Небо пополам

В тот день я больше не увидел ни Северуса, ни Люца — они так и не появились в шапито до самых сумерек. Да и Мик исчез сразу после разговора, и я бродил по небольшому помещению туда-сюда в гордом одиночестве, собирая в спортивную сумку свои вещи, вспоминая, что вообще из всего, наполнявшего наш быт, принадлежит лично мне. На сборы Фил выделил мне один час. Всего час на то, чтобы попрощаться со всей своей жизнью, сгрести в кучу роскошное тряпье и окинуть родной дом тоскливым взглядом. Прощание оказалось гораздо более тягостным, чем я мог представить: очень плохо получалось оторвать себя от мира, в который я врос корнями, впился щупальцами, который составлял мою жизнь последние… все мои годы, что я жил на этом свете, вообще хоть как-то себя осознавал. В этом вагончике было очень, очень много всего. Я уже даже не помнил, когда мы переехали в него с Северусом из старого, арендовав его у фирмы, которая сдавала их во временное пользование цирковым. Мне сейчас казалось, что я провел в нем если не всю свою жизнь, то всю ее сознательную часть так уж точно. Собирать в сумку было нечего. Я точно знал, что в ближайшее, а может и совсем не ближайшее время, с цирком я связывать свою судьбу точно не смогу, потому ничего из грима и нашей с Севером общей косметики мне точно не понадобилось бы в моем новом жилье. Равно как и мои старые и новые сценические костюмы, специальное белье под них, мягкие туфли для танцев и выступлений, спреи с канифолью и многое другое. Мысль о том, что Северус, оставаясь здесь, постоянно натыкался бы на мои оставленные вещи, сначала вызвала во мне тайное удовлетворение — ну и пускай, пускай хоть что-то напоминает ему обо мне, когда рядом будет только Микаэль. Быть может, хотя бы мой постоянно витающий тут незримый след помешает моему новому приемнику считать Севера полностью своим, а вопрос о безоговорочной его победе надо мной — решенным. Пусть хоть брошенное мной барахло наталкивало бы его на мысль о том, что мне без него плохо, что я оставлен теперь наедине с собой и вынужден буду днями и ночами думать о том, как он живет, работает, спит и ест под этой крышей вдвоем с тем, кто так бессовестно и беспощадно подставил меня. Хотя если Северу сейчас не приходили в голову такие мысли, когда он смотрел на мою скорбную фигуру на краю кровати, то вряд ли они стали бы приходить к нему, когда меня здесь уже не будет. Как он мне сказал: «Все будет хорошо, я обещаю»? Что будет хорошо, Северус? Мне вдали от тебя, от цирка будет хорошо? Или тебе рядом с Миком вдвоем? Что именно ты мне хотел этим сказать? В сердцах я швырнул собранную сумку на пол и завалился на кровать Северуса, сжав в пальцах его покрывало. Его постельное, подушка, вся комната пропахла им. Вся моя жизнь пропахла им. Как я могу остаться теперь один, когда я один никогда в своей короткой жизни не был? Чем я буду пахнуть? Чем будет пахнуть мир вокруг меня? Ты думал об этом, Северус? День медленно близился к вечеру, я слышал, что наши собрались возле вагончика Уизли, накрыли небольшой импровизированный стол и звали теперь к нему всех, оставшихся в своих домиках вокруг уже пустой и убранной площадки перед куполом. Впереди нас всех ждало Рождество. Самый семейный праздник на свете. — Гарри, посидишь с нами? — Молли приобняла меня за плечи, увидев выходящим на улицу с небольшой сумкой в руках. Я покачал головой. — Гарри будет вынужден покинуть наш маленький коллектив, — развалившись на пластиковом стуле и держа в одной руке стаканчик, в другой — бутерброд, пристально глядя на меня, пробубнил Фил. — Новый сезон у нас начнется с обновленным составом. Ну, и началось. Всем срочно нужно было выяснить, по какой такой причине я ухожу из цирка, почему именно сейчас, не обидели ли меня, остается ли работать Северус, а Микаэль? И кто теперь будет трассировать Севера и выходить с ним в ножах, где я буду жить, почему раньше не сказал, точно ли я уверен и все в таком духе. Выдержать это было сложно, отбиться от предложения посидеть с ними и отпраздновать окончание сезона и наше с Севером благополучное возвращение из заключения — не менее нервозатратно и губительно для психики. В итоге, когда меня, наконец, под каким-то выдуманным мной предлогом отпустили, я был только рад исчезнуть и раствориться в надвигающемся вечернем тумане. Моего «решения» никто не оценил и не понял — конечно, было бы это решение моим собственным! Куда мне идти и что вообще делать дальше, я не представлял совершенно. Очень хотелось хотя бы напоследок поговорить с Люцем, но он уехал вслед за Северусом в больницу. А больше во всем мире не было ни одной живой души, которой я был бы по большому счету нужен. Даже единственной возможности связаться или с Люцем, или хотя бы с Джинни меня тоже лишили — в свое время Фил позаботился о том, чтобы приобрести всей тогдашней труппе дорогие игрушки и купил нам всем одинаковые мобильники. Якобы, для «сплочения коллектива», или что он там нес — я уже не помню. Сейчас о том, что Фил еще тратил на нас какие-то деньги, вспоминать было очень странно. Телефоны официально принадлежали цирку, а вот карты мы уже покупали сами. И за столько лет привыкли считать трубки своими — уходить из «Арлекина» по своей воле никто из нас не собирался. Сейчас же и об этом пришлось вспомнить и вернуть числящийся рабочим телефон, оставшись без связи и с бесполезной картой на руках. Идею ночевать в ближайшем парке на скамейке я отмел сразу, представив, как буду прыгать посреди ночи, замерзший и голодный на этих самых аллеях, что приютят меня вечером. Ехать к Сириусу не хотел тем более — после той потасовки с Северусом, когда он кинулся на него с ножом, я вообще не желал видеть его никогда. Оставалось одно — попросить приютить меня на время в общежитии для цирковых, у знакомых, с которыми мы иногда общались. В такие моменты, когда на сердце зияющей раной остается слишком потрясшее нас происшествие, когда не остается никого, на кого бы можно было понадеяться, а самые близкие люди внезапно оказываются почему-то не частью тебя, а всего лишь обычными знакомыми, память словно отключается. Перестает скрупулезно собирать обрывки происходящего, голоса, звуки, места, события. Ты словно живешь по инерции, включая голову, но отключая все остальное, движешься, как кукла на веревочках в руках опытного кукловода, куда-то идешь, с кем-то говоришь и, вроде, делаешь все логично