Небо пополам

Я напрягся до такой степени, что готов был сейчас же броситься в драку, если Северусу угрожала бы опасность. Сжал кулаки, стиснул челюсти. Дураку ясно, что она не простит ему такой наглости. Но вот что именно может выкинуть Мэд в следующий момент, я даже не представлял и был готов ко всему. Повисшая на площадке тишина резала слух, напряжение было до того ощутимым, что казалось сгущающимся вокруг нас туманом. Где-то далеко на трассе заскрипели тормоза автомобиля, замигал и потух фонарь в конце аллеи. Я смотрел на ее лицо пристально, ловя малейшие изменения во взгляде, ожидая насмешки, колкости, унизительного замечания. Мэд же, не отрываясь, смотрела в глаза Северуса, постепенно, так медленно, что это было почти незаметно, разрешая своим губам искривляться в кривой усмешке. Наконец хищная улыбка полностью проявилась на ее губах и она подошла к Северусу ближе. Тот только проводил ее взглядом, разрешая приблизиться к себе на такое расстояние, что женщине не составило бы труда коснуться губами его покрытой блестками куртки. Глядя на него снизу вверх, она произнесла тихо, но очень четко: — Я прошу тебя исполнить мое желание, дорогой Пиноккио. Я хочу видеть, как ты исполняешь свой трюк. Сделай это для меня. Двое стояли напротив друг друга, неотрывно глядя один другому в глаза, как два хищника на узкой тропе. Мне тоже передалось это ощущение пропасти, в которую они летели сейчас, и потому, когда Северус внезапно, не глядя в мою сторону, выбросил ко мне руку с растопыренными пальцами, я даже вздрогнул от неожиданности: — Гарри. Шпагу. Платок. Я распрямил пальцы до боли и вновь сжал их в кулаки. Помешать творившемуся на площадке безумию я был не в силах. А потому оставалось уповать только на осторожность Северуса и волю случая. Как я уже понял, рассчитывать на здравый смысл ни одного из двоих, гипнотизирующих друг друга взглядами, мне не приходилось. Быстро, хотя я бы сейчас все отдал, только бы отговорить его, замедлить это сумасшествие, я принес ему реквизит. В этом не было для меня чего-то необычного, но никогда еще я не делал это, настолько внутренне негодуя и сопротивляясь. Он взял из моей руки предметы и медленно, продолжая смотреть в глаза Мэд, протер шелковым платком шпагу. Я наблюдал за ним с напряженным вниманием, готовый мгновенно кинуться к нему по малейшему движению его руки, сделать что угодно, лишь бы все закончилось хорошо. Удерживая шпагу в одной руке, он быстрыми движениями расстегнул специальные молнии вдоль рукавов куртки и закатал их до локтя. Мэд тут же коснулась его предплечья, обратив внимание на темную татуировку на внутренней части руки. Человеческий череп, принимающий в себя длинный узкий клинок, был подписан двумя заглавными «S». — Глотатель шпаг? — с усмешкой спросила Мэд. Он покачал головой: — Всего лишь инициалы… Мне на миг стало смешно, но улыбка вышла какой-то совсем кривой. Ярко-оранжевый платок мелькнул перед его лицом, как язычок пламени. Он подбросил его в руке и тут же незаметным жестом спрятал за край рукава, оставляя свисать концы. Я то и дело перебегал взглядом с лица Мэд на его лицо, не зная, что меня тяготит больше — жадный блеск в ее глазах или его решимость. Движения его, отработанные и четкие, гипнотизировали. И Мэд, и я, и вся труппа, затаив дыхание, смотрели на то, как Северус, приложив край лезвия к языку, будто облизывающий ложку ребенок, ввел клинок шпаги себе в рот, запрокинул голову, растягивая мышцы горла и выпрямляя глотку. Клинок мягко заскользил внутрь, направляемый его ловкими движениями, и на последних дюймах пяти просто провалился, будто действительно проглоченный им. Во рту остался только эфес, все остальное просто растворилось, исчезло. Мэд наблюдала за происходящим жадно, словно трюк неимоверно потряс ее воображение. А я с каким-то отвращением к тому, что он разрешит ей сделать, смотрел, как он наклонился вперед, мягко согнувшись пополам, и сделал движение рукой от своих губ наружу. — Осторожно! — не выдержал я, глядя, как она, не страшась, потянула за эфес, доставая из горла Северуса шпагу. Он тут же подхватил оружие, перекинув в руке, и эффектным жестом взмахнул перед лицом женщины ярко-оранжевым платком, вытирая клинок от кислоты желудочного сока. Я смотрел, как завороженный, на крошечную капельку крови, алевшую в уголке его губ. Слишком рано он повторил трюк, слишком рано! Труппа взорвалась аплодисментами, но ни я ни Мэд к ним не присоединились. Не сводя взгляда с лица Снейпа, она приложила