Не-кошачьи истории для Мамы Кошки

      Тридцатое октября выпало на субботу. День стоял удивительно солнечный, не по-осеннему ясный и тёплый. Даже воробьи чирикали подчёркнуто жизнерадостно, с удовольствием купаясь в прогретом песочке и затевая драки с голубями за хлебные крошки, брошенные чьей-то сердобольной рукой. Не внушала оптимизма только необходимость непременно появиться на рабочем месте. И это ещё мягко сказано. Находиться на работе в столь замечательный денёк совершенно не хотелось.       Когда-то его работа дарила хорошее настроение не только ему самому, но и окружающим, она казалась яркой и нужной; потом поблекла, сделалась обыденной, словно овсянка, которую он ел каждое утро. А в последние несколько лет работа стала обузой. Ну, просто чемодан без ручки — и нести неудобно, и выкинуть жаль. В общем, он тихо радовался, когда день укатился за горизонт, закончился, вместе с ним закончилась работа, и наконец-то можно было вернуться домой. Он нарочно выбрал дом рядом, потому что длительные прогулки пешком, в толпе народа, с годами стали утомлять.       Самый короткий путь пролегал по задним дворам, в обход людных улиц. От служебного выхода до подъезда его нового жилища требовалось всего лишь семь минут неторопливой ходьбы, а пробежать можно было и за две.       Недолго погремев ключами, он вытер ноги о такой знакомый и любимый коврик с надписью «Добро пожаловать!» и отгородился от шумного мира тяжелой, обшитой дубовыми панелями дверью.       Дом, милый дом!       Повесив старомодную шляпу на не менее старомодную разлапистую вешалку в коридоре, он тяжело протопал на кухню и аккуратно нажал кнопочку новенького прозрачного электрического чайника. Чайник в ответ вызывающе блеснул серебристыми деталями и тихонько загудел. Металлическое дно почти сразу покрылось мелкими пузырьками; их количество, по мере нагревания воды всё возрастало, а спустя пару минут забавное изобретение человеческой мысли превратилось в настоящий гейзер.        Бурлящая за стеклом вода обычно успокаивала. Ему очень нравилось наблюдать за кипящим чайником.       Налюбовавшись весёлыми пузырьками, он прошёл в ванную, торопясь смыть с себя усталость рабочего дня. Потом, завернувшись в уютный домашний халат, заварил чай, набил трубку и с облегчением уселся в кресло-качалку.       С тех пор, как его друзья выросли, обзавелись семьями и взрослыми делами, а самый близкий маленький друг съехал, буквально поселившись на работе, вечера его сделались ещё длиннее и печальнее, чем раньше.       Нет-нет, они встречались иногда, вспоминая старые времена и забавные случаи из их совместного проживания и дружеских эскапад, но…       Всё выходило как-то не так.       От выкуренной под чай с лимоном трубки на душе сделалось чуть легче.       Но тут, вот совсем некстати, вспомнилась работа. Картинки замелькали в памяти, в них гудели голосами толпы возбуждённой детворы, тоннами поглощающей попкорн, непомерно сладкую сахарную вату и газировку с мороженым.       Как же раздражает!       Попкорн, вату и колу он не любил, а вот пломбир обожал, даже слишком. Помнится, ему нравилось съесть мороженко-другое вместе с друзьями, да и окрестные малыши очень радовались, если он угощал их этим лакомством.       Годы шли, жизнь вокруг менялась, он снова остался один и переехал на новую квартиру, не только из-за того, что грустил, вспоминая былые времена.       Ребятня ушедших лет, согревавшая его сердце, сменилась претенциозной, навязчивой мелюзгой, а его некогда мягкий, покладистый характер начал портиться, как молоко, забытое на подоконнике.       Одинокими осенними вечерами он мечтал вернуть прошлое, пусть даже вместе со скверной и злокозненной соседкой и её гадкой питомицей. В довершение всего, работа стала откровенно раздражать. Нынешняя юная поросль иногда вызывала у него желание откусить голову.       