The Big Bang Practice

      Стайлз Стилински верит в рациональный взгляд на вещи. Стайлз верит в здоровый материализм. Стайлз верит в доказательную науку, а доказательная наука верит в Стайлза – у них абсолютная взаимная любовь, потому что, черт возьми, он живет этим. Однако, все вышеперечисленное абсолютно не мешает Стайлзу верить в такие вещи, как существование суперспособностей, в то, что его письмо из Хогвартса не пришло лишь из-за трагической непригодности сов к трансатлантическим перелетам, и в гребаный закон подлости. Последний не обосновывался ни одним из известных Стайлзу законов физики – а уж в этом он разбирался на целых два диплома, восемь статей и не поддающееся исчислению количество экспериментов – и при этом отрицать его существование было просто невозможно, так как он являлся единственным возможным объяснением того, почему после стирки всегда остается исключительно нечетное количество носков, лэптоп зависает и теряет сознание за пару слов до завершения несохраненной курсовой, будильник предательски молчит, оберегая твой сон именно в то утро, когда у тебя назначено собеседование, а самые жизненно важные записи идей к новому эксперименту теряются на бескрайних просторах небольшой трехкомнатной квартиры, которая, несмотря на гордое, превышающее число два, количество комнат, по метражу больше схожа с четырехместной палаткой.       Поиском именно этих самых записей и занимался сейчас Стайлз, проводя агрессивный обыск в собственной комнате и пытаясь среди кучи других бумаг, конспектов, кружек с остатками кофе, деталей макетов и прочего рабочего хлама отыскать ту самую папку, в которой он хранил все свои идеи и наработки для серии экспериментов, которые, ни много, ни мало, могут стать основой для его будущей диссертации. А могут и не стать, потому что Стилински за последние полчаса перерыл уже вдоль и поперек все свое обиталище и не имеет ни малейшего понятия, как и в какой момент времени могла развоплотиться целая стопка наработок за последний месяц. Современная физика, к сожалению, не может дать ответа на этот вопрос. А вот Стайлз может. Закон подлости. Он и есть, не иначе.       Стайлз добрался до дна очередного ящика стола и от души выругался. Он планировал засесть в лаборатории с самого утра, чтобы успеть нормально поработать до того, как туда после обеда нагрянет толпа фрешменов* из магистратуры, и заодно рассчитывал выцепить профессора Арджента прежде, чем тот уйдет на лекции. И теперь Стайлз безбожно опаздывал.       Профессор Крис Арджент, будучи его кумиром и, по совместительству, научным руководителем просто обязан был узнать как можно скорее обо всех новых идеях по изменению плана проведения экспериментов с лазерами, которые совершенно внезапно свалились на голову Стайлза в пятницу вечером и которые он нежно лелеял и взращивал все выходные, разрываясь от желания срочно ими поделиться. Останавливала его только Страшная Клятва, (да-да, именно так, с большой буквы. Повышенного уровня серьезности клятва), данная все тому же профессору, что Стайлз, прежде чем ему звонить, все-таки будет сначала проверять время суток и день недели. И если это половина первого ночи с пятницы на субботу, то стоит сначала записать результаты озарения, обдумать их как следует и поделиться ими в понедельник. В рабочее время. Да, хоть Стайлз и был любимым протеже Арджента, отчего ему позволялось очень и очень многое, но все же он сам прекрасно понимал, что иногда достаточно много разговаривает. Слишком много, если быть точным. Особенно, когда чем-то на самом деле увлечен или взволнован. Так что он в какой-то момент и сам стал догадываться, что дело пахнет телефонным терроризмом – даже его отец-шериф, когда стал свидетелем того, как Стайлз, прервав их семейный ужин, добрых сорок минут дистанционно вынимал душу профессора вечером воскресенья, пошутил о том, что такими темпами он будет вынужден задержать Стайлза за сталкерство. Или не совсем пошутил, шериф все-таки.       В ответ на полный страдания стон и нецензурный призыв к высшим силам дверь в комнату Стайлза широко распахнулась. Вот только на пороге оказался не посланник небес, и даже не посланник ада, а всего навсего посланник кафедры биологии (хотя, одно другому не мешает). В дверях стоял заспанный Скотт Маккол, все еще не до конца раскрыв глаза, почесывал живот и вопросительно щурился на лучшего друга. Подавив зевок, он сипло спросил:       — Что за катастрофа произошла в такую долбаную рань?       — Это воистину катастрофа, бро! Откуда ты знаешь, что все настолько плохо?       — Я услышал шум и обращения к богу. Когда это доносится из комнаты физика, значит ситуация реально вышла из-под контроля. У вас на кафедре разве не осуждают за связь с мистикой?       — О, чувак, я занимаюсь прикладной физикой. У нас если не умеешь верить, то нихрена не получится. И, кстати, с каких это пор ты откликаешься на запросы к высшим инстанциям?       — С тех самых, когда они будят меня в восемь часов утра. Так что у тебя случилось?       — Папка. Я потерял самую важную папку из всех папок, которую ты только можешь себе представить. В ней все мои последние наработки! Святые небеса, я даже представить не могу как я все это буду восстанавливать, там столько деталей! Уже совсем скоро надо начинать экспериментальную часть, а оно все… Все похерено, Скотт!       Стайлз схватился за голову, то ли с намерением рвать волосы, то ли в попытке покончить с собой, продавив себе черепную коробку. Скотт поморщился от драматичного уровня децибел, и тут его осенило:       — Погоди, бро, это случайно не та самая кипа бумаг в зеленой обложке, которую ты повсюду таскаешь с собой?       — Именно! Именно она!       Вскинувшись, Стайлз уставился на друга с отчаянной надеждой. На что Маккол просто утвердительно угукнул себе под нос и вышел из комнаты.       Не успел Стилински в полной мере отдаться душевной боли от такого вопиющего равнодушия лучшего друга к его личной трагедии, как в дверном проеме вновь возник Скотт. Все еще почти не раскрывая глаз он ткнул в Стайлза его бесценной пропажей:       — Держи свой гримуар. Ты вчера оставил его у меня.       — Боже, Скотти, бро! Ты мой спаситель! Реально посланник небес! — Стайлз метнулся к другу, стискивая того в объятиях, — Этот безнадежный мир не заслуживает такого героя, но нуждается в нем! Кстати, как я вообще умудрился забыть мои записи там?       Скотт показательно, но абсолютно беззлобно поморщился на вывернутую наизнанку цитату из Темного Рыцаря и пожал плечами на вопрос:       — Ну, к нашему третьему заходу в Марио Карт и после пары бутылок пива тебе наконец надоело сидеть с ними в обнимку, и ты не придумал ничего лучше, чем сунуть свои сокровища между стеной и матрасом моей кровати. Я наткнулся на них, когда ложился спать. — Маккол оглядел сияющего друга и обреченно простонал — Какого черта легли спать под утро мы оба, а херово только мне одному?       Стайлз, уже во всю метавшийся по комнате, закинул в рюкзак поверх злополучной папки зарядное устройство, флешку и одинокий, оставшийся со вчерашнего вечера чокопай и лишь довольно усмехнулся в ответ:       — Скотти, ты же знаешь, мне с трудом спится, когда у меня есть новые идеи для моего проекта, которые я еще не успел проверить, тем более, я уверен, на этот раз все точно должно сработать! Так что какой может быть сон, когда за окном уже вовсю сияет солнце и одаривает все живое своими корпускулярно-волновыми ласками, а лаборатория уже должна быть полчаса как открыта – и я бы уже наверняка был там, если бы не эта досадная ситуация, которая могла бы закончиться моей преждевременной смертью от горя, однако в момент беспросветного отчаяния явился ты, и спас меня и, возможно, совсем чуть-чуть, даже светлое будущее прикладной физики. Поэтому тебе полагаются почет, слава и моя вечная благодарность. Ну и, возможно, я даже куплю тебе буррито.       — Признайся, сколько аддералла ты принял? — Скотт, уже окончательно проснувшийся и все это время молча следивший за мельтешащим другом, впился в Стилински внимательным взглядом.       Стайлз в ответ лишь закатил глаза и небрежно махнул рукой:       — Не больше обычного.       Однако отделаться явно не получилось – Маккол уже перешел в одно из своих излюбленных агрегатных состояний и являл собой живое воплощение укора и оскорбленной честности. Стайлз прекрасно знал это выражение лица. "Осуждаю и готов восстанавливать справедливость" невидимой, но весьма ощутимой бегущей строкой пересекало лицо друга и отбликовывало в глаза бараньей упертостью.       — Стайлз, ты обещал.       Вроде это Стилински здесь сын шерифа, разве нет?       — Да брось, чувак, я реально принял не больше положенного. Даже дневную дозу не перешел еще. Ты же знаешь, сегодня у меня чертовски важный день, нужно начинать практическую часть работы, и я должен быть максимально эффективен и собран, а благодаря особенностям моего мозга, у меня с Мастером Йодой из общего только любовь к безразмерным худи.       