и понятно, но через время не помнишь ничего. Не понимаешь, почему в тот момент пошел именно туда, заговорил именно с этим человеком, принял такое решение. Этот кусок вечера и все последующие дни словно истерлись из моей памяти вообще. Я попросился на ночлег к знакомым парням из стационара, у которых мы со Стэном и Роном раньше частенько бывали в гостях. Они тоже как раз отмечали окончание сезона, отмечали давно и плодотворно — меня встретили прилично пьяные люди, из которых я хорошо если знал половину. Но ночевать оставить согласились охотно, накормили оставшейся едой и долго предлагали разную выпивку, пока я, наконец, не решил, что, быть может, для меня сейчас это не худший выход. Через какие-то пару часов уже порядком пьяным и как и был одетым я валялся на чьем-то диване в чьей-то просторной комнате. Рядом продолжали пить несколько парней и девчонок, в соседней комнате кто-то громко и долго трахался, кого-то тошнило в туалете. В какой-то момент я даже подумал о том, что все это мне снится, и утром я просто обалдею от того, каким сюрреалистичным и бестолковым был сон. Ведь я еще никогда за свои семнадцать с половиной лет не был ни пьяным, ни настолько никому не нужным. Веселье не утихало до самого утра — кто-то еще подходил ко мне, обнимал, звал за стол продолжать, я кривился в полудреме от запаха сигарет и громкой музыки. Потом все стихло. Этот вечер и ночь позже вспоминались мне действительно, как дурной сон или бред — я не был уверен и в половине того, что запомнил. На тот момент это было и к лучшему — моей взрывавшейся от мыслей голове приходилось постоянно на что-то отвлекаться и отключаться от того, что я оставил позади. Два дня прошли в похожем беспамятстве — меня никто не искал, да и при желании не нашел бы, я как будто пропал для всего мира. С кем-то разговаривал, пытался безуспешно пить — хватало меня ненадолго. Потом с тяжелой и гудящей головой слонялся по чужим комнатам и знакомился с людьми, которых тут же забывал, и которые так же забывали меня. Северус не выходил из головы ни на минуту, пока мне удавалось хоть как-то сохранять трезвость. Через день после моего появления там я, снедаемый виной за свое исчезновение и тревогой за своего напарника, взял со стола чужой телефон и попытался по памяти набрать номер. Кажется, Люциуса — Северу в это время я, даже смертельно пьяный, звонить бы не посмел. Телефон оказался отключен и в этот день и в следующий. Северусу звонить я не решился. Коллеги же мои продолжали праздновать, каждое утро, а точнее, день, начиная словно с новыми силами. По моему мнению, причина была все же в накопившемся опыте — я не представлял, откуда у них силы брались на такое, удивлялся тому, какой же организованной и серьезной, оказывается, была наша жизнь в обычном шапито — стационарники в конце сезона отдыхали, как студенты, сдавшие сессию. И потом еще неделю приходили в себя, постепенно разъезжаясь по родным домам и семьям. А на третий день, немного приведя себя в порядок и приняв душ в не закрывающейся даже на крючок кабинке, я сел на первый попавшийся автобус до Колчестера. Оставил вещи в камере хранения вокзала и пешком пошел в больницу, где так давно, еще в прошлой жизни, мы сидели с Северусом после стычки с крестным. Если ничего не изменилось, его мама должна была быть там, и там же должен был быть и сам Северус. Впереди, как я думал, меня ждал долгий разговор. Я не знал, смогу ли как-то позвать его, увидеться с ним здесь, и мысленно перебирал в голове разные варианты и способы. Мечтал о том, как он, увидев меня, раскинет руки в стороны, и я, жадно хватая прохладный сладкий осенний воздух, побегу к нему навстречу, как обязательно скажу все то, что хотел. Обязательно добьюсь, чтобы он поверил: я не делал ничего из того, в чем меня обвиняют. Чтобы он непременно обнял меня в ответ, прижал к себе, чтобы все было именно так, и мы смогли, наконец, поговорить по-человечески и наедине. Всю дорогу до больницы я разговаривал с ним через расстояние, как мы делали это всегда, обнимал его в своих мыслях, убеждал себя не налетать на него с самого порога, объясняя и доказывая свою правоту. Да, меня просто рвало на части от обиды и несправедливости по отношению ко мне, от одной мысли, что Север мог хотя бы усомниться, поверить в это все, а Мик — одержать верх вот так просто и легко. Но ему сейчас было в разы хуже, и потому я намеренно заталкивал свою обиду и злость подальше, стараясь думать прежде всего о том, каково ему там, одному со своей бедой в чужом городе, без поддержки и помощи. Дорога до больницы показалась мне необычайно длинной. Я шел, шел и шел целую вечность и, наконец добравшись, окинул строение растерянным взглядом — каким же огромным мне показалось оно сейчас! Однако, несмотря на это, Севера я увидел сразу. Увидел, но не поверил своим глазам, и долго всматривался в высокую худощавую фигуру в черных джинсах и полузастегнутой куртке — здесь, среди сотен незнакомых людей, возле больницы, которую я видел лишь однажды, он воспринимался мной как видение, как оживший образ из моего сна, как мой личный кошмар. Он просто стоял у крыльца, упершись подошвой туфли в стену позади себя, невидящим взглядом скользя по проезжавшим машинам и снующим мимо людям, курил, медленно поднося к губам сигарету, но для меня само место, где я увидел его сейчас, сам этот вырубленный из окружающей действительности кусок пространства словно светился. Будто все вокруг оставалось нечетким, черно-белым, размытым и неточным, и только он, только эта фигура в черном, вьющийся вокруг него дымок и гравий дорожек под его ногами оставались наполненными цветом, светом, звуком и сиянием. Я смотрел на него, каждый раз провожая жадным взглядом его руку с сигаретой, всматриваясь в бледные черты лица, замечая мелкую дрожь пальцев, круги под глазами, и недоумевал — как, как я выжил без него эти пару дней, как я смог дышать, что-то есть, как-то спать? Сейчас я не смог бы найти ответа на эти вопросы, как бы ни пытался. Понимая, что еще минута-другая, и он исчезнет в недрах больницы, что увидеть его там будет крайне трудно, я все же заставил себя сделать эти несколько шагов навстречу. И, как обычно, приготовился ловить самую его первую реакцию, самое первое впечатление от моего появления рядом. Сейчас, вопреки обыкновению, он не обращал внимания на приближавшегося к нему человека до тех самых пор, пока я не