Вот самым натуральным образом!       Да, с подобными мыслями на его рабочем месте делать нечего. В конце концов, это грозит стать проблемой, да и просто опасно для окружающих. А может, всё нормально с современными детьми, и это у него кризис? Среднего возраста.       Хотя, рановато, пожалуй.       Недовольно поморщившись, он попытался вспомнить, почему сегодня работалось труднее, чем обычно. Посетители, в основном семьи и организованные стайки проказливой мелочи, таскались по территории, безобразно шумели, тыкали пальцами, в общем, вели себя хуже мартышек в период гона. Ничего нового или как-то особенно раздражающего. Отчего же в груди поселилось глухое недовольство?       Умиротворение от любимых вещей и привычных ритуалов не наступало. Не помогло и размеренное качание в старинном кресле.       Желание откусывать головы никуда не делось даже после восхитительного чая и выкуренной трубки. Что если дальше станет хуже? Он дистанцировался от друзей, боясь причинить вред дорогим существам, но всё время быть одному для него, наверное, не самый лучший вариант.       Он задумался.       Может, стоит пойти по проторенной дороге и дать объявление? Куда там сейчас их дают? Или, как раньше, взять и просто расклеить бумажные по округе?       То, первое, написанное много лет назад, висело на стене, вставленное в аккуратную деревянную рамочку, на память.       Кресло плавно вытолкнуло его из своих гостеприимных объятий; он присел за рабочий стол, достал синий маркер, тетрадку и приготовился писать. ***       В густых кустах наполовину облетевшей сирени сидели трое.       Сидели уже почти час с четвертью, провожая глазами причудливую тень, проплывающую по шторам в окне первого этажа.       — Что, всё время так ходит? Даже дома? – сдавленно прошептал один, остальные двое в ответ дружно закивали.       Они продолжали переговариваться вполголоса, хотя объект наблюдения находился в доме за защитой из камня и пластика с несколькими «слоями» стекла и слышать их разговоры не мог, ни при каких обстоятельствах.       Караул у подъезда ничего им не дал; странный сосед стремительно прошествовал мимо, внезапно вынырнув из подворотни. Его высокий загадочный силуэт с секунду занимал весь дверной проём, и вот уже дверь тяжело захлопнулась, отрезая объект от незадачливых наблюдателей. Перехватить соседа у дома не получилось.       Сегодня наступил день икс, а они всё продолбали. Конечно, на старой двери стоял простой кодовый замок, и заветные цифры знали все трое, но…       Одно дело встретиться на улице и завести разговор, и совсем другое – идти и звонить в дверь к странному, незнакомому чуваку. С соседом из четвёртой никто из них так и не познакомился. Тот вселился совсем недавно, на близкий контакт ни с кем не шёл, хотя уже успел наделать шуму своей экстравагантностью. Чем, собственно, и привлёк пристальное внимание сидящей в кустах сирени троицы. Узнать о нем удалось немного, да и то не наверняка. Зовут чудилу, кажется, Геннадий, и трудится он аниматором. Вроде…       Парни долго переругивались шепотом, выясняя, кто виноват и что делать, но так ничего не решили. – Слышь, Алекс, мы с Рэмом тут вообще, как девочки с пипидастрами. Группа поддержки, – горячо доказывал симпатичному крупному блондину худенький чернявый паренёк. Его прерывающийся, энергичный шёпот перекрыл недовольное бормотание упомянутого Рэма: «Сам ты пипидастр, я нормальный…», – если тебе приспичило, иди и проси, а мы, так уж и быть, постоим сзади и поизображаем толпу, да Рэм?       Коренастый неуклюжий Рэм неопределённо качнул головой и едва разборчиво пробубнил: «и никакой я не пипидастр, обзывается тут».       