Скотт по прежнему не выглядел убежденным, но взгляд полицейской овчарки все же сменился на обиженно-щенячий. Стайлз прекрасно знал этот взгляд. В нем была вся суть Скотта Маккола. Простоватый, но искренний, честный и без малейшего подвоха в душе Скотт иногда до смешного походил на огромного щенка, и этой сущности иногда было просто невозможно противостоять. Особенно в спорах. Стайлз подозревал, что именно этим его Скотт в свое время и околдовал – его непробиваемая искренность и аура "хорошего парня" сработали похлеще цыганского гипноза, обрекая их броманс на успех с первого взгляда.       Поняв, что проиграл эту битву еще до ее начала, Стайлз вздыхает и, обхватив ладонью плечо друга, старается собрать на лице всю свою честность:       — Бро, умоляю, не смотри на меня как на убийцу, ты разбиваешь мне сердце такими взглядами! Я клянусь, я не планирую сторчаться в попытках прокачать собственный КПД. Как бы соблазнительно это ни звучало. Я завтракаю колесами с детства и прекрасно ознакомлен с побочкой от злоупотребления – в конце концов это неизбежно, когда тебе пятнадцать, ты уже не помнишь, что такое концентрация, потому что в короткие перерывы между симптомами СДВГ на мозги давит спермотоксикоз, а еще ты можешь прямо на уроке легально глотать мет**. И это ни разу не круто. Я точно не собираюсь повторять этот экспириенс, я же говорил.       Стайлз похлопал друга по плечу и заглянул ему в глаза. Скотт хоть и выглядел все еще слегка недовольно, но уже явно расслабился, а скорбное выражение скорее было вызвано тремя часами сна, которые отпечатались на его лице следом от подушки и свежими наливающимися мешками под глазами.       Маккол в ответ лишь согласно вздохнул.       — Все, дружище, я помчал! Не скучай тут слишком сильно без меня, когда вернусь не знаю, но обещаю, вернусь не один, а с буррито!       Стайлз на ходу влезает в любимую красную толстовку, набрасывает на плечо рюкзак и, впихнувшись в кеды, вылетает за дверь.

***

      Первая часть закона подлости гласит: пиздец случается, когда меньше всего его ожидаешь. Стайлз прекрасно помнил это правило и лишь в очередной раз убедился в его достоверности этим утром. Однако существует и вторая часть. Не менее важная. Ее суть наиболее точно можно выразить фразой: “Не расслабляйся слишком рано, блять”. Вот про нее-то Стилински и забыл.       А зря.       Вылетев из квартиры, Стайлз наткнулся на череду разнокалиберных коробок, которыми был уставлена лестничная площадка, которую они делили с еще одной квартирой.       В апартаментах напротив проживал пожилой профессор кафедры экономики мистер Стивенсон. Не смотря на то, что на вид он был ровесником промышленной революции, душой он был явно молод и обладал ясным умом. Старик был тихий, но дружелюбный и вежливый, поэтому, когда Стайлз и Скотт переехали в эту часть кампуса еще на последнем курсе магистратуры, у них быстро и легко завязались добрососедские отношения. И не смотря на различие в сферах их научных изысканий, профессор оказался всесторонне развитым человеком и мог быть очень интересным собеседником. Когда не забывал зарядить свой слуховой аппарат. Одним словом, друзья весьма симпатизировали пожилому мужчине и даже заглядывали к нему примерно раз в месяц поболтать и просто проверить все ли в порядке. И вот сейчас дверь квартиры 3А была распахнута настежь, а за ней виднелся явный беспорядок.       Не успел Стайлз сунуться внутрь, чтобы узнать не нужна ли помощь, и что тут вообще происходит, как на пороге возник мужчина. Это первое, что понял Стайлз даже не поднимая взгляда, по тому как в один момент обзор на бардак в чужом жилище целиком заслонили широкие грудные мышцы под темно-серой тканью футболки и внушительный разворот плеч. Стилински хватило беглого взгляда вдоль всей фигуры, чтобы едва заметно запнуться на вдохе. Телосложение мужчины было не просто развитым, оно представляло собой ту самую золотую середину по версии Стайлза, когда мышечной массы не мало, и не в избытке. В самый, черт подери, раз.       Внезапно очнувшись, Стайлз одергивает себя. Во-первых, он тупейшим образом пялился. Это невежливо. Совсем невежливо. Да и Стайлз далеко не в первый раз видит красивого парня, его вообще-то не так-то просто удивить. Непонятно чего он так залип с первого взгляда. Во-вторых, он до сих пор не понимал, что собственно тут происходит. Где профессор и почему в его квартире хозяйничает какой-то незнакомый мужик. И что вообще за караван-сарай раскинулся прямо у них под дверью.       Однако метания Стилински были ведомы лишь ему одному. Незнакомец очевидно даже не подозревал о том, что был застигнут неравнодушными соседями за своими подозрительными манипуляциями на чужой территории, так как его лицо, полностью скрывала за собой огромная коробка, которую он выносил из квартиры, держа прямо перед собой.       