестественно алые широко обведенные губы, и я ошарашенно дернулся в сторону, когда, не прекращая улыбаться, он прошел мимо меня за кулисы. Наверно, только я успел заметить дорожки от слез на его щеках до того, как он полотенцем размазал по лицу испорченный грим. Больше на него никто не смотрел. Тогда я и услышал от него эти слова. Он твердил их вполголоса, сидя перед зеркалом в вагончике, отдыхая после репетиций, ночью, когда на гастролях мы останавливались шатрами где-нибудь в поле и спали душными летними ночами прямо под открытым небом. «Ради чего?» Июнь1997. Бирмингем — Ради себя. И меня, — тихо говорю я, глядя как он распускает и расчесывает волосы. До моего номера считанные минуты, а я все не могу покинуть вагончик. Он встает, снимает с себя костюм, аккуратно вешает его на потертые плечики в скрипящий всеми петлями шкаф, и я могу пару минут рассматривать его, расхаживающего по комнате в одних трусах. Он худой, жилистый, с запавшим плоским животом, выпирающими лопатками и острыми коленями. Циркуль. Канатоходец. Мы друг к другу настолько привыкли, все здесь, что никто ни на кого не обращает внимания. Хоть голым ходи — никто не заметит. Я все лето вообще гонял между вагончиками в одних коротеньких джинсовых шортах, босиком. До меня никому не было дела. Из всех цирковых только я пялился на него, каждый раз как первый. Сказать — был бы он красив? Нет. Складен? Не складнее своего шеста. Но я каждый раз просто млел, разглядывая его торчащие позвонки, тазовые кости и щиколотки. Как будто было в этом что-то. Ритуал для меня. Некая извращенная форма наслаждения. — Иди. Ты опоздаешь, — устало произносит он, и я молча выхожу, прикрывая за собой дверь. Программа заканчивается, расходятся зрители, цирк замирает, а он все сидит в фургоне. Приближается ночь. За это лето мы объездили половину Великобритании, гастролировали много, как никогда. Сегодня наступил последний день нашего пребывания в Бирмингеме. Заключительное выступление. После него планировалось посетить еще два города и вернуться в родной Лондон отрабатывать новую программу. Последняя ночь на небольшой поляне около реки Коул, под звездами. Я вхожу без стука. Он что-то читает и не оборачивается, когда скрипит дверь. – Ты будешь ночевать внутри? На улице свежо вечером, был небольшой дождь, и сейчас прохладно. То, что нужно для ночи под открытым небом. Он кивает, не поднимая головы. Дверь растворяется снова, и на пороге появляется директор. — Северус, убери свой мотоцикл. Он стоит прямо посреди дороги. Он так же кивает, не оборачиваясь, явно не имея сил оторваться от какого-то интересного места в книге, и только отстраненно бурчит в ответ. Я посмеиваюсь. — Хочешь, я сам отгоню его? Пару секунд он молчит, потом все же захлопывает книгу и встает. Мне кажется, что еще пару секунд он там, не со мной. И что слова еще не дошли до его сознания. Но уже через мгновение он все так же качает головой. Он вообще разговаривает, только когда это необходимо. В основном. Иногда его бывает не заткнуть. Но это очень редко. — Нет, спасибо. Я сам. Мы выходим на площадку вдвоем, разглядывая собравшихся у костра. Директор провожает нас внимательным взглядом и возвращается к разговору. Я поднимаю голову вверх. Небо ясное, чистое. Звезды яркие, близкие. Местами поистертые, как блестки на моем старом костюме для акробатики, местами яркие, как чешуя на хвосте нового костюма Эллины — девушки, изображающей русалку. Не знаю зачем, но я следую за ним по пятам. Он направляется к своему видавшему все на свете дряхлому и едва живому мотоциклу. Иногда мне кажется, что железке лет больше, чем самому Северусу. А ему как-никак скоро будет сорок. И он тоже явно немало видел в своей жизни. — Северус, давай прокатимся немного? — так, ради шутки предлагаю я. — Ночь чудесная, прохладно. Хорошо до одури просто. Давай до выезда из города и обратно? Он смотрит на меня с подозрением. Нет, мы катаемся с ним часто. Мы вообще — глашатаи для Фила: Северус меня везет, я объявляю в рупор новому городу о приезде цирка. Сколько себя помню, мы всегда ездили вместе. Только раньше, когда я был ребенком, он сажал меня спереди. Сейчас же я сижу за его спиной. Вот и все, что поменялось. Сам я вожу не очень-то. Не отвечает. Берет своего железного коня и откатывает в сторону, упорно глядя себе под ноги. Я понимаю, что что-то не так, только когда он уходит с мотоциклом дальше, чем стоит последний вагончик. Стою и смотрю на него, не двигаясь, пока он не оборачивается, не окидывает меня недовольным взглядом и не произносит: — Ну и чего ты стоишь? Сердце птицей подпрыгивает в груди, а я уже мчусь к нему, наслаждаясь прохладным ветром, обдувающим спину. Он в старых, стертых до дыр джинсах и рубашке, застиранной до того, что продольные полосы, бывшие когда-то голубыми, уже едва видны. Рукава закатаны до локтя, джинсы подвернуты до щиколоток. Кеды на босу ногу, распущенные волосы до лопаток. Я с разбегу плюхаюсь на сиденье за ним. Вытертая кожа скрипит, где-то далеко отрывисто кричит ночная птица. Я обнимаю его за талию и придвигаюсь ближе. Тоненькая ткань его рубашки не мешает мне наслаждаться теплом его тела. Я прижимаюсь грудью к его спине, пряча улыбку в уголках губ. Ветер пригибает высокие стебли травы, на том берегу загораются окна в домах над рекой, я вдыхаю запах ночи и легонько дую Северусу в затылок. С ревом мотоцикл срывается с места, унося нас двоих во тьму неизвестного города, прочь от завтрашней суматохи, сегодняшней усталости и прошлого. Город живет своей жизнью. Мы несемся мимо ярких неоновых реклам, мимо полутемных зданий и уютных кафе. На ступеньках возле ярко освещенного клуба переговариваются охранник в форме и полноватая женщина в переднике и чепце. Из паба доносится звук нестройного пения. Парень на остановке закуривает, обнимая девушку с распущенными волосами. Пахнет недавним дождем, мокрым асфальтом, уставшим городом, нагретым солнцем железом, пылью, полными мусорными баками, дорогим парфюмом, новой кожаной обивкой и сигаретами. Я щурюсь, пытаясь разглядеть почти пустое шоссе впереди, от бьющего в лицо ветра тяжело дышать. Раскидываю руки в стороны и издаю вопль восторга, а освободившиеся волосы Северуса тут же швыряет потоком воздуха мне в лицо. Из кафе доносится ритмичное «My sexу, sexу lover», и я обнимаю Северуса вокруг груди руками, коротко прижимаясь губами к спине между торчащих лопаток. Он чуть оборачивается через плечо, но тут же снова устремляет взгляд на дорогу. Город дорогой, город яркий и претенциозный. Нам с ним нет в нем места. Мы чужие здесь. Мы бедны, как цирковые мыши, нам никогда не бывать в дорогих кафе и торговых центрах, нам никогда не курить дорогих сигарет и не пробовать дорогой выпивки, не ездить на роскошных машинах вроде тех, что обгоняют наш старенький мотоцикл. Мы совсем другие, мы будто свалились с ним сейчас с луны, выпали из другой реальности. Мы не вписываемся в жесткие рамки этого мира. Я смотрю на это все и понимаю, что мне никогда не жить так, как живут люди этого города. Об этом думать больно и обидно. Но мое сожаление быстро сменяется чувством превосходства, как только Северус протягивает руку назад, придерживая меня на особо крутом повороте. Я смотрю в лица случайных прохожих и понимаю, что мне жаль их всех. Они, могущие позволить себе все, не имеют главного, самого дорогого и не имеющего цены. Я поворачиваю голову и прижимаюсь щекой к его горячей спине, обтянутой тонкой, выцветшей, едва