Блондинистый Алекс видимо понял, что уломать парней прикрыть собой амбразуру не получится (допустим, с Рэмом он справился бы в полпинка, но сегодня их трое, а Юрку на кривой козе не объедешь). Поднявшись с корточек и независимо расправив плечи, парень шагнул из крохотного палисадника на пятачок асфальта перед подъездом, обернулся и, ехидно улыбаясь, спросил: «так девочки с пипидастрами идут или в кустиках поддерживать меня будут?»       Живой лесенкой: впереди – высоченный красавчик-Алекс, замыкающим – вертлявый, улыбчивый Юрка и между ними – коренастый увалень Рэм (продолжающий недовольно бубнить что-то о пипидастрах), они вошли в подъезд и словно сгинули за хищно щёлкнувшей замком дверью. ***       Почти час титанической работы головой и маркером, беганья из угла в угол и декламации написанного вслух закончился ничем. А! Нет! Он закончился полной урной исписанных и смятых страниц, вырванных из тетрадки, и вдрабадан истерзанными нервами.        Как же творят эти писатели? Уму непостижимо! Даже снятое со стены старое объявление, почти мгновенно рожденное им много лет назад в порыве вдохновения, ничуть не помогло. Насколько он помнил, там имелись ошибки, непростительные и для школяров, а он уже далеко не молод. Но, с годами забылось, что же именно неверно написано, да и грамотнее с тех пор он не стал. А вот то, как краснел, стоя перед строго отчитывающей его девчушкой, помнилось прекрасно.       Такая избирательная она, эта память. Вот когда слону позавидуешь.       Смахнув со стола последние скомканные останки своих творческих потуг в корзину, он направился вон из дома, выбросить в мусоропровод, произведенный в столь короткое время мусор. И свои надежды заодно. Сменив тапочки на калоши, скосившись на шляпу, призывно семафорящую с вешалки, он сделал шаг за порог.       На лестничной клетке показалось непривычно тесно. После яркого света собственной прихожей в потемках подъезда было не видно ни зги.       Пришлось зажмуриться.       На секунду ему сделалось немного жутко. Какая-то, несомненно живая масса, плохо различимая из-за перегоревшей лампочки, шевелилась прямо напротив его двери.       Сначала он разглядел глаза. Три пары вытаращенных глаз. Затем в полумраке проявились мальчишеские физиономии, застывшие в немом ужасе.       Может, ужас ему и привиделся, конечно. Тусклый свет с верхней лестничной клетки играл тенями, создавая маски вместо лиц, так что привидеться могло запросто. Вот только в те же игры неверный свет играл и с ним. Парнишки вполне могли испугаться. Вид он имел весьма грозный и внушительный.       Внушающий…       Тем, кто не знал его близко, может статься, и страх.       Желая разрядить обстановку, он решил, приподняв шляпу, как можно вежливей, поздороваться, но вовремя вспомнил, что шляпа осталась на вешалке, поэтому ограничился мягким и лаконичным «добрый вечер».       Живая масса внезапно отмерла, и снизу придушенно прозвучало: «охренеть».       Вытаращенные глаза перестали напоминать пуговицы и засветились неподдельным интересом.       Стоя у двери на любимом коврике «Добро пожаловать!», с корзиной для бумаг, прижатой к груди, он чувствовал себя истекающим кровью, вокруг которого кружит стая пираний. Даже непонятно откуда взялось такое сравнение.       «Пираньи», тихо переговаривались, по всей видимости, обсуждая именно его. Причём ни «здравствуйте», ни «добрый вечер» в ответ на свою вежливость он не услышал.       – У него даже рот открывается!       – Вы видели, хвост тоже шевелится! Круть!       – Наверно тяжёлый, раз там механизмы… Блин!       Внезапно внизу снова стало тихо. С высоты своего роста он разглядывал трёх наглых мальчишек и внутренне закипал, как его любимый чайник.       – Эээээээ… – неуверенно прозвучало из замершего полумрака, – здрасти.       