ладонь к его щеке и, раздвинув губы, нырнула большим пальцем в его рот. Северус сомкнул губы, и на несколько мгновений оба замерли так, не двигаясь. Я комкал в кулаке отданный мне платок, презирая сам себя за неожиданно хлестнувшее меня возбуждение, когда Мэд так же медленно извлекла свой палец, провела им по нижней губе Северуса, стирая кровь, и, прикрывая глаза от блаженства, сунула в собственный рот. Резко приблизившись, она подняла голову вверх, стремясь рассмотреть лицо, и на миг мне показалось, что она сейчас вопьется поцелуем в его губы. Но вместо этого она лишь глухо произнесла: — Я буду ждать тебя… Когда Мадлен Шеффилд уходила, не оборачиваясь, вся наша труппа провожала ее молчанием. Никто не произнес ни слова, не пошевелился. Только Северус забрал из моих рук реквизит и скрылся в вагончике, на ходу расстегивая блестящую куртку. До одиннадцати все старательно делали вид, что забыли о ней, что нет любопытства, нет выжидающих взглядов, направленных в сторону подъездной дороги. Только Сэм, муж Сьюзи попытался подойти к нам за все это время. Я смотрел, низко нагнув голову, как тот сжал руку Северуса, пытаясь что-то сказать ему, выразить свою благодарность, заглядывал в глаза и постоянно повторял: «Спасибо, спасибо!». Как Северус не дал ему говорить, отправив спать в вагончик, и бурчал уже после, возвращаясь в наш с ним фургон: « Будто я не знаю все, что ты хочешь сказать!». Обещанный курьер появился точно в назначенное время. Я, раздраженно нахмурившись, смотрел вместе со всеми, как по подъездной дороге, поднимая клубы пыли, к нам направлялась машина, и желая только одного — чтобы кто-то, мне все равно кто, сказал, что все отменяется. Но курьер, попросив позвать «мистера Снейпа», вручил ему роскошную в своей простоте объемную серебристо-серую коробку и удалился, не глядя больше ни на кого. Я проводил Северуса до фургона, вошел следом за ним и прикрыл дверь. Сейчас, когда моим мечтам о том, что ничего не будет, не суждено стало сбыться, я наконец озвучил то, что меня мучило все это время: — Ты ведь можешь не идти туда, Северус. Он молчал. — Ну что, что она может сделать? Прикажет своим людям сжечь цирк? Натравит на нас городские службы? Что она сделает? — Я не знаю, — коротко произнес он, положив коробку на диван и усевшись за столик для гримировки. Я это знал — если Северус сидит и смотрит на себя в зеркало, ничего хорошего не жди. В ярко освещенное огнями стекло он смотрелся только перед выступлением, нанося грим. В противном случае такое поведение означало напряженное раздумье, граничащее с депрессией. Я приблизился и осторожно положил руки на его плечи. Он вздрогнул, но не перевел взгляд на меня через отражение в зеркале, и это испугало меня еще больше. Он избегал встречаться со мной взглядом. Не к добру это. — Что-то не так? Почему ты молчишь? — я смотрел на его лицо через отражение до тех пор, пока он не поднял взгляда. Но это меня ничуть не утешило — в его глазах застыла тоска, и я абсолютно не знал о ее причинах. Он не отвечал мне, расфокусированно скользя взглядом по предметам, не задерживаясь подолгу ни на чем. — Я иду на тренировку на полчаса. Идешь со мной? — наконец тихо спрашивает он. — Конечно, иду! Мы вышли из фургончика, направляясь к специально оборудованному месту для тренировки. Он готовил его для себя каждый раз, как мы останавливались в очередном городе, не убирая даже по ночам. Мое место слева — отсюда я всегда наблюдаю за ним. Это абсолютно привычно — смотреть, как он сосредоточенно отрабатывает движения, посылая ножи один за другим в деревянный чурбак в раме, но тогда казалось, будто в самом воздухе над ним, надо мной повисло нечто тревожное, напряженное. Я присел на пенек и поджал под себя ноги, охватывая колени руками. — Ее хотят убрать, — наконец тихо произнес он, прицеливаясь и резко посылая нож в цель. — Два покушения уже было. Я помню — газеты писали. — Тем более! — в горячке вскрикнул я, вскакивая со своего места. — Ты сошел с ума! Зачем тебе это все? Он промолчал, глядя перед собой на раму, и мне казалось, застыл, словно изваяние. — Северус, не ходи туда! Прошу тебя. Мне неспокойно. Если с ней находиться рядом так опасно, зачем это тебе? Ты мало рискуешь собой каждый вечер? Не ходи! Откажись! Рука резко отпустила нож-птицу. Он посмотрел ему вслед, будто в нем было сосредоточено нечто самое важное, самое для него ценное. — У меня нехорошие предчувствия, — глухо произнес я, в растерянности складывая руки на груди. Голос