не расползающейся по швам от старости рубашкой. Закрываю глаза. Мир скользит мимо, хлеща меня по лицу ветром и его волосами, мотоцикл кренится то вправо, то влево, и я лечу в этом мире неизвестно куда, в ночь, прижимаясь к телу самого дорогого для меня человека. То, что мы выехали за черту города, я улавливаю по воздуху. В нем исчезает металл, появляется отголосок запахов травы, тины с реки, деревянных досок, исчезает мелькание ярких витрин по прикрытым векам. Он останавливает мотоцикл, я открываю глаза. Мы действительно за городом. На каком-то высоком пригорке, с которого открывается вид на реку, стоящие вдалеке дома, небольшой лесок в ложбине и заброшенные здания стройки. В небе над нами необъяснимо притягательный, какой-то лишний, будто случайно забытый, висит ярко-желтый диск луны. Лунная дорожка на поверхности реки привлекает внимание, вызывает странное волнение во мне, будто смутно намекает на что-то, что я не в силах понять. Быстро соскальзываю с мотоцикла и бегу к краю холма. Гляжу сверху вниз на город, на мелькающие то загорающиеся, то гаснущие окна домов, на парящих в небе редких ночных птиц, вдыхаю запах тины, который до меня доносит ветер. Если закрыть глаза и вдохнуть воздух всей грудью, можно представить, что там, впереди — море. А еще можно представить, что не нужно никуда возвращаться, что я один из тех свободных и ничем не занятых парней, что живут в этом городе. Ни репетиций, ни переездов. Простая жизнь, которой я совсем не знаю. Он тоже спрыгивает, ставит мотоцикл на подножку и опирается о его остывающий бок, расставляя ноги и упираясь руками в сиденье за спиной. Луна, висящая над нами, освещает его лицо, подчеркивает тени и ярко поблескивает в металлических деталях мотоцикла. Подхожу к Северусу ближе и неожиданно решаю нарушить его личное пространство — становлюсь между его широко разведенными ногами. Он склоняет голову, и ветерок бросает ему на лицо длинную темную прядь волос, которую я тут же убираю ему за ухо. Он не поднимает головы, не смотрит на меня, а меня дергает от внезапного понимания: — Я теперь сирота, да? Он молчит, и я уже сожалею о том, что сказал это, но он все же отвечает. — Можно подумать, что-то изменилось. Пожимаю плечами. Собственно, для меня ничего и не поменялось. Я вырос бок о бок с ним, я с ним и сейчас. Официально сирота? Да. Но для меня за семнадцать с лишним лет это уже привычно. Обо мне вообще давно никто не заботился. Я же цирковой. Я расту, как трава. — Да нет. Не изменилось, в общем… Тяжелая прядь своенравно вновь свешивается вниз, и я поправляю ее, наслаждаясь прикосновением к его волосам. — Если ты остаешься со мной, для меня ничего не меняется, — говорю я, несмело гладя его волосы, осторожно зарываясь в них пальцами, касаясь затылка. Он не поднимает головы, не смотрит на меня и молчит, а я вдруг замечаю, что его глаза прикрыты. Заглядываю в лицо, едва удерживая дрожь по телу. Мне это кажется настолько нереальным, что я не могу поверить — жесткий, холодный, упрямый, самодостаточный, закрытый человек сейчас принимает мои неумелые ласки молча, замерев, не смея пошевелиться и вздохнуть. Я так долго мечтал быть хоть на шаг ближе к нему, чем это было возможно все эти годы, что теперь не могу разрешить себе поверить. Меня настолько трогает эта внезапная слабость существа, которое я всегда воспринимал только как опору, монолит, что я удивленно заглядываю ему в лицо снова и снова. Неужели правда? Или показалось? Или это моя фантазия? Узнать бы, проверить бы. Какое-то странное ощущение края, будто этот момент счастья — последний, который нам отмерен, отдается тревогой и болью в виске. Тонкой, едва ощутимой на самой границе сознания. Я отгоняю ее, как назойливую муху, прячу далеко, туда, откуда беру мысли в бессонные ночи. Осторожно касаюсь пальцами его щеки, скольжу по покрытой легкой щетиной бледной коже. Он вздрагивает, всхлипывает потерянно, отворачивает голову в сторону. — Северус… — я кладу ладонь на его щеку, и он внезапно делает короткое резкое движение головой, на миг прижимаясь к ней, устало прикрывая веки. Я забываю, как дышать, глядя на его подрагивающие ресницы, придвигаюсь ближе, прижимаясь бедрами к его бедрам, глажу его скулы, щеки. Он прячет взгляд, не смотрит на меня, пока я касаюсь его волос, ласкаю лицо, шею. Четкое понимание того, что момент, которого я ждал так долго — вот он, стоит лишь не спасовать, придает мне решимости. Я одновременно очень точно знаю, что сейчас я могу, я имею право, и боюсь, до невозможности боюсь. — Гарри… — хрипло произносит он, но я тут же кончиками пальцев касаюсь его губ. — Ты — единственный близкий мне человек, Северус. Он, наконец, поднимает на меня взгляд, и я теряюсь в лабиринте его черных глаз с оставшейся вокруг них темной от сурьмы обводкой. Теряюсь, будто впервые поймав на себе его взгляд. Как он умеет смотреть так? В нем ни толики улыбки или кокетства, только грусть и всеобъемлющее, нереальное понимание. Будто все это он уже не однажды пережил. Порывом ветра непослушные волосы снова бросает ему в лицо, но он не обращает на них внимания. Я смотрю на его грудь, плечи, шею в приоткрытом вороте рубашки. Пальцы сами тянутся ко впадинке между ключицами, и я касаюсь кожи, ощущая бешеное биение пульса. Он взволнован. Очень взволнован. Я прижимаю ладонь к его щеке и долго смотрю в глаза. В животе все переворачивается, ноги дрожат, сердце бьется в горле. Мне до одурения страшно. Сейчас канатоходец — я, сейчас я делю пополам собственное небо на желание и здравый смысл. Он мне ближе, чем кто бы то ни было на этом свете, он тот, с кем я дышу одним воздухом с самого своего рождения. Он тот, кем я восхищаюсь, чьи выходы на арену для меня более значимы, чем мои собственные. Он больше, чем друг, он ближе, чем отец или брат. Я делю с ним каждый свой день и каждый ночной сон, но до сих пор не знаю его полностью. Для меня нет более загадочного и более глубокого существа. И я не знаю, когда это началось. Меня тянет к нему, как магнитом. Но стоит мне хотя бы немного потерять баланс, переступить зыбкую грань… Я жадно ловлю доносящийся с того берега ветер. Запахи города сбивают ритм моего сердца. Пронзительный, прохладный, железно-пластиковый запах, запах бензина, табачного дыма, холодного воздуха из покрытых плиткой и железом выходов со станций метро, запах остывающей за ночь воды, песка, водорослей, запах нагретой солнцем за день травы. Я прикрываю глаза и вдыхаю запах города, прижимаясь виском к щеке Северуса. Время остановилось. Ночь вступила в свои права. Завтра уже не будет всего этого. Завтра будет новый день, в который мы двинемся с программой дальше, но эти минуты в Бирмингеме на окраине города навсегда останутся в моей памяти как мгновения пронзительного, нереально тягучего, яркого, как вспышки огней в домах на том берегу, счастья. Я трусь щекой о его чуть покрытую щетиной щеку, и мои губы на одно короткое мгновение касаются его губ. Прошибает током, даже отдает где-то в ступнях, щиколотках. Вздрагиваю, сжимаю в кулаки дрожащие пальцы. Замираю, не дыша. Он не двигается, я не двигаюсь. Гляжу на его опущенные ресницы, понимаю, что его безотрывный взгляд сейчас направлен на мои губы, что он не видит больше ничего вокруг. Смотрит, как завороженный. И сам не могу оторваться. Одна мысль о том, что я сейчас нарушаю границы, что я приближаюсь к нему, такому знакомому, впервые совсем по-другому, лишает всяких остатков разума. Я тянусь к нему, наклоняюсь