вырос прямо перед ним. Видимо, совершенно не ожидал встретить здесь кого-то своего, плюс привык к тому, что вокруг постоянно суетились какие-то люди, толкали его, подходили ближе, трогали за руку, задавая вопросы, просили помощи, говорили с ним. Этот взгляд, изумленный и тревожный, почти испуганный, отозвался такой болью в моем сердце, что я едва удержался, чтобы не прижать ладонь к груди. Каким же растерянным он был сейчас! Как смотрел на меня, сколько было в его взгляде боли и безысходности! Мне безумно захотелось просто броситься к нему, обхватить руками, прижаться, согреть его своим теплом, шептать какую угодно бредовую чушь ему в торчавший уголок шарфа, в пропахший осенним ветром и сигаретным дымом свитер, лишь бы исчезло, хоть немного стерлось это пугавшее меня до чертиков выражение растерянности на его лице. Он смотрел на меня молча, не двигаясь, не раскрывая рук для объятия, и взгляд этот его, тревожный и испуганный, то и дело бегал по моему лицу, по фигуре, то опускаясь вниз, то вновь ловя мой ответный взгляд. Я бы даже сказал, что он не поверил в то, что это действительно я, не узнал меня, но это был Северус — он не мог сомневаться в том, что видел, он не мог меня не узнать. Однако во взгляде его и впрямь было нечто чужое, отстраненное, словно то, что случилось с нами обоими за эти пару дней, до невозможности отдалило нас друг от друга, оттолкнуло прочь сильным и болезненным ударом в грудь. Заставило нас обоих дышать тяжело, с натужным хрипом. Сигарета, зажатая в его пальцах, догорела, и, видимо, обожгла ему кожу — он чуть слышно резко втянул воздух сквозь зубы от неожиданной боли, бросил ее себе под ноги и затушил подошвой туфли. Прошло уже, наверное, с полминуты с тех пор, как я подошел к нему, но ни один из нас за все это время не проронил ни звука. Мы стояли и смотрели друг на друга, словно всех этих часов и дней с нашей последней встречи не было, словно мы все еще стояли там, посреди нашего вагончика, глядя на сетку на моей кровати, и молчали. Я прекрасно понимал, что ему нужно идти, что время его ограниченно сейчас, но заставить себя произнести хоть слово был просто не в силах. Все заготовленные слова и объяснения словно враз исчезли, когда я взглянул в его глаза. — Я должен идти… — наконец негромко, не глядя на меня, произнес он. Уже отчаянно и понимающе закивав в ответ, я понял, что мы так и не заговорили друг с другом, он не спросил ничего у меня, я не задал ему ни одного вопроса, не поинтересовался даже, как он, как Эйлин, как вообще дела. Но заговорить с ним сейчас было выше моих сил. Он смотрел на меня так, что протолкнуть хоть слово через ссохшееся горло я просто не мог. Мне до одури хотелось кричать «Северус, ты не веришь мне? Это не я, клянусь!», эти слова жгли меня изнутри, мешали дышать и жить, но сейчас они были бы последними из тех, которые я мог бы произнести, глядя на его бледное осунувшееся лицо. Хотелось прошептать тихо «Как ты? Как ты здесь один?», но и этого я тоже не смог. Уже поднимаясь по ступенькам к входной двери, он как-то неловко обернулся, взмахнул рукой. — Там Люциус… Он здесь… Выйдет сейчас… наверное… Я смотрел ему вслед и орал внутри себя, заходился криком и воем от того, что ничего не могу ему сказать, что ему не до меня сейчас, что все вот эти мелочи — боже, какими нелепыми мне они казались! — вроде наших креплений, вроде склок с Миком и найденных под моим матрацем шаклов, — это такая несусветная мелочь и суета по сравнению с тем, что он ощущал сейчас, чем были заняты его мысли. И только когда дверь больницы закрылась за ним, когда спало наваждение, меня скрутило, словно от внезапной боли — ну почему, почему, почему я хотя бы не спросил его, как он?! Почему не узнал, как дела у Эйлин? Почему я стоял, смотрел на него и молчал? И почему стоял и молчал он? И как теперь жить дальше, и лучше бы я был дураком, который не настолько сильно ощущает его даже сейчас, который бы просто задал необходимые вопросы, выразил обычное человеческое сочувствие, который бы, черт меня дери, просто заговорил с ним! Вместо того, чтобы стоять, как последний придурок, и смотреть на него, замечая круги под глазами, осунувшееся бледное лицо, дрожь пальцев, потерянный бегающий взгляд, которым он словно смотрел сквозь меня. Ну почему, почему я такой идиот?! — Тихо, тихо, тихо, — меня без всяких предисловий и вопросов сгребли в охапку, прижали к чужому теплому крепкому телу, и я, не выдержав, обхватил руками шею Люциуса и негромко рвано завыл ему в плечо. — Я даже не спросил, как он, как мама, я ничего у него не спросил! Я не смог! Ну почему я такой идиот, Люци? Почему я такой придурок, скажи? Неужели тяжело было… — я ткнулся лбом в его плечо, чуть отстранился и ткнулся снова, в порыве чувств елозя лицом по лацкану его пальто. — Я не могу без него, не могу, не могу. Почему я молчал, почему я ничего не сказал ему? Люц приобнял меня за плечи и увлек за собой, подальше от косившихся на нас людей, которым мы мешали, стоя на ступеньках перед центральным входом. — Идем, тут рядом. Ты сможешь прийти в себя, умыться, выпить хотя бы воды или чая, — он обнял меня за талию и быстрым шагом повел куда-то в сторону. Я с удивлением увидел его вагончик, припаркованный совсем недалеко, у края небольшого лесочка рядом с больницей. Люциус и вся семья Уизли владели своими вагончиками целиком, тогда как все мы, остальные, только арендовали их. И потому мог передвигаться со своим домом на колесах, который в шутку называл своим графским мэнором, куда угодно. — Проходи, — Люц бросил на стол ключи и скинул пахнущее больницей и сыростью пальто. — Кажется, сейчас начнется дождь. Я вовремя тебя поймал. Все вокруг было знакомым и чужим одновременно, как вещи, такие родные и уютные, которые ты собрал в чемоданы и перевез в другое незнакомое место. Сейчас ощущение было таким, словно я не был у Люца вечность. — А если он выйдет снова? — я не спешил прикрывать за собой дверь, выглядывая на улицу и пытаясь рассмотреть стоявших на крыльце людей. — Выйдет и зайдет, — Люциус щелкнул выключателем чайника и поставил на стол две чашки. — Эм-м-м… Быть может, вам лучше не встречаться какое-то время, не говорить друг с другом, — глядя в сторону, произнес он. Я тут же резко развернулся к нему всем корпусом. — Я этого не делал, Люци! Мик и Фил подставили меня, клянусь! Это не я! Люциус, тяжело вздохнув, уселся на маленький