подводил, я то и дело хрипло покашливал, будто горло пересохло и мне было тяжело говорить. — Перестань. Все будет хорошо. Я смотрел, как он сбрызнул водой чурбан, загородил стенд влажной тряпкой, сложил ножи и задумчиво потер предплечье. Взгляд его устремился на дорогу, по которой, поднимая клубы пыли, приближалась черная машина. Я обернулся, наблюдая, как из нее вышел мужчина сурового вида, и внимательно посмотрел в нашу сторону. «Ну вот и все. За ним уже приехали», — пронеслось в голове. Говорить нам не пришлось. И так все было ясно. — Мне поручено доставить мистера Снейпа в отель, — четко произнес мужчина, и я буквально почувствовал, как Северуса отрывают от меня, будто часть моего тела, забирают куда-то, делают чужим, далеким. По фамилии у нас никто никого не называл. Я заметил циферблат явно дорогих часов на руке незнакомца и негодующе вскрикнул: — Но ведь только пятнадцать минут двенадцатого! Почему так рано? — Полчаса на сборы, — холодно, словно автомат, ответил незнакомец. Северус, ничего не говоря, бросил короткий взгляд в салон машины и отправился в душевую. Я, удрученно повесив голову, поплелся к вагончику. Я понимал, что ничего хорошего во всем этом нет, что его это напрягает не меньше моего. Знал, что Северус очень не любит места большого скопления людей, не любит внимания к своей персоне, не любит чувствовать себя лишним там, где он бывать не привык, постоянное напряжение в незнакомой для себя атмосфере, и ощущал все это вместе с ним, не решаясь произнести ни слова. Я не мог даже позволить себе присесть, пока он не появился на пороге, пахнущий шампунем и вечерним сладковатым воздухом. Его влажные волосы лежали небрежно, видимо, он просто зачесал их назад пальцами. Но руки были вымыты тщательно, ногти вычищены, не было даже темной полосы от пластыря на пальце. Я замечал мелочи, будто это имело огромное значение. Только при нем, будто он разрешил мне это, уселся на диван и смотрел, как он достал привезенную коробку, медленно потянул за ленты бант, открыл крышку. Внутри оказалась тонкая бумага серебристого цвета, напоминающая кальку. Он развернул ее, и по вагончику разнесся запах чужой, незнакомой жизни. Запах новой одежды, натуральной кожи и мужского аромата. Я невольно прикрыл глаза, втягивая в себя воздух. Смешение запахов было головокружительно прекрасно. Он достал лежащие сверху три коробочки и положил их на диван. Две были упакованы в атласные серебристые мешочки с лентами, третья — в мешочек из органзы, — темного, почти черного цвета. Вынул из коробки костюм, пиджак которого был уложен прямо на плечиках, брюки, рубашку с повязанным вокруг ее воротника то ли галстуком, то ли шарфом из тонкой молочно-белой, покрытой шелковым рисунком ткани, жилет. Из кармашка пиджака, будто небрежно заткнутый, торчал такой же молочно-белый платок. Я смотрел на все это, не смея пошевелиться. Как все же красиво и дорого смотрелась каждая деталь, как легки и приятны были даже на вид ткани! Северус уложил все на диване, и я осторожно касался каждой вещи кончиками пальцев. Особенно потрясла мое воображение рубашка. Я понятия не имел, из чего она, но выглядела ее легкая, чуть накрахмаленная ткань просто великолепно. Я рассматривал детали, боясь дышать над ней, такой невесомой она мне казалась — тонкая белоснежная вышивка на крахмальных уголках воротника, манжетах. — Северус, на ней нет пуговиц! — изумленно воскликнул я, указывая на манжеты. — Значит, где-то есть запонки, — невозмутимо ответил он, указывая на коробочки в атласных мешочках. Я сник, ощущая себя абсолютно чуждым всему этому изяществу. Как Северус не терялся среди такого обилия деталей, я просто понять не мог! Под костюмом оказалась еще пара коробочек — одна побольше, другая поменьше. — Давай помогу тебе. Ты не успеешь. Во всем этом еще разобраться нужно! — напряженно засмеялся я. Он кивнул, подвигая ко мне все коробки и сбрасывая с себя тертые джинсы. Я быстро развернул шелестящую бумагу на самой большой из коробок, краем глаза наблюдая за ним. Достал невероятно красивые, пахнущие кожей туфли, поставил их возле дивана на пол. — Она знает твой размер обуви? — внезапно пришло мне в голову. Северус пожал плечами, оглядывая вынимаемые мною предметы. Я в свою очередь смотрел на рубашку в его руках, глядел, как он набрасывал ее на себя, аккуратно застегивая и расправляя. Созерцание содержимого следующей коробочки привело меня в состояние шока. — Тут белье, — глухо произнес я, выуживая из коробки черные