так медленно, что кажется, будто двигаюсь в патоке. Запретно, страшно, маняще до головокружения. Горячее дыхание обжигает мой рот, его губы сухи и мягки, мне до боли хочется завязнуть в этом меду навечно, но еще больше я боюсь сейчас навсегда потерять его. Он не отодвигается, не произносит ни слова и, кажется, тоже не дышит. Мягко касаюсь его губ, приникаю к ним, ловлю его дыхание. Чувствую, как его длиннющий нос тычется в мою щеку и от этого так сладко-сладко… Он меня не обнимает, я по-прежнему стою рядом, но ни один из нас не смеет коснуться другого даже случайно. Я напряжен, как струна. И когда он чуть приоткрывает рот, втягивая мою нижнюю губу так невесомо и легко, что ощущения едва различимы, я ощущаю болезненный укол в сердце. Я просто перестал дышать, и оно, глупое, возмутилось. Поцелуй так легок, что его трудно отличить от дуновения ветерка, но я теряю землю под ногами, почти падая ему на грудь, и он, наконец, обнимает меня, мягко привлекая к себе. — Ради этого… — шепчу я одними губами, — ради этого… Назад мы мчимся той же дорогой, но все изменилось до неузнаваемости. Неон ослепительно ярок, ночной город тих и спокоен, одинокие светящиеся окна привлекают взгляд, как далекие звезды, и я заглядываю в них, а сердце сладко замирает от ощущения необыкновенного уюта, счастья и тепла. Обвиваю руками его спину и касаюсь губами выступающей лопатки. Мой. Навсегда. Только мой. Утро начинается еще до рассвета. Разложить по местам вещи, упаковать реквизит, проверить клетки животных, сложить мачты и штурмбалки, скатать манежные ковры. Я ношусь как угорелый. Время — деньги. Чем быстрее доберемся до следующего города, тем быстрее начнем выступление, тем быстрее заработаем на кусок хлеба. Я бегу снимать со строп высохшее белье и части чужих костюмов, щурясь от первых лучей просыпающегося солнца. В воздухе носятся пыль, перья из убранных клеток попугаев, блестки с чьего-то боа, зонтики одуванчиков. Вздыхаю, глядя на первые косые, будто прозрачные лучи солнца, на отсвечивающую пурпурным и желтым полосу у горизонта. Рассвет всегда будит во мне странные чувства, словно ожидание чего-то, некое таинство. — Гарри, чего ты там застрял? Бегом сюда! Наш шапитмейстер нетерпеливо машет рукой, подзывая меня к себе. Бегу к нему, на ходу успевая потрепать по холке кажущуюся сонной молодую кобылу Бетси. Северуса нигде не видно. Я верчу головой по сторонам, отыскивая его высокую фигуру среди снующих по площадке людей. Нахожу гораздо ближе, чем думал, и прячу на лице смущенную улыбку. Он в одних джинсах, закатанных до середины икр, босиком, с растрепавшимися волосами, блестящий от пота и разгоряченный, помогает удерживать в натяжении трос, пока двое других мужчин складывают ярко-желтый тент шатра. Он сейчас прекрасен до невозможности, но я не могу стоять и смотреть на него. Время — деньги. Обустраиваемся мы всегда быстрее, чем собираемся в дорогу. На установку шатра и прочее часа четыре уходит, а вот на сборы — все пять. Вечно что-то потерялось, поломалось, разбилось, исчезло. Не досохла одежда, разволновались животные, сдулось колесо. Помогаю тут, помогаю там. На бегу хватаю блестящие катушки, бросаю в вагончик. Их принимает другой мальчишка, рассовывает по местам. Я отворачиваюсь, но в спину тут же летит легкий пластиковый мячик. Смеюсь, подхватывая его с травы. — Молодец! — хлопает Стэн из вагона и кидает мне еще один. Еще. Я мгновенно принимаюсь жонглировать и, позволив себе несколько секунд расслабления, бросаю шарики обратно. Стэн хлопает в ладоши. — Ты классно жонглируешь, ты знаешь это? Я машу ему рукой, снисходительно посмеиваясь. Жонглировать меня научил Северус. — Эй, ты куда? Артист, а комплимент? — Стэн бросает один из мячей в воздух. Я ловлю его и принимаю статическую торжественную позу полупоклона. Стэн хлопает снова, улыбаясь при виде моего серьезного лица. Утро прекрасно. Самое прекрасное мое утро на этом свете. Прекраснее не было. Я вновь засматриваюсь на уже поднявшееся солнце, вытираю тыльной стороной руки пот со лба, щурюсь. Ночь я спал плохо. Благо еще, что и Северус, и я спали вместе со всеми под открытым небом. Иначе в комнате маленького фургончика, которую мы делим с ним уже несколько лет, уснуть бы мне не удалось. Узкое ложе, которое давно стало для меня коротким, превратилось бы в место пытки — мои мысли, как цирковые кони, бегали по одному и тому же кругу, возвращались к одному и тому же месту. Я боялся даже вспоминать, думать об этом, охраняя свои тайные мысли, как реквизит от посетителей. Потом, потом. У меня еще будет время. У меня целая вечность впереди для наслаждения несколькими секундами отчаянного счастья, которое оставил мне Бирмингем. Фургончики выстроились в длинную вереницу, проверено все, сложено все. Северус ведет, я рядом на сиденье. Иногда меняемся, хотя я вожу крайне плохо. Но уж в кавалькаде наших фургончиков при достаточно медленной езде друг за другом я выдерживаю общий ритм движения, давая напарнику отдыхать час-другой. Обычно он идет на это неохотно, привычно доверяя руль только себе. Но, так как спит он ужасно, а после переездов отдыхать бывает особо некогда, скрепя сердце соглашается на короткий отдых. Хотя только я, улавливающий его неровное дыхание, знаю, что днем он спит еще хуже. Просто дремлет, прикрыв глаза. И то хорошо. — Что интересного в Лестере? — не оборачиваясь ко мне, Северус глядит на дорогу. Я смотрю, как шевелятся желваки на его скулах, когда он жует мятную жвачку, и щурюсь от солнечного луча, отражаемого зеркалом. Невольно засматриваюсь на жилистые загорелые руки с потрясающе длинными пальцами. Темная кожа покрыта легкими тонкими шрамами. Их много и они чуть отблескивают серебристой сеточкой на солнце, когда он поворачивает руль. На губы не могу даже смотреть. Сбивается дыхание. В неторопливой уверенности, с которой он держит руль, столько силы и спокойствия, что я улыбаюсь, будто в воздухе появляется нечто домашнее, теплое, как его старый вязаный шарф. — «Лестер славится своими парками, а шоппинг в центре города считается одним из лучших в Великобритании», — нарочито монотонно зачитываю я фразу из статьи. — Ну, на шоппинг у нас с тобой точно денег не будет, а вот хорошего кофе я хочу. Надоели эти помои, что делает Стив. Хочу ощутить запах настоящего свежесваренного кофе. Я в удивлении смотрю на него. Нет, то, что Северус любит кофе, для меня не новость, но чтобы он вот так вслух говорил о своих желаниях, чтобы критиковал нашу еду… Ощущение того, что сейчас он позволяет себе нечто, чего не позволял раньше, и будто это его последнее желание, вновь бьется ниточкой пульса на виске. Я отгоняю его прочь. Ну, хочет человек кофе — что в этом такого? Покидаем Бирмингем, и я с сожалением оглядываю улицы и площади. Каким бы ни был этот город, для меня он всегда останется особенным. Здесь я впервые ощутил то, чего хотел всю свою короткую жизнь — чувство беспредельного, бескрайнего счастья. Едущий впереди фургончик пересекает переезд, мы останавливаемся на светофоре. Пропускаем пешеходов. Я наблюдаю за тем, как мимо снуют люди, как медленно шагает через дорогу красивая девушка с собачкой на руках. Светофор уже подмигивает зеленым, а девушка не спеша пересекает улицу, будто вокруг нее ничего нет на несколько миль вокруг. — Ну, давай, родная, шевелись быстрее! — ворчит Северус, выплевывая жвачку в окно. Слова для него сродни ругательным, а я слышу другое. Улыбаюсь, но в сердце колет — моя