Он молча изобразил медленный полупоклон, едва сдерживая рвущееся наружу рычание.       От злости, зрение прояснилось и сделалось до боли чётким.       Теперь он прекрасно видел трёх подростков, неуверенно мнущихся у него под носом и мешающих пройти. Он опустил прижатую к груди корзину, краем глаза зацепив заполнявшие её скомканные объявления, и сделал шаг вперёд.       Ребята моментально расступились.       Он неспешно опустошил корзину в мусоропровод и вернулся. Пацаны ожидали его у двери.       «Видимо, всё-таки, придётся выслушать», – подумалось ему с сожалением, но уже без агрессии. Раздражение привычно ушло, задвинутое врождённой доброжелательностью.       Он, совсем по-собачьи, склонил голову набок и самым приветливым тоном спросил:       «Вы хотели чего-то? Макулатура? Металлолом?» На этом возможные варианты исчерпались.       Пацаны снова пришли в непонятное волнение, запереглядывались, неуверенно топчась по его любимому коврику.       – Извините, – наконец-то парнишка, что был постарше и повыше, подал голос, – Геннадий… Мы не знаем, как Вас по отчеству… – и, замолчав, снова вылупился.       «По отчеству? По отчеству… Как же меня по отчеству?» – он не знал, что ответить. – Э… Эдуардович, – вот, пожалуй, самый верный ответ.       Мальчишка улыбнулся совершенно замечательной улыбкой, чем абсолютно дезориентировал Гену, и затараторил. Теперь, при всём желании, у того не получилось бы вставить и слово.       – Геннадий Эдуардович, мы – Ваши соседи. Живем во втором подъезде. Если Вам что-нибудь понадобится, в магазин, там, или ещё чего, можете обращаться, мы поможем. Вот, возьмите, – сунутый ему небольшой листочек, исписанный мелким почерком, он автоматически положил в карман халата, – тут наши имена, адреса и телефоны. У нас очень дружный двор. Все заботятся друг о друге. Мы вместе отмечаем праздники. И с соседями тоже дружим. Вот завтра девчонки приглашают нас на костюмированный ночной бал в честь Хэллоуина. Мы с парнями идём. Правда, праздник, в этот раз, только для молодёжи, ведь взрослым в понедельник на работу… Мы знаем, что Вы по понедельникам не работаете и отдыхаете дома, но взрослым приглашения не рассылали, в этот раз, поэтому не могли бы Вы одолжить нам до понедельника Ваш костюм? – блондин замолчал и снова улыбнулся, на этот раз немного неуверенно. «Костюм? Моё старое пальто и шляпу? Халат? Пижаму? Едва ли вещи будут смотреться на мальчишках нормально».       – И какие именно мои вещи вы хотели бы одолжить? Пальто и шляпу? Уверяю Вас, они не подойдут. Слишком велики…       – Нет, – дерзкий мальчишка ткнул пальцем прямо в его нос, – не пальто, мы хотим этот.       «Этот?»       Наконец-то к нему пришло озарение. Что ж, лучше поздно, чем никогда. Им не нужны его вещи. Они сочли костюмом его собственный облик.       Бесит!       Опасаясь разозлиться не на шутку, он отодвинул пацана с дороги и бросил короткое «нет». – Но почему?       На этого мальчишку нельзя смотреть, когда отказываешь. Грустное лицо, огромные глазища и в них растерянность, печаль, того гляди заплачет. Вот же стервец.       Проснувшимся внутренним звериным чутьем Гена ясно видел, что парень играет, то есть, попросту, лжёт. Причём лжёт с того самого момента, как открыл рот! Но не ответить не смог.       – Не снимается! – Отрезал он и захлопнул дверь.       Родной дом встретил привычной тишиной. Замечательно. Хорошо бы выпить чаю.       По дороге на кухню он заглянул в комнату. На столе, вставленное в рамку, лежало написанное им пятьдесят пять лет назад объявление. «Молодой кракодил пятидесяти лет хочет завести себе друзей. С предложениями обращаться по адресу: Большая Пирожная, дом 15,корп.ы. Звонить три с половиной раза». *** «… А работал он в зоопарке. Крокодилом». Эдуард Успенский.