трусы и высокие носки, больше похожие длиной на гольфы. — Угу, — кивнул он, принимая из моих рук содержимое коробки. Я отвел взгляд, когда он так же невозмутимо сбросил свои линялые серые боксеры, облачаясь в обтягивающие его узкие бедра темные трусы. Носки доходили ему едва ли не до колен, что даже смешило меня, но я тут же отвлекся новой коробкой. — Ух ты! — воскликнул я, разглядывая поблескивающие на темно-синем бархате запонки и длинную, похожую на булавку, штуку с жемчужной каплей на шляпке. — Это что? Он наклонился, заглядывая мне в руки через крышку: – Запонки, булавка для галстука, я полагаю. — Откуда ты все это знаешь? И даже знаешь, что со всем этим делать? — восхищенно присвистываю я. — Гарри, мне сорок лет. Наверное, я что-то знаю в жизни. — Ну и что? — нервно парирую я, — мне семнадцать, но я ничего в этом всем не смыслю! Он хмыкает, натягивая брюки, заправляя в них рубашку и набрасывая жилет. Я не могу отвести взгляда от совершенно чужого, непривычного, роскошно одетого человека, невесть откуда взявшегося в нашем трейлере. Он подхватывает пальцами края манжет, застегивая запонки и глядя поверх меня в окошко, выходящее на спящий город. — Разбирай коробки, время! — насмешливо тычет он пальцем в ворох шелестящих бумажек в моих руках. Я открываю следующую и повторяю свой предыдущий вопль, добавляя к нему не совсем приличные словечки. В коробке матово поблескивают металлом неприлично дорогие часы. Я быстро выуживаю их из углубления и набрасываю браслет на руку. — Черт, Северус, готов поспорить, они стоят дороже, чем все наши фургоны вместе с их содержимым! Он улыбается одними губами, принимая из моей руки кожаный ремешок. Застегивает их, поправляя на запястье. Надевает туфли. Накидывает на шею странной формы галстук с широкими концами, перебрасывает их один через другой и прячет в приоткрытый ворот рубашки. Указывает пальцем на середину широкого узла: — Вот сюда потом приколешь мне ту булавку. Я киваю, раскрывая мешочек из органзы. В руки мне падает сложенный листок цветной бумаги, какое-то темное кольцо с бантом и коробочка парфюма. — Это записка? — косится на листок он. Я подаю ему стянутый ленточкой коричневый лист и рассматриваю то, что оказывается мужской резинкой для волос, имитирующей небольшой атласный бант с полосой серебристого металла по центру. Он сдергивает ленту с листа и быстро пробегает глазами строки, к моему большому удивлению едва сдерживая кривую усмешку. Я замечаю красиво украшенный золотым тиснением пригласительный билет, выглядывающий из-за края бумаги, и отвожу взгляд в сторону. — Какой запах! — приникаю носом к крышечке флакона, не в силах оторваться. При одной мысли о том, как этот запах зазвучит на его коже, вздрагиваю от пробегающих по спине мурашек. — Он очень тебе подходит! Передаю ему флакон из темного стекла и наблюдаю за тем, как он брызгает из него на волосы и шею и собирает волосы в хвост. — Можно я? — не выдерживаю, желая хотя бы коснуться его такого. Недоступного, чужого, роскошного. Он скользит по мне коротким взглядом и присаживается на диван. Я подхватываю его темные тяжелые пряди, едва не постанывая от сочетания запаха его волос и этого парфюма, стягиваю их резинкой и распрямляю края банта. Он подает мне булавку, и я осторожно вкалываю ее в центр широкого узла на галстуке. — Все. Ты готов. — Спасибо, — тихо говорит он, поднимаясь и поправляя на себе пиджак. — Вся одежда как на тебя шита. И даже обувь, как я вижу, впору. Он кивает, бросает записку в коробку и толкает перед собой дверь. Это глупо и смешно, но когда я иду следом за ним к машине, мне до одурения хочется подойти к каждому из членов нашей труппы, молча провожающих его, и сказать: — Он — мой! Понимаешь? Это не беда, что сегодня он уйдет туда, в другую жизнь. Не беда, что он одет с иголочки, как первый лондонский денди. Не беда, что он пахнет невозможно шикарным одеколоном, и на его руке — неприлично дорогие часы. Это все не имеет значения. Он вернется ко мне, вернется ко всем нам. Потому что он — мой! Но я иду молча, страшась встретиться с кем-то взглядом, прочесть в чьих-нибудь глазах то, чего боюсь больше всего на свете: посмотри на него, он создан для такой одежды, он в ней родился! Посмотри на себя. На свои драные джинсы и грязные ногти. На развалившиеся кроссовки и неряшливо торчащие волосы. Посмотри и сравни. Он тоже не смотрит по сторонам, глядя прямо перед собой рассеянным задумчивым взглядом. Задерживается только один раз, перед тем, как