табурет у стола. Принялся раскладывать в чашки пакетики с чаем и сахар. Все так же не глядя на меня, он приподнял брови. Потом указал мне ладонью на второй табурет по другую сторону стола. — Сядь, Гарри. Не маячь. Я здесь и так незаконно. — Почему? — удивленно глядя на него, произнес я. Опустился на табурет напротив, с печалью покосился на окошко, выходящее на лесок — отсюда не было видно больницу. К моему счастью — иначе я бы каждую минуту проводил за разглядыванием выходящих на крыльцо людей. — Возле больницы запрещают парковаться, тем более вагончику… — он ухмыльнулся. — Но скорой помощи я подъезжать точно не мешаю, а если учесть, что я ее работникам как-никак коллега… — он разлил по чашкам кипяток и окинул меня беглым внимательным взглядом. — Я договорился, меня не трогают, но это ведь до поры до времени. Я рассеянно кивнул, потянул носом приятный фруктовый запах из своей чашки и коротко оглянулся вокруг. — Вы же видитесь с ним, так? — осторожно начал я, не зная, как сейчас относится ко мне Люциус, верит ли мне, как раньше. — Как он? — Хреново, — коротко ответил Малфой, заставив мое сердце болезненно сжаться. Я уже корил себя даже за эти два дня, что провел вдали от него. Сейчас они казались мне таким расточительством! Таким кощунством было пить с незнакомыми людьми, когда он здесь не спал и, судя по его виду, практически не отдыхал вообще. — Все очень плохо? — я поймал его взгляд и замер, ожидая ответа. Люциус вздохнул, поджал губы и несколько раз кивнул, поднося чашку к губам. — Хорошего мало, — подтвердил он. — Ты же помнишь — ему вечером позвонили и он помчался сюда, а я почти сразу приехал следом. Пробыли с ним здесь до темноты, а уже ночью я приехал с вагончиком — нужно же было где-то ночевать: ехать назад Север отказался наотрез — ситуация была совсем критическая, он не хотел тратить время на то, чтобы утром быстро добраться сюда снова. — Люциус обхватил чашку обеими руками и побарабанил пальцами по ее остывающим бокам. — Я же собирался ехать на каникулы во Францию, отмечать Рождество с Нарси и Драко. А потом этот звонок… и все. Планы накрылись. Сейчас помогаю ему. Он ночевал здесь эти пару ночей, там, на диване, — Люц кивнул в сторону перегородки, за которой был массажный стол и небольшой диванчик, часто служивший временной постелью нам с Севером после массажа. — Было совсем не до того, чтобы мотаться между городами или что-то искать здесь. А сейчас он снял что-то рядом с больницей, насколько я знаю, буквально угол с кроватью. — Люц отставил чашку в сторону. — Ему очень нужен отдых — он почти не спит, много времени проводит возле Эйлин. Я только иногда силком вытаскиваю его на короткую прогулку, даю время хотя бы выйти покурить здесь, на пороге. Он очень растерян сейчас, — Люциус провел ладонью по столу, собирая несуществующие крошки. — Не может думать ни о чем другом. Прогнозы совсем не сахар. Я невольно сглотнул пересохшим горлом. Север ночевал здесь, скорее всего, пил свой кофе, сидя на этой же табуретке, глядя в это же окно. От осознания этого стало очень тоскливо и тяжело на душе. Лесок у дальнего края поля врезался мне в память, словно выжженный на деревянной доске. Мысли мои то и дело возвращались к тому, что сегодня ночью, через несколько часов, Северус придет сюда ночевать, войдет в эти двери, сядет на этот стул. Значит, хороших вестей из больницы ждать не приходится. Северу тяжело и плохо, не до еды, не до питья. И я еще явился посреди всего этого ада… неудивительно, что он не смог и пары слов связать, увидев меня на ступеньках. — Понимаю теперь, почему он молчал, — я опустил плечи и понурил голову. — Ему не до меня, еще бы. Да я и сам не смог и слова сказать — посмотрел на него и все, понимаешь? Как отрезало. А ведь думал, мы поговорим, как раньше… Малфой бросил на меня короткий взгляд, кивнул своим мыслям и задумался. — Меня так гложет это все… — не выдержав молчания, неожиданно произнес я, сам от себя не ожидая. — Ему моя поддержка нужна сейчас, а между нами словно пропасть после всего этого. — Я дернул плечом и нахмурился. — Люц, скажи, вот ты веришь мне — остановив внимательный взгляд на его лице, я ловил малейшие изменения мимики — Люц не менее владеет собой, чем Север, но все же до моего напарника ему далеко. Он, как минимум, выдает себя внезапно появляющейся хитрой ухмылочкой. Люц, естественно, прямого «да-нет» мне не выдал. Продолжая оформлять нашу мини чайную церемонию добавлением печенья, лимона и молока, он явно тянул время и подыскивал нужные слова. Мне сейчас было совсем не до философии или разглагольствований, но Люц был единственным близким мне человеком, к тому же близким не только мне, но и Северусу. Непредвзятым в достаточной степени, чтобы смотреть со стороны, хорошо знающим нас обоих, видевшим все происходившее между нами с самого начала. К тому же, кто, как не он, мог стать тем необходимым посредником, в котором мы с Севером сейчас явно нуждались? — Понимаешь, Гарри… — начал он неторопливо, — я достаточно знаю тебя, с самого рождения, по сути. Пусть я не каждый год работал в «Арлекине», но все же много, очень много времени проводил и с тобой, и с Северусом. И примерно представляю, на что каждый из вас способен. Однако, если я возьмусь учитывать еще одну постоянную величину, добавленную к вашей взаимной работе, уважению и вниманию друг к другу, — любовь, то все ранее известное можно изначально ставить с ног на голову… Я едва не задохнулся жадно схваченным глотком чая, но Люц сделал мягкое движение рукой, призывая меня не кипятиться раньше времени. — Да, хочешь ты того или нет, чувство это людей порой меняет так кардинально, что… — он покачал головой. — Примеров в моей жизни было — пруд пруди. Необдуманных, глупых, рискованных, опасных, разных поступков ради любви, а точнее, в ее, якобы благо, — он сделал в воздухе кавычки двумя пальцами, — я видел столько, что отмести этот фактор не смогу никогда. И гипотетически поверить в то, что влюбленный молодой человек, обладающий вспыльчивым нравом и набитый эмоциями по самое горлышко, ревнующий своего партнера до чертиков, имеющий под боком более опытного и более наглого, беспринципного конкурента, способен ох как на многое, могу… Я забыл, как дышать. Внезапное осознание ударило по голове, выбивая дух — для всех них я — слишком эмоциональный, слишком влюбленный, слишком ревнующий подросток, не более того. На многое