мечта, чтобы Северус однажды так обратился ко мне. Я не знаю, каково это — быть для кого-то родным. Девушка проходит, я гляжу ей вслед, а Северус нетерпеливо трогается с места. Женщин Северус не любит. Точнее, для него существует их только два типа — наши, цирковые, жены артистов нашей труппы, к которым он относится очень учтиво и с нарочитым почтением, и все остальные, которые для него на одно лицо. Думать о женщинах мне больно. Точнее, о женщине в жизни Северуса. Одной женщине. Я не беру в расчет мою мать, это совсем другое. Да и эта, та, которую мне так мучительно больно вспоминать, запомнилась только потому, что я тогда осознал свое отношение к молчаливому канатоходцу. Быть может, мне стоило даже быть ей благодарным, потому что с ее появлением в жизни нашего цирка решилась одна большая проблема, и многое встало на свои места. Но мне тяжело так думать, потому что те сутки стали для меня одними из самых тяжелых в моей жизни. Я даже не помню сейчас, кем она в сущности была. В памяти всплывают чьи-то разговоры, фразы о внезапно полученном наследстве, о какой-то крупной фабрике, которая досталась от богатого отчима взбалмошной и неуравновешенной красотке. Вот что я помню, так это ее имя. Все называли ее Мэд. И дело было даже не в том, что ее действительно звали Мадлен, а в том, что женщина действительно была сумасшедшей. Совершенно. Начиная с того, что она запомнилась мне ненормально красивой, и заканчивая тем, как она вела себя с нами всеми. История эта произошла несколько лет назад, я не помню подробностей о том, как именно она к нам попала. То, что осталось в памяти, — это город, имя и ее слова. Все до единого слова, что она произнесла в нашем фургончике. Все, что она сказала в тот вечер Северусу. Апрель 1994г. Лондон. Шапито «Арлекин» Мы остановились с программой в Лондоне. Вместо запланированных пяти дней торчали в городе уже седьмой — жена акробата из нашей тогдашней труппы при неудачном падении получила серьезные травмы и находилась в тяжелом состоянии в местной больнице. Мы все ждали вердикта врачей, цирк оставался в Лондоне, программу приходило смотреть с каждым днем все меньше народа, денег мы уже не зарабатывали, и почти все, что получали, вместе с накопленным за дни работы в городе капиталом — и без того небольшим — тратили на лекарства. Положение было практически катастрофическим. Сьюзи срочно требовалось дорогостоящая операция, на которую не хватало даже всех наших сбережений. В один из таких дней вынужденной задержки и появилась она. Вечером к нам пришел молчаливый молодой человек с саквояжем, полным денег. Скупил все билеты на одно лицо и ушел, заявив, что сегодняшнее представление мы должны провести для одной особы, которая появится позже. Пришла она, села одна в полутьме, не привлекая к себе ничьего внимания, но фурор в труппе своим появлением произвела фантастический. Мэд знали все. Знали скорее по ее характеру, непредсказуемости и жесткому поведению, чем по положению в обществе. Даже мы, цирковые, далекие от общего мира, читая статьи в газетах, невольно следили за ее жизнью. Одетая в узкое бордовое платье-футляр, женщина смотрела программу, не снимая темных очков, пока на арене работали другие артисты, но когда появился Северус, пересела ближе к барьеру, сняла очки и наблюдала за ним, не аплодируя и не шевелясь. Я мог бы списать это на интерес именно к его трюкам, если бы не откровенно голодные взгляды, которыми она провожала его уже на арене. Стоило ему, закончив выступление, спуститься вниз, женщина просто встала, быстрым движением перебросила ноги в туфлях на шпильке через барьер и направилась вслед за ним за кулисы. На крик униформиста, что по манежным коврам на каблуках нельзя она, не оборачиваясь, бросила через плечо немаленькую пачку банкнот. — Купишь новые. Северус вышел за кулисы, Мэд последовала за ним, и меня дернуло, как от удара, когда она внезапно схватила его за рукав костюма. Он обернулся, смерил ее спокойным взглядом. — Я пришла сюда только из-за тебя. Ты понимаешь это? Он приподнял бровь, продолжая молчать. Покрытое белым лицо с подведенными глазами оставалось абсолютно безучастным. Я наблюдал за ними двумя, стоя чуть поодаль. — Ты знаешь, кто я? Северус поджал губы, коротко махнув рукой в сторону кулис: — Зрителям нельзя сюда. Мэд подошла к нему вплотную, заглядывая в глаза снизу вверх — Северус был выше ее на голову. Голос женщины мне не понравился. — Мне все равно, кому здесь что можно. Я всегда иду куда хочу и беру что хочу. И сейчас я хочу тебя. Поэтому я здесь. — Она повела рукой в сторону, указывая на вагончики и застывших в изумлении цирковых в огнях фонарей вечернего города. — Я пришла к тебе сама. Пришла, чтобы увидеть тебя в твоей родной среде. Северус молчал, глядя на нее безучастно и спокойно. — Ты поразил меня. Я — Мэд Шеффилд, ты не мог не слышать обо мне. Знаешь, что я могу сделать для тебя? Он усмехнулся, и уголок подведенных темным губ чуть приподнялся. — Спасибо, мэм. Мне ничего не нужно. Северус развернулся и пошел дальше, но женщина все же схватила его за руку. Ощутив прикосновение к его коже, будто к моей собственной, я зябко передернул плечами в вечернем теплом весеннем воздухе. — Ты — балаганный паяц, нищий цирковой артист, комедиант на потеху толпе, отказываешься от моего предложения? Кто ты такой? Ты понимаешь, что, если я захочу, завтра ты проснешься в роскоши и богатстве? Сильные мира сего будут приветствовать тебя, как равного! Я могу дать тебе все, что ты захочешь! Он попытался забрать свою руку из ее рук, но Мэд вцепилась в него, как клещ. В голосе Северуса появился металл. — Все, что мне нужно, у меня есть. — Ты скитаешься с бродячим цирком. Что у тебя может быть? — Я родился в опилках этой арены, мэм. И буду верен ей, пока могу дышать. Все, что нужно мне для счастья, я имею в достатке. А большего мне не надо. Я цирковой, леди Шеффилд. А цирковые не продаются. Если вы хоть немного утруждали себя расспросить о нашей жизни, вы не могли не знать этого. Я прошел к вагончику, обходя их двоих стороной и физически ощущая напряжение, повисшее между ними, сладковатый запах ее духов. Вошел, задернул штору, отгораживающую мою постель от остального мира, и упал лицом вниз в свои простыни, обхватив голову руками. Дверь на улицу оставалась открытой, и я слышал дальнейший разговор не менее отчетливо. — Не пытайся отвергнуть меня. Тебе дорого это обойдется! — гневно прошипела она, явно направляясь следом за ним к вагончику. — Не зли меня. Тебе достаточно сказать мне «да», и в каждом городе вас будут встречать с распростертыми объятиями, ваш шатер не вместит всех желающих посмотреть вашу программу, ни один чиновник не запретит вам расположиться на любой площади. Северус поставил ногу на нижнюю ступеньку вагончика, и я испуганно вздрогнул, ощущая его так близко. Эпицентр страстей на площадке неумолимо приближался ко мне. — Ты знаешь, кто я. Не можешь не знать. Не играй со мной, или сегодня же ночью ты останешься под открытым небом. Знаешь, с бродячими цирками часто случаются несчастья. Поджоги, взбесившиеся животные, нападения неизвестных вандалов. Такое бывает, поверь мне. Я знаю. — Что вам от меня нужно? — глухо проговорил Северус, поднимаясь по ступенькам в фургон. Мэд тут же последовала за ним, и дальнейшая сцена разворачивалась уже прямо передо мной. Я, скрытый тонкой тряпичной ширмой, мог видеть через дыру в ней и слышать все, что происходило в нескольких шагах. Каждый скрип