сесть в машину. Оборачивается, но по-прежнему ни с кем не встречается взглядом. — Телефон с тобой? — спрашиваю я, чуть склоняясь и заглядывая в обтянутый бордовым салон. Он кивает. Сжимая кулаки, я наблюдаю за тем, как водитель закрывает за ним дверь, садится на свое место и машина, поднимая пыль, исчезает за поворотом. __________________________________________________ Поздний вечер того дня я помню урывками. То не помню ничего, то вспоминаю мелочи так четко, будто они имели для меня огромное значение. После того, как Северус уехал, моих сил хватило только на то, чтобы собрать разбросанные по полу ярлычки одежды и запихнуть в карман записку на сложенном вчетверо листке коричневой бумаги. Прочесть ее я не посмел, выбросить – тоже. Больше в вагончике я остаться не мог и побрел к Филу, который ложился всегда поздно и в любое свободное время смотрел телевизор. В тот вечер он и дрессировщик как раз решили расслабиться, пропустив по рюмке коньяку, так что мое появление никому не помешало – увлеченные беседой, они шумно обсуждали что-то, размахивая руками. Я не помню, как задремал, сидя в кресле с пультом от телевизора в руке. Но вот сон помню до мелочей. Видение было настолько страшным, что не запомнить его было невозможно. За те несколько минут, что я провел в полудреме, мне увиделась странная комната с большой низкой кроватью под балдахином из полупрозрачного тюля. Лежавший на ней мужчина был почти обнажен, и все его тело было покрыто бронзовой пылью, будто позолотой. Из одеяния на нем я отметил только нечто вроде недлинной юбки из мягкой струящейся ткани и сандалий с высокими ремешками, доходящими до колена. Я подошел ближе, отодвинул в сторону тюль и тут же отпрянул со вскриком изумления – в неподвижно лежащем человеке я узнал Северуса. Покрытое бронзовой пылью лицо с закрытыми глазами казалось выточенным из золотого слитка, темные стрелки уходили от подведенных сурьмой век к вискам, придавая ему сходство с окаменевшим древним божеством. Веки, скулы и ключицы мерцали от нанесенных рисунков, иссиня-черные волосы переливались рассыпанными в них блестками, руки его, сложенные крест-накрест на груди, удерживали некие странные на вид предметы. Я медленно скользил взглядом по его телу, недоумевая, почему он в таком виде и почему я не могу подойти еще ближе, словно путь мне преграждала прозрачная стена. Вдруг на кровать легла чья-то тень, и я перевел взгляд в сторону, туда, где стояла женщина в коротком платье и сандалиях. Женщина не обращала на меня внимания. Она смотрела на Северуса, и мне до того не понравились и взгляд ее, и кривая ухмылка на ее губах, что я невольно шагнул вперед, протягивая к ней руку, будто пытаясь не допустить ее приближения. Северус не двинулся при ее появлении, не открыл глаз, а женщина тем временем быстро подошла и стала коленями на край кровати. Я кинулся к ней, но тут же наткнулся на нечто вроде стеклянной преграды. Уперся в нее ладонями и несколько раз с силой ударил, пытаясь разбить. Тщетно. Женщина же быстрым ловким движением оседлала бедра лежащего и склонилась над ним, касаясь его лица свесившимися прядями длинных темных волос. Я вновь ударил по стеклу, закричал, позвал Северуса раз, другой. Он не слышал меня, хотя я в своем сне я точно знал, что он жив. Женщина же, продолжая криво ухмыляться, выпрямилась и вскинула над головой руку, в которой я к своему ужасу заметил лезвие длинного тонкого ножа. Я заорал что есть мочи, пытаясь докричаться до Северуса, замолотил руками и ногами в стекло, но ни он, ни она не слышали меня, словно преграда была непроницаемой для звука. Сходя с ума от невозможности остановить ее, предупредить Северуса, я орал и проклинал ее, как загипнотизированный глядя на блестящее лезвие в ее руках. Северус лежал все так же неподвижно, не открывая глаз, не подозревая, что ждет его через мгновение. И когда рука женщины стрелой полетела вниз, я истошно заорал, выбивая стекло всем телом. Стекло треснуло, поддалось, и я в груде осколков валился внутрь, замечая, как рука женщины вонзила лезвие ножа в ее собственную грудь. Ошеломленный и немой, я смотрел на торчащий из ее груди клинок, на брызги крови, окропившие покрытые рисунками и бронзой лицо и тело Северуса. Сердце сжалось от боли, я вскрикнул и… проснулся. Телевизор по-прежнему работал. Передавали новости, и я спросонья хотел переключить канал, но пульт, по-видимому, выпал из моей руки и закатился под кресло. Все еще тяжело дыша и чувствуя давление в груди от увиденного