способный в своей ревности и ярости — уж одно то, что я разбил нос Мику, наградил его сотрясением после одного-единственного слишком удачного удара кулаком, говорило о многом. А сколько было между нами подобных стычек, сколько раз я при всех бросался на него, валил на землю, гонялся за ним по площадке… Сейчас никто из них, ни Люциус, ни даже сам Северус, возможно, не дали бы точной, стопроцентной гарантии того, что я не мог бы пойти на такой отчаянный и рисковый шаг. Ведь я действительно тогда сам себя не помнил после откровенных слов и издевательств Мика, я был готов едва ли не на все, только бы заставить его заткнуться, сломать его веру в то, что его будущее с Севером возможно. И сейчас, как бы я ни доказывал, как бы ни объяснял, что даже в таком состоянии, даже для эмоционального и взрывного меня существуют границы, я не сумел бы доказать им обоим, что есть вещи за гранью, что я не смог бы, даже если бы от этого зависела моя жизнь, причинить ущерб Северусу, рискнуть его здоровьем. Не смог бы ни за что и никогда. — Но я знаю тебя, опять же, — задумчиво помешивая чай в своей неизменной синей чашке, проговорил Люциус, — и понимаю: в каком состоянии бы ты ни был, ты не рискнешь жизнью Севера, даже в мелочи. Это слишком дорого и слишком свято для тебя. Фух! Ну хотя бы кто-то понимает это. Теперь знать бы еще, что об этом думает сам Северус, насколько в данный момент, в этих обстоятельствах он безоговорочно верит в меня. — А Север? — осторожно заглядывая ему в глаза, произнес я, — что он думает по этому поводу? Люциус так же медленно вытащил ложечку из чашки и положил ее на край блюдца. Не глядя на меня, он чуть отодвинул в сторону вазочку с печеньем. — Гарри, ты молод и, слава богу, здоров и крепок, — вздохнув, Люциус устремил взгляд через окно на прошитый лучами солнца лесок. — Тебе не приходилось сталкиваться с болезнями и смертями, тем более близких тебе людей. Понимать, что от тебя ничего не зависит, сходить с ума от того, что ты ничего не можешь исправить, никак не можешь помочь. В такие моменты то, что происходит за пределами одного очень ограниченного мира, становится таким неважным, далеким, таким несущественным… Он коротко окинул меня рассеянным взглядом и взял чашку за ручку, поднося к лицу. — Знаешь, есть такое выражение: если какая-то проблема, кажущаяся тебе важной, очень тяготит себя, попробуй задать себе вопрос — будет ли это так же важно для меня через пять лет? И ты многое поймешь. Возьми проблему с шаклами и креплениями через эти же пять лет, представь даже, — Люциус нахмурился и размашисто дернул рукой, — что Север не поверил тебе, что счел бы тебя причастным… И возьми то, что уже случилось и может еще случится с Эйлин. Положи эти два события на чаши весов. Что будет более травмирующим спустя годы? Да, я понимаю — в первом случае на кон поставлено доверие, которое Север испытывает к тебе, ваши отношения, твоя работа в «Арлекине» и многое другое. Это действительно важно, и важно не только для тебя, но в равной степени — для самого Северуса. Но с другой стороны — жизнь дорогого тебе человека. Ведь это не идет ни в какое сравнение, правда? Я кивнул, глядя на свою чашку. Конечно, я все прекрасно понимаю — проблемы реально несопоставимы, и Северусу не до меня. Люциус в свойственной ему манере мягко намекнул мне на прописную истину: жизнь человека, а тем боле дорогого для тебя человека, всегда будет важнее и значимее любых проблем и разногласий. Видящий перед собой только обращенную ко мне несправедливость, желавший доказать свою непричастность, свою невиновность человеку, которого любил, я с присущей подростку нетерпеливостью все понимал, но ощущал свою сторону более ярко, выпукло и четко. Умом понимая, что проблемы несопоставимы, я в душе готов был бежать за Севером хоть на край света, добиваться его доверия, возвращения прежних отношений между нами. И не менее четко понимал, что не время, не место, что, даже навсегда потеряв эту возможность — доказать, убедить, вернуть, — я не имею никакого морального права хотя бы на секунду, на один малейший миг счесть ощущаемое Северусом не то что менее важным, а даже мыслимо сравнимым с тем, что ощущаю сам. Даже потеряв его после этой нелепой подставы, не имея возможности обелить свое имя, вернуть себе его доверие и расположение, я не смогу хоть на минуту перестать поддерживать его, протягивать к нему ладони, на которые он смог бы опереться, смотреть на него с меньшей любовью, признательностью и преданностью. Но в то же время, я ведь не могу, не сочту себя в праве говорить с ним, подходить к нему там, на пороге больницы, зная, что он может не верить мне. Считать меня настолько зацикленным на своем желании заполучить его, что этому не стало бы преградой и озвученное Миком деяние, что я смог бы реально подвергнуть его жизнь опасности, так подставить его. Я не ощущал себя в праве смотреть ему в глаза, боясь, что он может видеть в них не мою преданность и бесконечное восхищение им, а всего лишь жажду и тайную надежду. И от этого мне хотелось выбежать на площадку перед больницей, раскинуть руки и заорать, что есть мочи: «Северус, я никогда бы этого не сделал! Ты не можешь мне не верить, это же я!» Изводящее меня ощущение несправедливости, моей недоказанной невиновности просто сжигало меня изнутри синим пламенем. Я не мог найти себе места, сквозь расстояние между нами ощущая, что не могу, как раньше, говорить с ним, поддерживать его, быть его опорой и каменной стеной перед всем миром. Если он не верил мне, если он, сам того, быть может, не желая, отстранялся от меня, отгораживался от моего сознания, от моего взгляда, отвергал мою помощь, нам обоим было только хуже. И осознание того, какой горячей волной я мог бы подхватить его, какой стеной до самого неба я мог бы закрыть его от всего, что только подвластно человеку, сейчас, когда ему было так плохо и тяжело, заставляло мое сердце разрываться на куски. Ведь, не приблизившись, я не мог бы даже обнять его, где бы я сам ни находился в этот момент — рядом с ним или за тысячи километров. Не мог бы протянуть ему руку, зная, что он не отвергнет ее, не отведет взгляда. — Это как испытание, — немного посидев в тишине, проговорил я. — Смогу ли я так же безоговорочно любить, так же дорожить, если мне, возможно, не поверят. Если Север никогда не примет тот факт, что я невиновен, что это так и останется висеть