половицы, шорох передвигаемой мебели я знал наизусть, прекрасно представляя, что сейчас происходит в комнате. Северус прошел и сел на свой стул у зеркала. Мэд вошла следом и процокала каблуками до дивана. Шорох старой кожаной обивки, щелчок включаемого света вокруг зеркала для гримирования. — Я знаю, почему вы задержались в Лондоне. Сьюзи. — Зачем вам все это? — Я пришла к тебе. — Я вполне зауряден. Один из тысяч бродячих артистов. Вы правильно выразились — нищий цирковой паяц. Балаганный шут. Арлекин. По тому, как застучали по полу каблуки, я понял, что она резко рванула к нему. Голос женщины зазвучал уже низко, приглушенно, что не понравилось мне еще больше. — Я обидела тебя. — Отнюдь. Я не мню себя королем. — Ты не обычный арлекин, и ты не шут. Ты нечто непонятное и оттого дурманящее, как опий. Не стирай свой грим, не надо. — Почему же? Вы боитесь увидеть мое настоящее лицо? Я уродлив под этой маской, вам стоит знать. Вы отшатнетесь. Уверяю. Она засмеялась гортанным приглушенным смехом. Эти двое разговаривали так, будто были знакомы, будто что-то связывало их давно, и сейчас они встретились снова. Я не мог понять, почему это так пугало меня, почему казалось, что эта женщина имеет что-то общее с тем, кто делил со мной вагончик, с тем, с кем я работал изо дня в день на репетициях и выступлениях. Она сейчас будто вторглась и в мой собственный мир, разрушая, пятная его другой, незнакомой мне жизнью. И она посягала на человека, которого я считал своим. Пускай уже только потому, что это был мой напарник и артист нашей труппы. — Я видела тебя без грима. Он портит твое лицо. Но он же и скрывает то, что ты так старательно в себе прячешь. Больше белил на лице — меньше дыр в сердце, так? Северус внезапно вскочил и бросил в сторону полотенце, которым вытирал руки. — Какого черта вы следите за мной? Кто вам дал на это право? Что вы можете знать обо мне? Она приблизилась, глядя на него снизу вверх, обхватила пальцами его запястье, и он не вырвал своей руки из ее рук. — Не кричи. Мы с тобой более похожи, чем ты можешь подумать. Ты одинок среди шумного цирка, я одинока в своем кабинете. Ты ходишь по канату, рискуя жизнью, я балансирую между нуждами фабрики и желаниями людей, рискуя бюджетом и имиджем фирмы. Каждый твой выход может стать последним, у тебя нет права на ошибку. Так же живу и я. Живу одним днем. Но у тебя есть свобода. Ты никому ничего не должен, ты свободен, как ветер. Твоя постель — площадь ближайшего города, твое одеяло — ночное небо, твои друзья — цирковые клоуны, зверушки и блестящая мишура. Я не свободна. Я должна многим, я от многих завишу. В этом мы различаемся. — Я не… — начал было он, но она тут же прикрыла пальцами его губы, сдвигая уголок в сторону и размазывая по щеке темную краску. — Не говори ничего. Ты — самый совершенный мужчина из всех, кого я встречала. Твоя жизнь — канаты, тросы, шесты, эти твои ножи. И упорные тренировки, я знаю. Северус смотрел в сторону, опустив глаза, пока она откровенно наслаждалась, разглядывая его лицо с полусмазанным гримом, касаясь кончиками пальцев щек с острыми скулами, носа с заметной горбинкой и губ, подведенных темной краской. — Послушай меня… Завтра утром я передам больнице большую сумму на лечение Сьюзи. У нее будет все, что можно пожелать. Я знаю, что ты не возьмешь от меня ни пенса. Но я могу помочь тем, чье благополучие значит для тебя больше, чем твое собственное. — Она на миг прикрыла ладонью глаза. — Черт подери! Ты не представляешь себе, насколько это сводит с ума — покупать благосклонность мужчины, помогая тому, кто ему дорог… Мужчины, который не возьмет из твои рук ни гроша… Она внезапно сжала руками его плечи, пытливо заглядывая в глаза. — Объясни мне, почему ты меня с ума сводишь? Ты знаешь историю того искусства, которым занимаешься? О том, что цирк основали древние египтяне? Знаешь, что ты похож на них своими темными глазами с продолговатым разрезом, тяжелыми черными волосами? Что в тебе оттуда, из глубины? Откуда в тебе эта смелость — рисковать собой? Откуда в тебе эта грация? Откуда хладнокровие и уверенность? Объясни! Женщина проводила ладонями по груди Северуса, будто пытаясь найти ответ в блестящих украшениях его костюма, в обтянутой темной тканью фигуре, в узких длинных пальцах, распущенных ею его темных волосах, в смазанных черных контурах губ и глубине подведенных сурьмой глаз. — Что ты такое? Тебя не сломить, не купить, не увлечь. Ты нездешнее, ты иное существо. Фигляр, который богаче меня. Шут, который умнее многих. Балаганщик, клоун. Кто ты? — Вы слишком высокого мнения обо мне, леди. Я всего лишь обычный артист, коих сотни в стране и по всему миру. Она подошла ближе и внезапно положила голову ему на грудь, тихо смеясь. — Я предлагаю бросить всю Великобританию к твоим ногам, а ты говоришь, что в тебе нет ничего такого! — она вновь посмотрела ему в глаза, убирая упавшие ему на лицо пряди. — Я не спросила твоего имени. Я хочу и боюсь знать его. Но все же. Скажи мне свое имя, артист. — Северус. Она прижалась щекой к его груди, и я видел только, как шевелились ее губы, повторяя, смакуя, пробуя сочетание из холодных и одновременно обжигающих семи букв. — Ты холод, ты иней, ты снег, ледяной ветер. Но почему ты тогда такой горячий? Он усмехнулся краем губ, но в глазах я заметил промелькнувшую тень какого-то то ли страха, то ли боли. Видимо, эти слова что-то напомнили ему из прошлого. — Сотри свой грим, пожалуйста! Дай мне увидеть твое лицо! Я хочу насладиться твоей внешностью сполна! Северус недовольно отвернулся, тряхнув волосами. — Я не в настроении для шуток, мэм. — А я и не шучу с тобой, артист! Ты слишком оригинален для толпы. Ты бриллиант, который не многие отличат от обычного стекла. Сними краску со своего лица, дай мне посмотреть на тебя! Он несколько минут стоял и смотрел на нее, не двигаясь, словно решая, может ли он доверять ей, потом все же развернулся и опустился на стул у зеркала. Мэд тут же подошла к нему сзади, положила руки ему на плечи и склонилась к шее, явно что-то нашептывая на ухо. Я попытался напрячь слух, но все равно не смог различить ни слова, пока она не забрала из его рук спонжи для снятия грима и не развернула его к себе. — Позволь мне… Я смотрел на то, как она медленно, не отрывая взгляда от его глаз, стирала с его лица грим, и не мог пошевелиться, не мог дышать. Понять, почему человек, который никому не позволял прикасаться к себе, разрешает незнакомой женщине совершать столь интимное действо, я просто не мог. Что было между ними такого, что сломало привычные барьеры, что толкнуло холодного замкнутого канатоходца в объятия женщины? Смотреть, как она с нежностью придерживает его под подбородок, мягкими ласкающими движениями проводя спонжем по щекам, было почти физически больно. Я приник к дыре в шторе, стараясь не шевелиться, наблюдая за ними, и только вцепился зубами в плотно сомкнутый кулак, когда она внезапно нагнулась, касаясь губами его губ. Северус тут же встал и ушел в другой угол вагончика, отвернувшись к окошку, выходящему на спящий город. — Не нужно… — услышал я его хриплый низкий голос. Рваными движениями он вытер лицо салфеткой, бросил ее в урну и резко развернулся, зачесывая пальцами волосы назад, за уши. — Не нужно ничего этого. Просто не нужно. Вы будете сожалеть. Мы оба будем сожалеть. Она подошла ближе, запуская пальцы в его волосы, и камни ее кольца заблестели в его черных прядях как звезды. — Я никогда ни о