во сне, я тер рукой глаза, невольно улавливая звуки, доносившиеся до меня с двух сторон – разговора Фила с дрессировщиком и громкий голос ведущей, рассказывающей о последних событиях в Лондоне. Внезапно меня словно дернуло – произнесенное диктором постепенно просочилось в мое сознание, заставив меня кубарем слететь с кресла, найти пульт и врубить громкость телевизора едва ли не на полную мощность. В репортаже четко прозвучало имя Мадлен Шеффилд. Еще раз, еще. Кадры, снятые папарацци, выхватывали перевернутую мебель в роскошном номере, заляпанные кровью светлые шторы, неподвижно лежащих людей, и полицейских, снующих туда-сюда по коридору гостиницы. Внутрь номера журналистам, видимо, попасть не дали – съемки велись из коридора, и на кадрах была только одна из комнат. Дрожащими руками я сжимал пульт, будто боясь, что один из мужчин за моей спиной сейчас переключит канал. – Это «Лэндхэм»… – потрясенно проговорил я, не смея поверить. И через секунду уже закричал, указывая на экран телевизора удивленно глядящим на меня мужчинам, – Фил, Артур, это «Лэндхэм»! Там была перестрелка! Мужчины недоуменно смотрели на меня, как на полоумного. Я же подпрыгивал на месте, продолжая тыкать пальцем в экран: – Фил, это «Лэндхэм»! Там Северус! Он поехал туда! Они говорят о Мэд Шеффилд! Послушайте! Мужчины переглянулись, подошли ближе, прислушиваясь к словам ведущей. Но диктор уже говорила что-то об охране отеля. Я же выхватил из кармана телефон и набрал номер Северуса. Из трубки зазвучала музыка, песня, которую я поставил ему сам. Медленная мелодия со словами о цирковой труппе, кочующей по свету. Мелодия играла и играла, я набрал раз, другой. Трубку никто не брал. Дергая Фила за руки от нетерпения, я уговаривал то его, то подвыпившего Артура тотчас же ехать в «Лэндхэм». Но мужчины смеялись, пытаясь успокоить меня, то и дело прижимающего трубку к уху: – Да не отвечает он, потому что с той красоткой сейчас в номере кувыркается. Остынь, Гарри. Ничего с ним не случилось! Ты просто задремал, и тебе почудилось ее имя! В ответ на мое изумленное лицо и попытку повторить про себя сказанное, Артур похлопал меня по плечу: – Что ты так смотришь на меня? Ты же не думаешь, что она его деньгами за красивые глазки осыпала? У всего есть своя цена. Приглянулся девке Север, вот и решила развлечься. – И добавил, видя, что я совершенно не воспринимаю сказанного им: – Успокойся, парень. У той дамы неслабая охрана. Северусу рядом с ней ничего не грозит. Вот посмотришь – отзовется под утро! Но следующие кадры новостей заставили их кардинально изменить свое мнение – на экране появилась фотография Мэд, и голос ведущей стал скорбным. Я не слышал, о чем она говорила, выхватывая только отдельные слова: убита…перестрелка… несколько погибших…в номере с неизвестным спутником… третье по счету покушение… проводится расследование… Сползая по стенке на пол с прижатым к уху телефоном, я уже не слышал ничего. В голове билась одна мысль – он тоже убит. Северуса убили вместе с ней сегодня ночью в номере отеля «Лэндхэм». О нем просто никто не знает, он неизвестен, потому о нем ничего не сказали. Но кадры говорили сами за себя – перестрелка была серьезной. – Гарри! Гарри! Все будет хорошо! О Северусе ничего не сказали! Его фамилию не произносили! Я кивал, едва слыша обращенные ко мне слова, разговор двоих, решавших, на чем быстрее добраться до отеля. Звуки пробирались ко мне словно сквозь туман, издалека. А перед глазами стояла картинка – покрытая золотом грудь Северуса в брызгах алой крови. – Такси… – слабо проговорил я, вскакивая и будто враз приходя в себя. Пулей вылетел на улицу и повис на перилах приставных ступенек, едва удерживаясь на ногах от внезапного головокружения. В ушах звучала одна фраза: я ведь знал, я знал, я чувствовал! – Гарри! Я вызвал такси! Через несколько минут будем там! Сейчас я возьму его паспорт. Скорее всего, придется иметь дело с полицией. Как я дождался такси, я не помню. Уши заложило словно ватой, руки тряслись. Вместе с Филом и Артуром я прыгнул в машину и не позволял усадить себя ровно всю дорогу до перекрестка Мортимер и Риджен стрит, почти уткнувшись головой в колени и изредка глухо подвывая от нетерпения. Выпрыгнул я из такси, наверное, раньше, чем машина остановилась. Роскошный отель, подсвеченный цветными лампами, показался мне громадным, страшным и окутанным тревогой. Фил с Артуром отстали, я же рванул вперед, к сияющему яркими огнями входу, будто стремясь скорее попасть в чрево