между нами. Не отступлюсь ли я, что будет для меня важнее — моя непричастность и справедливость, или мои чувства к нему, — я коротко криво улыбнулся Люциусу, вскинувшему на меня внимательный взгляд, и кивнул. — Я не раз замечал подобное: как только что-то встанет между нами, как только я почувствую, что могу потерять эту ниточку, мне приходится доказывать всему миру, самому себе, своим друзьям и врагам, что я еще никогда не был так уверен в своих чувствах… Люциус сейчас смотрел на меня внимательно и долго, словно изучая какого-то нового, незнакомого ему человека. Потом протянул руку и накрыл ею мою ладонь. — «Я люблю тебя не за то, кто ты есть. А за то, кто я, когда нахожусь рядом с тобой», — улыбнулся он. И в ответ на мои вскинутые брови, улыбнулся — грустно и коротко. — Писатель один сказал это, Габриэль Маркес. Знал, о чем говорил, правда? — он сжал мою руку в своей. — Ты растешь, Гарри. Не так, — он поднял руку над своей головой, — а вот так, — палец коснулся груди. — И ты все правильно понимаешь. Опустив голову, я кивнул в ответ и своим мыслям, и его словам. — Никогда бы не подумал, что я такой эгоист. — Изобразив на лице подобие кривой улыбки, я взглянул ему в лицо. — Ему сейчас невыносимо, а я тут со своими выяснениями… И отодвинуть на задний план собственную жажду справедливости, страх от того, что могу потерять его из-за чужой подлости, оказалось так тяжело… Губы Люциуса разошлись в мягкой улыбке, которая, тем не менее, ничуть не тронула глаз. — Это не эгоизм, Гарри. Это молодость. У тебя несколько другие приоритеты — тебе важно доверие партнера, то, что твои слова имеют значение, то, что этот мир вообще справедлив. В твоей вселенной просто нет болезней и смертей. Это приходит с годами, со временем понимается ценность самого главного. Сейчас же ты и твои ровесники, — он вновь улыбнулся мне, уже теплее, — бессмертны и вечно молоды. Так ведь? Все, что бывает в этом мире темного и плохого, бывает с кем угодно, но не с вами и близкими вам людьми. Это наша зрелость уже знает цену каждому году, каждому человеку рядом. — Он сложил руки домиком, опираясь локтями о столешницу. — Каждому несказанному слову… Я коротко закивал, опустив голову, и тяжело сглотнул. Мне еще так далеко до Севера, до его реального понимания жизни, его опыта. Но я сделаю все, чтобы понять его, чтобы впитать в себя этот опыт через чужие слова, через вот такие разговоры. Я буду учиться слышать не только свои желания, но — главное — состояние и боль других прежде своей собственной. Только так я смогу быть достойным его, иметь право говорить с ним обо всем этом, поддерживать его. Люц взял мою руку в свою. Кончики пальцев скользнули по моей ладони. — Он верит тебе, я знаю это. И ты знаешь. Просто сейчас ему… ни до чего. И это самое важное, что сейчас с ним происходит. Ничто другое не будет иметь такого значения, пока ситуация как-то не разрешится. — Я понимаю, Люци, — прижав его руку большим пальцем к своей, я кивнул и посмотрел ему в лицо. — Сейчас ему нужна помощь — твоя, моя. Все остальное не имеет значения. Спасибо, что ты был с ним это время, что ему не пришлось хотя бы думать о том, где переночевать, умыться. Меня не было здесь все это время, я… Совсем потерялся после всего. Люциус коротко кивнул, встал и убрал чашку в мойку. — Где ты сейчас хотя бы? Я пытался звонить тебе на мобильный… — Мобильный забрал Фил, — вздохнул я, вспоминая телефон, который давно считал своим. — Я ведь тоже набирал тебя. На стационарный, на мобильный. Почему-то все было отключено. Он махнул рукой с откровенной досадой в голосе. Погруженный в свои мысли, он явно делал все на автомате. — Мой тоже у Фила. — Люц повел шеей, выражая недовольство, как вдруг замер, словно нечто внезапно понял. Взгляд его заметался по предметам, моим рукам, соснам за окнами. Я понял, что он сболтнул что-то не то и уже сообразил это, но по его тревожному взгляду еще не вычислил причину. — Лю-ю-юц? — склонившись над столом, я попытался заглянуть ему в глаза. — Почему твой телефон у Фила? Он сжал губы, побарабанил пальцами по крышке стола и наконец произнес с большой неохотой, понимая, что проговорился и пути назад точно нет. — Этот разговор должен был начать Север… — произнес он с досадой, глядя в окно. — Я не должен рассказывать то, что хотел объяснить тебе он. — Но ведь ты сам только что сказал — ему ни до чего. Он уж точно не будет говорить со мной, — я продолжал всматриваться в его лицо, пытаясь по обрывкам взглядов и мимике понять, что эти двое знали такого, чего не знал я. Чем это могло бы грозить мне, и почему Люц так нервничает, не желая говорить об этом. — Ни до чего, это уж точно, — кивнул он. — Не до разговоров и объяснений. — Поэтому мне все расскажешь ты, — с нажимом произнес я, пытаясь дожать его, вынудить продолжить, — да? Малфой принялся нервно постукивать туфлей о пол, сложил руки в замок, закусил щеку изнутри. — Это должен был говорить Север, потому что ты тоже можешь неправильно понять его и обидеться… Еще лучше. Что такого мог сказать мне Северус, на что я мог обидеться? Мысли в голове пролетали самые разные. Просить меня не звонить и не писать ему, держаться подальше от шапито, не попадаться ему на глаза? О чем еще мог попросить меня Северус, чтобы я мог обидеться на него? Что могло быть хуже, чем то, что уже произошло? Люц вдруг встал и сделал несколько шагов к окну, будто решаясь на что-то. — Тот разговор между всеми нами в вашем вагончике должен был завершиться совсем не так, — наконец произнес он. — Но, как видишь, звонок из больницы нарушил все планы… — Наш последний разговор в «Арлекине»? — уточнил я, скорее чтобы собраться хоть немного с мыслями. Они все время возвращались к тому, что мог сказать мне Северус, какие его слова могли задеть меня. — Да. Мика, как ты помнишь, не предполагалось. Север хотел, чтобы он присутствовал, но разговор этот состоялся до его предполагаемого выхода из больницы, потому ждать его никто просто не стал… — Ну да, он явился, как красно солнышко ко всеобщему изумлению… — раздраженно произнес я. Люц рассеянно кивнул. Видимо, то, что он хотел сказать мне, или давно его мучило, или должно было оказаться слишком важным для меня. Я невольно затаил дыхание, ожидая продолжения. — В общем… — Люц махнул рукой, будто разом решившись на что-то значимое, — ни я, ни Север в «Арлекине» больше не работаем… Я застыл с раскрытым ртом, как