чем не жалею. А ты? Ты жалеешь? Он сложил руки на груди, и его лицо приобрело отстраненный вид. — Я сожалею только об одном. О том, что отпустил женщину, которую любил. В комнате повисла тишина. Я замер, стоя на коленях у ширмы. Вглядывался через прореху в ткани в его профиль, пытаясь понять, о ком он говорит сейчас и как отреагирует на его слова женщина, которой я все больше боялся. — Ты любил? Твое сердце несвободно? — она прижала ладонь к его груди, пытливо вглядываясь в лицо. — Ты потерял ее? Он отвернулся, с силой сжал челюсти, так, что желваки заходили под бледной кожей. — Некоторые женщины предпочитают бриллиантам крашеные стекла, не так ли? Не каждая может стать оправой настоящей драгоценности. — Что вы знаете… — начал было он, но Мэд тут же схватила его за руку и повела к дивану. — Сядь. Пожалуйста. Северус уселся на диван, опустив голову, но женщина тут же обхватила его щеки ладонями, приподнимая к себе враз ставшее еще более бледным лицо. — Ты прекрасен. Настолько прекрасен, что я не могу выразить это словами. Хотя мне каждый день приходится выступать перед десятками людей, я руковожу мужчинами, многие из которых гораздо старше меня, сейчас я не могу подобрать слов. Мне тяжело говорить. В тебе столько всего, и я могу это только ощущать. Для моих эмоций нет слов. Запомни одно — кто бы что ни говорил тебе, ты прекрасен. Ты ничего не примешь от меня, но я хотела бы подарить тебе всего одну вещь. Ты будешь смеяться. Я хотела бы подарить тебе одеяние египетского фараона. В тебе есть эта кровь. В твоих волосах, твоих глазах, в твоем гордом профиле. В тебе течет та кровь. Та самая, древняя. И ты ею прекрасен. Она запустила руки в его волосы, приподнимая пряди и касаясь ими своего лица. — Твои волосы должен украшать клафт. Руки, вот эти тонкие кисти с голубыми венами должны быть покрыты рисунками хной и украшены золотыми браслетами, глаза подведены сурьмой, и длинные стрелки, уходящие к вискам, должны подчеркивать разрез твоих глаз, их тьму и глубину. Твои цвета — сапфирово-синий и золотой, твое место на троне, среди жрецов и наложниц, твое тело должны ласкать самые тонкие и дорогие ткани, кожа должна пахнуть благовониями и маслами, — она прикрыла глаза и тихонько застонала от наслаждения. — Вот кто ты на самом деле. Понимаешь? Этот зашоренный народец, не видящий дальше собственного носа, не в силах осознать, насколько ты прекрасен, насколько горделивы и величественны твои черты. Они считают тебя некрасивым — еще бы — бабочке не место среди гусениц! — Посмотри на меня, — произнесла она, и Северус поднял голову, разрешая заглянуть себе в глаза. — Фараон. Сын Солнца, повелитель золотого песка и синего неба. Вот кто ты на самом деле. За твоей спиной стоят крылатые сфинксы, твои глаза отражают звезды на бархатном черном небе… — она склонилась, приникая губами к его губам, и я ощутил рвущую меня на части боль в сердце, когда Северус не оттолкнул ее, не встал, позволяя целовать себя, ласкать и перебирать свои волосы. — Сегодня ночью я передам тебе самый дорогой костюм, самую тонкую рубашку, которую смогут найти мои люди, и приглашу тебя в роскошный ресторан. Самый роскошный во всем Лондоне. Он покачал головой, но женщина снова приникла губами к его губам, не разрешая спорить. — Прошу тебя, разреши мне хотя бы один раз в твоей жизни воздать должное твоей крови, твоей красоте, твоему изяществу. Наступит утро, и карета превратится в тыкву, ты вернешься сюда цирковым артистом, ты забудешь то, что было ночью. Но один раз разреши мне наслаждаться тобой… Я так хочу. — Вы скучаете, мисс Шеффилд, вам хочется острых ощущений, вы пресытились роскошью и грязным болотом, в котором вы барахтаетесь день за днем, строя свою карьеру. Вам откровенно скучно, признайте это. Зачем вам нищий балаганный арлекин, не обученный манерам, не знающий этикета и не умеющий вести себя в подобных заведениях? Это ваша блажь, ваша прихоть. Ради прихоти вы пойдете на что угодно. Хочется — хуже, чем болит, да, мисс Шеффилд? Северус с вызовом посмотрел ей в глаза, и женщина коротко рассмеялась, недоверчиво качая головой. — Нет. Не может быть. Ни один мужчина в своем уме не отвергнет открытое восхищение женщины, любование собой, не откажется следовать за ней на пьедестал, сооруженный только для него. Я не верю, что ты по своей воле откажешься от этого. Ты не можешь быть таким. Кто ты, скажи? Северус встал, медленно, глядя на нее, расстегнул свою черную, усыпанную блестками цирковую куртку, стянул ее с плеч и бросил на диван. — Мне было очень приятно познакомиться с вами, мисс Шеффилд. Вы, несомненно, умны и красивы, но я нахожу наше дальнейшее общение ненужным и обременительным. Будет лучше, если вы найдете себе другую игрушку. Мой день расписан по минутам. Жизнь циркового артиста не так красива, как вам кажется. Извините, у меня нет времени на игры. Я буквально покрылся инеем в жарком летнем воздухе, ожидая ее гнева, поражаясь тому, как спокойно и неторопливо Северус отвернулся к шкафу, извлекая на свет божий свою старую потрепанную футболку. Мэд несколько секунд стояла молча, изучая его обнаженную до пояса фигуру, и я видел, как вспыхивали в ее глазах огоньки не то ярости, не то восхищения. — Ты еще лучше, чем я думала, — наконец произнесла она. — Не забудь, что от твоего согласия будет зависеть жизнь вашей Сьюзи. Я знаю сколько стоит работа того хирурга. Для вас эта сумма непомерна. Криво улыбнувшись, она вышла из вагончика, и я услышал громко произнесенные ею слова на площадке между нашими подсобками и шатром: — Комедианты и арлекины! Вам выпала великая честь работать вместе с человеком, которого я считаю совершенством, и ради которого я посетила ваш крохотный бродячий цирк! Я могу облегчить вашу кочевую жизнь, могу сделать ваш быт проще, решить многие проблемы. Но этот человек отказывается принимать от меня любую денежную помощь. Однако я в силах оказать вам помощь другого рода, и от нее не откажется ни один из вас — завтра утром я пришлю лучших врачей в палату Сьюзи и сделаю все возможное, чтобы ее как можно скорее поставили на ноги. В любом городе Великобритании ваш цирк встретят с распростертыми объятиями, и ни один чиновник не запретит вам расположиться где угодно на какой угодно срок, даже если все контролирующие службы города завалят вас актами проверок. За стеной вагончика повисла напряженная тишина. Никто не произнес ни слова. — У меня есть только одно условие для народца, который никогда не продается: сегодня ночью я приглашаю вашего канатоходца на ужин в роскошном ресторане Лондона. Это ресторан отеля «Лэндхэм», я думаю, нет в Британии человека, который бы не слышал о нем. Лучший костюм и специальный пригласительный в ресторан доставят с курьером через час. Она выдержала небольшую паузу и продолжила так же спокойно: — Если к полуночи столик ресторана окажется незанятым, да помогут вам все ваши цирковые боги! Клянусь, я сделаю все, чтобы к рассвету о вашем шатре и всем его содержимом остались только грустные воспоминания! Ответом снова была тишина. Никто не заговорил, не было слышно даже перешептываний и тихих разговоров. — Все. Я думаю, мои слова достаточно понятны. Стук ее каблуков послышался уже с асфальтовой площадки у шатра, но Северус вдруг спустился на одну ступеньку, выходя из вагончика, и негромко, но очень четко произнес: — Мисс Шеффилд, вы хотите обидеть артистов? Мы готовились к сегодняшнему выступлению: грим, костюмы, реквизит, животные. Вы