чудовища, поглотившего самого дорогого для меня человека. Стоящий у входа швейцар преградил мне дорогу, вокруг сновали репортеры, полицейские, было полно зевак и случайных прохожих. Я рвался внутрь, кричал что-то, пытался оттолкнуть чьи-то руки. Один из служащих отеля обратил на меня внимание, прошептал что-то полицейскому, тот ответил ему на ухо в шуме и суете, которые никак не утихали вокруг, и какой-то человек наконец выдернул меня из толпы. – Там Северус! Мне нужен Северус! – закричал я ему. – Ты – Гарри? – спросил он, и я молча кивнул, оглядываясь по сторонам. Мысль о том, что Северус, возможно, называл им мое имя, заставила болезненно сжаться сердце. Человек взял меня за запястье и потащил за собой внутрь. Я бежал за своим провожатым через просторный холл отеля, теряясь от обилия света, роскоши, блеска и ярких пятен, будто летящих со всех сторон. Лифт, третий этаж, длинный коридор, перечеркнутый желтыми лентами, преградившие нам вход хмурые полицейские. Мой спутник что-то коротко сказал одному из них, и тот смерил меня внимательным взглядом с ног до головы. Прошло несколько секунд, но полицейский так и не отошел в сторону, продолжая буравить меня взглядом. Мужчина, все так же державший меня за запястье, вновь что-то шепнул ему на ухо, и я заметил, как в карман полицейского скользнула его рука с несколькими мятыми банкнотами. Нас наконец пропустили внутрь. Еще несколько полицейских изучали вещи в комнате, работая в перчатках и двигаясь осторожно, будто боясь сдвинуть с места хотя бы один из беспорядочно разбросанных предметов. Я завертел головой по сторонам, отыскивая Северуса, но не нашел никаких следов его пребывания здесь. На ковре неподвижно лежало двое людей в костюмах, вооруженных пистолетами, один, съехав по стене и оставив на светлых обоях кровавый след, так и остался сидеть у двери в соседнюю комнату. Светлые шторы, заляпанные кровью, следы от пуль на стенах. Я понял, что погибших было больше, но других, видимо, уже успели убрать. Мой провожатый сделал знак одному из полицейских, и тот махнул рукой на чуть приоткрытую дверь в спальню. В комнате суетилась пара людей в белых халатах и несколько полицейских. Я перебегал взглядом с одного на другого, пытаясь вырваться из цепкого захвата своего спутника и наконец увидеть огромную кровать, занимавшую большую часть комнаты. Но едва люди, закрывавшие мне обзор, расступились, я словно потерял из виду все остальное, кинувшись вперед, к лежавшим поперек постели двум мужчинам. В одном из них я с трудом узнал невероятно бледного, в белой, залитой кровью рубашке, Северуса. Стоявший над ним человек в белом халате протянул руку к его горлу, нащупывая пульс, и это сломило во мне всякий самоконтроль. Не имея сил даже закричать, я бросился к лежащему, падая на колени у кровати и охватывая руками его ноги в узких костюмных брюках. – Нет, нет, нет, нет! – все, что мог я выговорить, цепляясь за одно слово, как за спасительную соломинку, жадно ощупывая его тело, прижимаясь к нему. Мне почему-то казалось, что пока я не разрешаю этому произойти, пока я не допущу такой мысли, Северус будет жить. – Успокойтесь, он жив! – с легкой усмешкой произнес стоявший над ним человек в белом, касаясь кончиками пальцев моего плеча. – С ним ничего страшного не произошло! – Почему? Почему? – твердил я, не имея сил оторваться от лица лежащего, разглядывая резкие, будто еще заострившиеся черты, запекшуюся кровь на виске, прикрытые ресницы и бескровные белые губы. – Почему он в крови? Почему ее столько? Он без сознания? – Пулевое ранение в руку. Не такое уж серьезное, но задета артерия. Сейчас он просто спит. Обессилел от потери крови. Плюс пара уколов. Мы долго не могли попасть сюда. Хорошо еще, что он прижимал пальцами рану, пока не потерял сознание. – Врач указал рукой на неподвижно лежащего рядом с Северусом мужчину. Вид его залитого кровью лица вызвал во мне дрожь. – Это телохранитель, который закрыл его собой. Ему повезло гораздо меньше, чем твоему другу. Я ощутил подкатывающую к горлу тошноту. Видимо, сумасшедшее волнение и повисший в комнате железно-сладкий запах крови ударил по моим нервам слишком сильно. От головокружения комната поплыла у меня перед глазами, и я со стоном прижался лбом к покрывалу. – Ну-ну-ну, не стоит так переживать! – похлопав меня по плечу, произнес мужчина. – Сейчас мы заберем его в больницу, но его жизни уже ничего не грозит, не нервничай так! Жгут я наложил, состояние его удовлетворительное. Твой