громом пораженный. Что?! — Потому мой телефон тоже у Фила… — кивнул он собственным словам. — Север… — я не сразу смог проговорить услышанное, — Северус ушел из «Арлекина»? Почему? Когда? Люциус вдруг резко вскинулся, будто я сморозил несусветную чушь. — А ты думал, он смог бы остаться в цирке без тебя? Считаешь, что он поступил бы так? Я не ответил — высокая, накрывшая меня с головой горячая волна затопила меня всего. Север не смог остаться там, где мне указали на улицу. Он ушел вместе со мной, он не смог больше работать там! Черт подери, но ведь это значит… Мой, видимо, сумасшедший взгляд заставил Люциуса коротко рвано кивнуть. — Именно так. Он ничего не говорил тебе, когда мы ехали из участка, и потом… — Погоди, погоди, погоди! — я даже выставил вперед ладони, качая головой и пытаясь понять, о чем он мне сейчас пытается рассказать. — Тот есть, когда мы ехали из полиции… — Да, и я, и он все знали. Все было уже решено. Но я не мог сказать тебе, прости, — Люц виновато взглянул на меня. И тут же порывисто встал, делая несколько шагов по комнате. — Он тогда уже знал… — пытаясь сложить в голове этот пазл, я застыл, как статуя, глядя прямо перед собой, потрясенный и немой. — Когда мы ехали из участка, он все знал… Люциус наконец перестал ходить туда-сюда и оперся ладонями о столешницу, нависая надо мной. — Вот поэтому он сам хотел поговорить с тобой об этом, — он недовольно повел шеей, продолжая несколько раздраженным тоном, как человек, которому приходится говорить что-то, что ему неприятно. — Чтобы его молчание не обидело тебя, чтобы ты все правильно понял. — Он скользнул по мне внимательным взглядом. — Когда вы сидели в участке, ты это знаешь, к нему пришел Фил и рассказал все о соглашении, которое Мик собирался предложить тебе. Он об этом долго думал и… — Люц вздохнул и поджал губы, — пришел к выводу, что у вас с ним есть только один вариант. Уйти вдвоем. — Но он ни слова… — начал было я, но Люц поднял ладонь, призывая выслушать его до конца. — Да, — согласно кивнул Малфой, — Север долго думал о том, как бы вызволить тебя из всего этого. Как ты понимаешь, вариантов в той ситуации было крайне мало: ты реально виновен, Мик с сотрясением и поломанным носом в больнице, на штраф нам в жизни не собрать такой суммы… Мы созвонились, пока вы были там. После посещения Фила он вытребовал себе этот звонок. И все решили. Я сидел молча, глядя перед собой и пытаясь уложить все это в голове. Ни на минуту не сомневаясь в том, что Север останется в цирке, что Мик будет волен как угодно подбивать к нему клинья, что я своего напарника, возможно, не увижу никогда и ни за что, я теперь не мог принять мысль, что все так перевернулось с ног на голову. Север не в цирке, Север не с Миком, он свободен, он теперь точно не достанется этому хитрому гаденышу! Он свободен, он, как и я, совершенно свободен! Мыслей в голове было столько, что я едва успевал хватать одну за хвост, как ее тут же из рук выбивала другая: где теперь Север будет работать, где он будет жить, что он думает о своем будущем, как Фил отпустил и его, и Люца, лишившись самого лакомого кусочка программы в виде номеров моего напарника? Потеряв главного артиста и нашего врача вместе с ним. И главное, самое важное — неужели Северус сделал это из-за меня? — Но, как ты понимаешь, это было возможно, только если бы тебе не грозила опасность, если бы Северус точно знал, что Мик не пойдет на попятную, узнав, что теряет все. — Потому он заставил его подписать то второе соглашение… — чуть не одними губами произнес я. — Именно так, — Люц из другого конца комнаты указал на меня пальцем. — Только зная, что Мик в любом случае будет связан по рукам и ногам вторым соглашением между ними двумя, что он не сможет написать другое заявление, привлечь тебя к ответственности снова, упечь за решетку еще раз, даже когда ты покинешь цирк, — уже по любой другой причине, — он смог бы сделать и свой ответный шаг. — Мик же знает, что вы оба ушли? — я задал вопрос и тут же сам осекся. — Конечно, знает. И что он? — Люц, видимо, прочел в моих глазах необычайный азарт. Покачав головой, он вздохнул. — А что он? Рвал и метал, орал и угрожал, только смысла уже не было, — Люц коротко хмыкнул. — Север так и сказал ему, — он подошел ближе ко мне и с ухмылкой изобразил мимику моего напарника. — Мы подписали с тобой соглашение? Подписали. Ты не посмеешь и пальцем коснуться Гарри. Но где, покажи, там написано, что Северус останется работать в «Арлекине»? Нигде не написано. Так что, — Люц развел руками, откровенно смеясь. Я невольно покачал головой, не веря себе. — Он гений, — хмыкнул я и повторил снова. — Он чертов гений. Мику просто нечем было крыть. — Вот именно, — кивнул Люц. — Ни строчки о том, что Северус обязуется по одному из договоров оставаться работать в шапито, не было. Ты согласился на условия Мика, закрыл свою вину перед ним тем, что покинул «Арлекин», как он и хотел. А Север, дав на это добро, закрыл тебе спину и ушел вместе с тобой. Черт подери, я готов был бегом бежать в злополучную больницу, найти Северуса и, никого не стесняясь, повиснуть у него на шее. Он сделал это ради меня, он ушел из «Арлекина» ради меня, он не смог оставаться там один. И он все это продумал заранее. В тот момент, когда я сходил с ума от боли, что он не понимает, каково мне уходить, каково мне оставлять его с Миком, он уже все знал. Что он ни минуты с ним не останется, что мне нечем будет укорять его. — Но почему… — начал было я, но Люц вновь сделал мне знак дослушать. — А вот почему он не сказал тебе всего этого еще по дороге, когда вы встретились на свободе после своих камер, когда приехали в «Арлекин», когда начался весь этот разговор, он хотел сам объяснить тебе, — Люц развел руками, как сказочник на сцене. — Ты был таким грустным и молчаливым, ты так прекрасно скорбел о том, что Север останется с Миком наедине, что тебе теперь никогда его не увидеть… Я невольно сжал губы и опустил голову. Да уж, вспоминать полное спокойствия и благости лицо Севера, говорящего мне, что мой уход — это лучший выход для нас всех, было реально больно. — Прости, — виновато протянул Люц, подошел ближе и положил руки мне на плечи. — Ты был невероятно убедителен, был такой подавленный и задумчивый, что просто нельзя было иначе, понимаешь? Представь только, если бы Север уже в машине сказал тебе о том, что он тоже уходит! Разве ты