уходите, не досмотрев шоу, которое приготовили для вас? Любой работник нашего цирка, и я в том числе, сочтет это оскорблением! Я, выглядывающий из-за шторы, во все глаза смотрел на резко очерченный в свете фонарей профиль Северуса, боясь пошевелиться. Напряжение, повисшее в воздухе, казалось, стало плотным и ощутимым физически. Отблески манежных огней плясали на его обнаженной груди, делая его похожим на хищную птицу. Сложив руки на груди, Северус чуть приподнял бровь. Все ждали исхода сцены в полной тишине. И я, не видящий лица Мэд, мог только догадываться об эмоциях, которые незримо бушевали на площадке. Наконец послышался стук ее каблуков, и, судя по звуку, она вновь подошла к нашему вагончику. — Ты знаешь, что я ни в чем не откажу тебе. Я досмотрю программу до конца. Только одно условие — ты повторишь свой номер для меня еще раз. — Зритель вправе вызвать понравившегося артиста на бис, — с кривой ухмылкой произнес он. — Без грима и страховки, — хрипло произнесла она. — Такое зритель вправе потребовать? — Все, что угодно, ради зрительских оваций, — приложив руку к груди, насмешливо поклонился он. Все, что случилось после этого, казалось мне каким-то тягостным, непонятным сном, из которого меня постоянно выбрасывали, но в который я стремился сам снова и снова. Глядя, как Северус повторяет свой номер без лонжи, без грима, я вспоминал все известные мне ругательства и то и дело рвался собственными руками придушить ухмыляющуюся Мэд, которой это все откровенно нравилось. Те моменты, когда Северус выполнял трюки без страховки, я считал собственным оскорблением. Я несколько лет подряд был его трассировщиком, я часто ассистировал ему там, под куполом, когда наши номера перетекали один в другой, смешивались, когда мы работали вдвоем. Я был ассистентом ему как метателю ножей, наши номера все время были связаны. Северуса я считал частью себя. Такой частью, которая понятна интуитивно, такой, которую ты должен чувствовать, как часть собственного тела. Мы понимали друг друга с полувзгляда. Там, на высоте нескольких метров над ареной мы разговаривали, не произнося ни слова, не шевелясь, иногда даже не глядя друг на друга. Мы ощущали друг друга через те пять метров, что отделяли мое гулко бьющееся в горле сердце и его руки в тонких черных перчатках, удерживающие длинные ножи. Напарник. Ассистент. Такие слова дороже всяких связей и родства. Я считал его своим изначально. И то, что сейчас кто-то другой так грубо отталкивал меня, отрывал от меня часть моей плоти, наслаждаясь ею по собственному усмотрению, пугало меня до дрожи. Это было все равно, как если бы мою руку оторвали от тела и использовали как теннисную ракетку. Глупо, больно, нелепо. Обидно. Страшно. Он закончил, и по ее приглашению сел на зрительские места рядом с нею, слушая то, что она шептала ему в самое ухо. Я пытался убедить себя, что она шепчет ему в волосы, едва не касаясь губами шеи из-за громкой музыки, что он именно поэтому чуть склоняется к ней, но какое-то непонятное тупое бешенство было сильнее доводов рассудка. Решив, что еще немного, и я просто взорвусь от злости и ярости, я вылетел за кулисы и отправился чистить клетки. Драил так самозабвенно, что не заметил, как перевернул ведро с водой на покрытую травой лужайку. — Эй, Гарри, у тебя что, глаз нет? Лошади здесь разок пройдутся — в каком виде их на арену выводить? — окликнул меня один из дрессировщиков. Я стоял и смотрел на юркую, словно живую, реку из воды, пробирающуюся между колесами фургончиков, опорами стоек для сушки белья, выставленными на улицу блестящими катушками и прочей нашей нехитрой утварью. — Ну что стоишь? Кто теперь это убирать будет? Я в сердцах бросил тряпку у клетки и побрел набирать новое ведро. — Гарри? — послышался за спиной вкрадчивый голос. Ну не надо! Не трогайте меня, ей богу! — Гарри, у тебя что-то случилось? Ты бледный такой! Ты и ел сегодня плохо, я заметила. Что произошло? Я оборачиваюсь к невысокой рыжей женщине — нашей дрессировщице, — и выдавливаю из себя улыбку: — Нет, все в порядке. Не переживай, Молли. Я в норме. Она недовольно хмурится, смотрит на меня косо и качает головой: — Ты ведь знаешь, что не обманешь меня. Так к чему эти неудачные попытки? А ну-ка выкладывай. Я резко машу рукой в сторону шатра, откуда доносится музыка и мелькают тени, то необычайно четкие в снопосвете, то размытые, будто проступающие сквозь туман. — Чего она явилась? Заставила Северуса работать без страховки! Усадила его программу смотреть. Как будто он ее не видел! Я раздраженно сплюнул в сторону, вытирая вспотевшую переносицу тыльной стороной руки с зажатой в ней жесткой губкой и опустил голову. Молли сделала несколько шагов ко мне, чуть нагнувшись, будто пытаясь что-то снизу высмотреть в моем лице. — Э, мальчик мой, да ты ревнуешь! Я поперхнулся и закашлялся, неудачно вдохнув всей грудью. — Чего-о-о-о-о? — Это вполне нормально. Северус — твой партнер, — серьезно вещала она, не глядя на меня и размахивая в воздухе рукой, — я тоже Артура ревную. Партнеров все ревнуют. Это естественно. Я наконец отвел от ее лица совершенно безумный взгляд и потер запястьем висок. — Не знаю. Я так никогда не думал. — А ты подумай. Ничего плохого в этом нет. Если не увлекаться, конечно! Я кивнул и побрел за водой, но слова продолжали крутиться у меня в мозгу. Ревную? Ну, может быть и так. Я ревную его к этой женщине. Она чужая. Она никто. Была, уйдет и навсегда исчезнет из его жизни. А он мой. И я никогда не смогу отдать его кому-то другому. Из шатра послышался ее низкий хрипловатый смех, и я заскрежетал зубами от ярости. Северус там, с нею, и сегодня на ночь она заберет его в другой мир. Дорогой и вычурный. Он пойдет с ней, ибо жизнь Сьюзи для каждого из нас дороже любых денег. Он не сможет потом смотреть в глаза ее мужу, если откажется. — Я буду ждать тебя сегодня. В полночь. Такси приедет за тобой в пятнадцать минут двенадцатого. Я резко обернулся, больно стукнув себя ведром по икре, с напряженным молчанием оглядывая двоих, выходящих из шатра. Многие из наших наблюдали за ними тоже, косясь на откровенно не вяжущуюся со всей нашей атрибутикой чужую женщину. Видимо, я сейчас напоминал затравленного волчонка, потому что Мэд внезапно удивленно-насмешливо вскинула брови. — Я не нравлюсь тебе, малыш? — слащаво пропела она, протягивая руку в мою сторону. Отбросив ведро, я рванул прочь почти бегом, стремясь как можно быстрее скрыться от ее внимания. Ощущая себя диким зверьком, я сам презирал себя за чувства, которые совсем не удавалось скрывать, которые выдавали меня с головой. Злоба и ревность были сильнее здравого смысла. — Смешной. Такой дикий, — хмыкнула она вслед. Я сжал зубы, зажмурившись и прислонившись спиной к стене вагончика, а Северус негромко, но уверенно произнес: — Он мой ассистент. В его голосе слышалась гордость, тут же эхом запрыгавшая неимоверным биением сердца в моем горле. Я позволил себе так часто возникавшую на его губах кривую ухмылку, шепча себе под нос что-то невразумительное о том, что нас, цирковых, просто так не купишь, что ничего у нее не выйдет, и что Северус мой. Только мой. Прошла пара минут, но я не слышал ни стука ее каблуков, ни слов прощания. Меня это откровенно пугало и я все же выглянул из своего укрытия, отыскивая взглядом двоих. Мэд стояла рядом с Северусом и молча жадно изучала его лицо. Он, все так же снисходительно улыбаясь, смотрел на нее сверху вниз. — Смотря что вы хотите знать, — видимо