приятель очень крепок, просто кремень! Я слабо кивнул, ощущая уверенность и некоторую дружелюбную ноту в голосе врача. Сейчас мне очень нужно было ему верить, жизненно нужно. – Чем он занимается? – явно пытаясь отвлечь меня, спросил он. – Мы цирковые. И он, и я, – с гордостью в голосе произнес я, убирая волосы с лица Северуса. – Он – канатоходец и метатель ножей. Я – акробат и его ассистент. – А, ну тогда мне все ясно! – тихо рассмеялся врач. – Твой приятель крепкий, в хорошей форме. Не переживай, правда. Ты сейчас белее его, ей-богу! – Что с его виском? – не успокаивался я. – Его ударили? – Да. Не знаю, что именно здесь произошло, но мне кажется, что его убивать не собирались. В отличие от той, с кем он пришел сюда,– врач указал рукой на пол и я только сейчас заметил распростертое на ковре тело женщины, укрытое заляпанной кровью простыней. – Ее убили… – потрясенно выдохнул я, инстинктивно чуть отодвигаясь в сторону и сжимая в пальцах прохладную руку Северуса. – Ее все же убили… – Да. Судя по тому, где и в каких позах находились тела, полицейские считают, что твой друг вместе с телохранителем кинулся на ее защиту, когда в номер ворвались. Его ударили чем-то тяжелым в область виска, собираясь просто убрать с дороги. Но тут началась перестрелка между нападавшими и ее охраной. То ли твой друг оказался слишком шустрым и быстро пришел в себя, то ли кто-то другой решил покончить с ним более действенным способом. Один из нападавших выстрелил в него, и только благодаря телохранителю ему удалось отделаться легким ранением. – Телохранитель закрыл его? – едва слышно проговорил я, глядя, как к нам приближаются люди с носилками. От одной мысли, что предназначавшаяся Северусу пуля все же оборвала жизнь человека, мне стало плохо. – Да, – проговорил мужчина, помогая перемещать неподвижное тело Северуса на носилки. – Иначе все закончилось бы куда более трагично. – Я поеду с ним! – кинулся я следом за носилками, ловя руку Северуса и сжимая ее в своих дрожащих пальцах. – Тебе бы лучше отдохнуть, парень. Ты перенервничал. Сейчас глубокая ночь. Лучше выспись, а утром придешь проведаешь его, – грубовато произнес один из санитаров,– до утра ты ему все равно не понадобишься. Но я с мольбой поднял взгляд на врача, молчаливо качая головой. Сама мысль о том, что я могу вернуться в наш вагончик без Северуса, казалась мне кощунственной. Как я мог лечь спать, когда он нуждался во мне как никогда, когда его жизни, что бы там ни говорил врач, все еще угрожала опасность? Следом за выходящим из номера врачом и санитарами с носилками я двинулся наружу, скорее из этого ада, полного крови и мертвых тел. Сжал его руку, не сводя взгляда с бледного лица, не слыша ничего вокруг, но в дверях внезапно уловил разговор двух полицейских: – И что она в нем нашла? Урод уродом. Носатый, тощий. Скучно было? Не могла покрасивее найти? С ее-то деньгами! Другой негромко хмыкнул в ответ: – Ну, видимо, что-то нашла, раз телохранителя ему наняла на вечер. Цирковые – они ж гибкие, в узел завязываются! Небось не за красивые глазки в люксовый номер привела. Я уже почти покинул комнату, но шепот, прорывающийся веселым смехом, догнал меня в дверях: – Наверно, в постели недурен, раз внешне бог не одарил! Я резко развернулся, но идущий следом человек тут же закрыл от меня двоих говоривших. Времени же на то, чтобы возвращаться назад, у меня не было ни минуты. Разъяренный, чувствующий себя оскорбленным за всю нашу труппу, я сжал кулаки и стиснул зубы. Мерзкое ощущение запятнанности, будто нашу яркую рекламную афишу кто-то грубо перечеркнул черной краской, тисками сжало сердце. Множество разных людей, полицейские, медики. Мы вышли из здания, будто вернулись с того света. Вокруг на площадке было полно машин, журналистов с камерами. Северуса поместили в машину скорой, рядом в другую машину положили еще кого-то. Меня нашли Фил и Артур, и я начал рассказывать им о случившемся, как вдруг дверцы машины, в которую уложили Северуса, закрыли. Я тут же рванул к водителю, едва успев показать своим прижатый к уху кулак с оттопыренными большим пальцем и мизинцем. Как мне удалось уговорить бригаду скорой разрешить ехать в салоне, держа Северуса за руку, я помню очень смутно. Время, проведенное в коридоре больницы я, наверное, не забуду до конца жизни. Едва завидев человека в белом халате, я кидался к нему наперерез, жадно ловя его взгляд и ожидая в ответ хотя бы слова. Надоел всей больнице до чертиков, пока меня наконец пустили к Северусу.