смог бы оставаться таким же? Разве не светилось бы на твоем лице превосходство? Радость, улыбка. Разве не понял бы и без того прекрасно читающий тебя Мик, что соглашение имеет двойное дно? Разговор с ним должен был состояться со дня на день, и Северусу оставалось потерпеть твой убитый вид еще ну от силы день-другой. После того, как они подписали бы с Миком это соглашение и ты был бы в безопасности, он мгновенно рассказал бы тебе обо всем. Но не раньше, понимаешь? Конечно, скажи мне Север о своем уходе там, в участке, в машине, в нашем вагончике, я сиял бы, как новый фунт, я не смог бы не смотреть на Мика с превосходством и снисхождением. Я бы втайне насмехался над ним, так желавшим удержать песок в кулаке и в итоге потерявшим все. Понимание отразилось в моих глазах, и несмотря на ту боль, которую я испытал тогда, на легкую тень обиды, которая щипала меня, как первый морозец за уши, я прекрасно понял Северуса — сыграть грусть, зная, что мы оба выиграли, что он теперь никогда не будет принадлежать Мику, я был бы не в силах. Тот считал бы мои эмоции в два счета, буквально с порога. Я бы просто сиял от счастья! — Мик точно не сможет навредить ему? — тихо спросил я, стараясь не ослеплять хитро ухмылявшегося Люциуса своим неожиданным счастьем, блеском своих глаз и широтой улыбки. — Он примет это все? — У него нет другого выхода, — хмыкнул Люц. — Что ему остается? Он связан двумя соглашениями, на одном из которых настоял сам. Его предложение — его правила. — Люц развел руками. — Бесновался, конечно, еще как. Пытался уговаривать Севера, обещал рай на земле, — Люц тихо рассмеялся, — даже меня заинтересовал! Я с подчеркнутым «ужасом» во взгляде посмотрел на него через плечо. — Ну а что? Такие предложения каждый день не делаются! — довольный тем, что эта тайна наконец упала с его плеч, Малфой рассмеялся. — Может, даже Северус еще подумает, уж больно заманчиво все звучало! Он рассмеялся снова, глядя на мои демонстративно поджатые губы. — Да ладно, ладно, расслабься, — рука Малфоя легла на мое плечо. — Север ни за какие коврижки не пойдет на это. Для него есть одна ценность — ты. Я открыл было рот, чтобы ответить, но только горестно вздохнул в ответ. — Угу, и потому он выдвинул мне условие держаться подальше. Люц переступил с ноги на ногу и отвел взгляд в сторону. — А насчет этого мы уже говорили, к сожалению, — кивнул он. — Север не сможет приблизить тебя к себе… — Да пусть бы не приближал, только бы не отталкивал! — в сердцах срываюсь я. — Он же отгородился от меня забором под самые облака! Впереди Рождество, а я… — на этом моменте я спохватился: какое к черту Рождество?! О чем я вообще? — Нет, положительно — я законченный эгоист. Рождество! Какое Рождество сейчас?! — тут же поправил себя я. Медленно встал и на пару мгновений задумался, глубоко погрузившись в свои мысли. — Мне нужно учиться терпению и спокойствию, я это понимаю, — произнес я негромко, не глядя на Люца. — Я не побеспокою его, пока Эйлин не станет лучше, пока он не сможет хоть немного вздохнуть. — Люциус смотрел на меня внимательно и серьезно. — Попытаюсь снять какой-то угол здесь, в Колчестере, чтобы быть неподалеку, поищу работу. — Я подошел к окну и взглянул на очертания леса, пробежал взглядом по отдельно стоящим деревьям. — Если разрешишь, я буду приходить хотя бы раз в день, узнавать, как дела. Пока не куплю телефон, нормальной связи не будет… — Да мне тоже нужно озаботиться связью, — кивнул Люциус, — и ему. Мы все остались без нормальной возможности связаться друг с другом. — Приходи, конечно. И тебе будет легче, и Северу. Он очень скучает по тебе, переживает. Я подхватил со стола свою чашку и сделал большой глоток. Внимательно всмотрелся в лицо Люца. — Думаешь? Малфой чуть заметно улыбнулся. — Я его полжизни знаю. Уж ты мне поверь. Тяжело вздохнув, я допил остаток чая и поставил кружку в мойку. — Когда мне лучше прийти, чтобы я не помешал ему? Он возвращается вечером? Все во мне кричало об обратном: «скажи мне, когда я могу увидеть его хоть одним глазом, когда я смогу хотя бы на мгновение столкнуться с ним в дверях!», но я намеренно не слушал сердце, взывая только к разуму. Нам не стоит видеться, это будет лучше для нас обоих, Люциус прав. Я буду знать новости, этого достаточно. Я больше чем уверен, что Люц расскажет ему о моем визите, о том, что я теперь знаю все. Этого с головой хватит для нашего общего спокойствия. А там поглядим. Быть может, не пройдет и нескольких дней, как все наладится. — Да, приходит поздно вечером, обычно мы стараемся пройтись перед сном — он хотя бы отвлекается немного, выдыхает из легких больничный запах. Все же это тяжело — находиться с больным человеком почти постоянно. Я тяжело вздыхаю и киваю. Мне даже не представить, каково это. Я, слава всем богам, в этой шкуре не был. — Может, я чем-то смогу помочь, — внезапно спохватываюсь я, — мало ли. У меня есть кое-какие деньги, я пока свободен. Люц качает головой, потом вдруг словно вспоминает что-то. — Сегодня уже точно ничего не нужно. А завтра… Если тебе не будет трудно… — он мнется и я вскидываю брови. Люц делает шаг к шкафчику над столешницей, где он обычно хранит свои разнообразные чаи, сахар, печенье. — У него кофе почти закончился. — Он достает из шкафчика шелестящий плотной фольгой пакетик и я, едва взглянув на него, киваю. — Да, я понял, обязательно! — делаю себе мысленную зарубку забежать в ближайший магазин. Люц пытается выпрямить свернутый в рулончик верхний край пакетика. Меня дергает внезапной болью в сердце — Север всегда скручивает эти края в достаточно плотный рулон, каждый раз старательно раскручивая его обратно над кофеваркой. Картина так четко рисуется перед моими глазами, что от этого на душе начинают скрестись кошки — я только сейчас понимаю, что мы никогда уже не встретимся в нашем старом вагончике, никогда Север не будет стоять в задумчивости с таким пакетиком в руках, рассеянно глядя на столик с косметикой для грима или в подсвеченное лампами зеркало. Все это теперь осталось в прошлом. — Не помню название… — говорит Люц, вертя пакетик в руках. — Я помню, не раскручивай его, — улыбка едва трогает мои губы, — он обязательно заметит, спросит. Люц скользит по мне задумчивым взглядом и возвращает пакет на место. — Ну вот его. А так ничего, вроде бы, не нужно. Он оглядывает вагончик, словно видит его в первый раз, и я четко понимаю — мне пора.