ответил он на заданный ранее вопрос. — Это правда, что ты исполняешь один весьма рискованный трюк за хорошую плату? — спросила она, и на миг мне показалось, что ее покрытые ярко-красной помадой губы исказила хищная усмешка. Я едва не застонал в голос. Только не это! Не имея сил оставаться в тени, когда Северус мог быть подвергнут такой опасности, я вышел из-за вагончика, боком направляясь к ним под самой стенкой. Мне удалось почти приблизиться, когда женщина окинула меня насмешливым взглядом. Однако, против моих опасений, не сказала ни слова. — Я не знаю, о чем вы говорите, — все так же глядя ей в глаза, произнес он. — Лжешь. Красиво, убедительно. Но я знаю, что лжешь, — не прекращая улыбаться, сказала она, глядя ему в глаза с неприкрытым кокетством. — Тебя нереально смутить, я знаю. У человека твоей профессии не нервы — канаты. Но я просто знаю правду. Отпираться нет резона. — Что вы хотите от меня? Засунуть голову в пасть льву? Прыгнуть через горящее кольцо? Какую вашу прихоть я еще не исполнил? — открыто насмехался он. Я наблюдал за тем, как Северус, почти не меняя своего серьезного выражения лица и внимательного взгляда, явно уплывает все дальше в океан рискованной игры, позволяя захлестывать себя волнами женского кокетства и откровенного любования собой. Мне казалось, что я буквально вижу, как его засасывает на моих глазах в эту пучину, как он, не приподняв даже брови, уходит ко дну. — Ты знаешь, о чем я говорю. О трюке, который ты демонстрируешь избранным. О шпагоглотании. Я едва не зажал рот ладонью. Но все же решительно выступил вперед раньше, чем он задумался об ответе. — К сожалению, сейчас это нереально, мэм, — постаравшись придать вес своему голосу, произнес я, глядя ей в лицо. Находится так близко к той, что изучала Северуса, приковывая его внимание к себе мимикой и жестами, оказалось непросто. Я будто под лупой увидел все самые мелкие детали ее лица, рассмотрел все так же четко, как до меня это делал он. — Северус не выполняет этот трюк уже долгое время. — Долгое? — перехватив в руках сумочку, с ласковой насмешкой в глазах она перевела взгляд на меня. — Ты считаешь долгим срок в два дня? Я сглотнул, чувствуя, как кровь приливает к лицу, и мои щеки медленно покрываются румянцем. Она все знает! Черт подери, откуда? — Два дня — недостаточный отдых от напряжения, которое ждало Северуса в Оксфорде. Если вы знаете о наших передвижениях, то вам известно, что там мы давали большое представление в честь мера города, и программа Северуса включала эти трюки гораздо чаще, чем следовало бы… Даже чувствуя, что его тяжелая горячая рука легла мне на плечо, я не мог остановиться. Сама мысль о том, что моего напарника вынудят исполнить весьма рискованный для его здоровья трюк, вызывала во мне негодование и злобу. — Гарри. Прекрати. Это подробности работы, которые не обсуждаются при посторонних, — мягко проговорил он, отдвигая меня себе за спину. Я, чуть успокоенный его голосом, разрешил оттеснить себя в сторону. — Я знаю, что представляла из себя программа, которую вы отработали в Оксфорде, — заглядывая Северусу за плечо, все так же насмешливо сказала она. — Тогда вы знаете, что ему нужен покой. Его беспокоят боли в горле. Он поранился, в конце концов! — все же не выдержал я, вновь окидывая взглядом ее умело накрашенное лицо. — Гарри, — уже более холодно произнес он, глядя в сторону. Мэд выжидающе смотрела ему в глаза, я же смотрел на нее, едва сдерживая рвущееся из моей груди бешенство. — Ты делаешь это за хорошую плату, — сказала она, раскрывая сумочку и доставая из нее пачку новых, плотно упакованных банкнот. — Я могу себе позволить не раз оплатить твой риск. Если в этом дело. Я дернулся, но Северус вовремя остановил меня, схватив за руку и удерживая возле себя. — Как вы не понимаете… — начал было я, но он вдруг резанул по мне суровым негодующим взглядом. Я осекся. Лезть на рожон, когда он так смотрел, было себе дороже. — Ты сможешь позволить себе все, что захочешь, — мягко произнесла она, протягивая ему пахнущую типографской краской пачку. — Либо поднять ваш цирк из ямы, в которую вы падаете с этим происшествием. Вы теряете прибыль, я знаю. И потеряете еще много с этой вынужденной задержкой. Северус смотрел на нее, не отрывая взгляда, не делая попыток взять деньги из ее рук, будто изучая ее лицо до мелочей. — Они все должны быть тебе обязаны. Ты и ваша юная дрессировщица зарабатываете больше, чем вся остальная ваша труппа, — презрительно проговорила она. — Ты достоин не этих денег. Ты достоин гораздо большего. Она резко сорвала банковскую ленту с пачки и, приблизившись к неподвижно стоящему Северусу, рассыпала банкноты в воздухе над ним, покрывая хрустящими бумажками его плечи, волосы, притоптанную траву у его ног, рассыпая банкноты веером на земле вокруг нас троих. Северус на мгновение устало прикрыл глаза, отводя взгляд в сторону. Я услышал восхищенный детский возглас и обернулся — маленькая дочка дрессировщика смотрела на усыпанную деньгами полянку с нескрываемым восхищением. Почти все наши стояли поодаль, наблюдая за происходящим у них на глазах действом. — Этого достаточно? Я сполна украсила траву вокруг тебя портретами королевы? — смеясь, проговорила Мэд. Северус все так же молчал, не глядя на усыпавшие его бумажки. — Или же мне нужно спросить разрешения твоего мистера Дьявола, дорогой Артемон? — она приподняла и подкинула на ладони темную, завившуюся в спираль прядь Снейпа. Я в удивлении смотрел на то, как он плотно стиснул губы, едва скрывая усмешку, и демонстративно повернулся к ней в профиль: — Тогда уж Пиноккио. К нам тут же подошел Фил и, смущенно поклонившись, начал путанно объяснять то, что пытался сказать я: — Северус исполняет этот номер редко, мэм. Когда чувствует себя достаточно хорошо. Сейчас же ему запретили на две недели заниматься шпагоглотанием. Нужен небольшой отдых для его горла. Видите ли, последнее выступление… Мэд протянула к нему руку ладонью вперед: — Мне все равно, что было в Оксфорде. Я плачу раз в десять больше, чем он получает за свое выступление, и хочу видеть то, что хочу. Ваш Пиноккио сможет купить каждому члену вашей труппы по золотой курточке на эту сумму. Я же прошу о нескольких минутах его работы. Фил пожал плечами и отошел в сторону, указывая на Снейпа, все так же не сводящего напряженного пытливого взгляда с лица Мэд. — Что ты скажешь мне? Ты сделаешь это? — спросила она. Игру взглядов они продолжали, не отрываясь ни на минуту. Казалось, нет ничего и никого вокруг. Какая-то странная, ненормальная цепь между двумя, изучающими друг друга на невидимом, непонятном, и оттого пугающем уровне. Северус молчал так долго, что даже мое терпение находилось уже на грани. Мэд же воспринимала его спокойно, с улыбкой глядя ему в глаза. — Вы произнесли много слов, мисс Шеффилд, — наконец заговорил он, — но не сказали главных. Тех слов, которые бы обосновали мой риск. Я их не слышал. Мэд повела головой в сторону, будто прислушиваясь. Глаза ее сузились до щелок, она изучала лицо Северуса пристально, будто не веря тому, что слышит. — И что же ты хотел услышать от меня, дорогой Пиноккио? — Вы забываете, что в цирке никто не работает по приказу. Можно попросить артиста исполнить рискованный трюк. Но заставить искусство дышать ударами кнута невозможно. Вы не просите. Вы приказываете. Ваши деньги не имеют цены. Цену имеет человеческое отношение. Я вижу в ваших руках только плеть. А потому говорю вам: «нет».