Переступив порог, мужчина наклоняется, отставляя коробку к стене у двери, после чего, подняв голову, наконец замечает Стайлза.       И на этот раз у Стайлза действительно перехватывает дыхание. Он делает себе мысленную пометку поговорить потом с Эрикой (и возможно даже раскрутить ее на МРТ в их лаборатории) – в конце концов она в их компании специалист по нервной системе, потому что он уверен, что его парализовало на несколько секунд. Иначе он никак не может объяснить себе почему в этот момент он физически был не в силах оторвать взгляд от невероятного оттенка светло-зеленых глаз, подчеркнутых обрамлением густых темных ресниц. Он настолько глупо заблудился в чужой радужке, что не сразу собрал портрет незнакомца целиком. Однако, когда он наконец стряхивает с себя наваждение и замечает высокие скулы, идеальную линию челюсти, прямой, почти греческий нос и совершенно немыслимые выразительные темные брови, легче почему-то не становится. Кажется Стайлз только что слышал как отмерла и грохнула об пол та часть его бисексуальности, которая когда-то вполне себе убедительно и страстно желала женщин.       И все же, несмотря ни на что, Стайлз Стилински взрослый, самодостаточный человек, который может беспокоиться о действительно важных вещах, а не отвлекаться на первого встречного симпатичного парня. В конце концов он – сын шерифа, и прямо сейчас, на его глазах, явно происходит что-то, что можно квалифицировать как кражу со взломом. Эта мысль моментально отрезвляет, помогает взять себя в руки и заставляет разобраться наконец, что здесь происходит. Правда три часа сна, внушительная доза аддералла и эффект неожиданности вносят свои коррективы в происходящее – продолжая таращиться на мужчину напротив Стайлз выдает:       — Вау. Ты что, убил профессора Стивенсона и теперь обносишь его квартиру?       То, как сначала слегка нахмурились в непонимании, а затем изогнулись в немом вопросе брови мужчины, было настолько выразительно и содержало в себе такой спектр эмоций от удивления до сарказма и легкого раздражения, что почти заставило Стайлза опешить. Честное слово, его еще ни разу в жизни не унижали одними бровями.       Так как Стайлз так и не ответил на весьма очевидный, но все же невербальный вопрос, незнакомец уточняет вслух:       — Что?       Этим “что” можно забивать гвозди. В крышку гроба например. Но когда это Стилински пугала перспектива собственной смерти? Правильно, у Стайлза врожденный иммунитет к таким пустякам.       — Ну, все дело в том, приятель, что я живу тут уже второй год, и все это время напротив меня, вот в этой самой квартире, живет профессор Стивенсон. Причем живет настолько давно, что я ни капли не удивлюсь, если весь этот корпус построили вокруг него. Тебя же я вижу здесь впервые, и прямо сейчас ты выносишь коробки с вещами из квартиры одинокого старика. А еще у меня есть страшное подозрение, что что-то очень похожее на вот это вот твое убийственно-суровое выражение лица я видел на прошлой неделе в полицейской ориентировке.       Стайлз на мгновение замолк и, облизнув пересохшие губы, добавил:       — Я так понимаю, меня ты тоже сейчас планируешь того? Знаешь, не советую, правда чувак, хоть ты и выглядишь как Капитан Америка, я между прочим прошел курсы самообороны. И занимался лакроссом, да. Так что насилием меня не напугать. Наверное. И еще, так уж сложилось, что мой отец шериф. В твоих интересах сдаться.       По мере того как Стайлз говорил, выражение лица мужчины становилось все более непроницаемым, а угол изгиба бровей набрал пару градусов раздражения.       Закончив с обличительной речью, Стайлз выжидательно уставился на незнакомца и неосознанно отзеркалил его позу, скрестив руки на груди, параллельно прикидывая каковы реальные шансы, что он станет следующей жертвой зверского убийства. Пока он пытается вспомнить статистику по ограблениям со смертельным исходом, в голове на мгновение проскальзывает мысль, что он что-то упускает во всей ситуации, однако подсознание ловко тушит эту вспышку здравого смысла, услужливо подбрасывая красочное видение о том, как Стайлза душат эти крепкие красивые руки. И самое ужасное, что Стайлз, пожалуй, был бы не очень-то против.       — Вообще-то, с сегодняшнего дня я живу в этой квартире. А профессор Стивенсон переехал в соседний корпус, от которого ближе добираться в университет. И да. Я выношу его вещи. Потому что помогать пожилым людям таскать тяжести это нормально.       Мужчина выделял каждую логическую связку такой увесистой паузой, дробя речь на короткие фразы, будто отрубал огромным тесаком от огромного куска мяса. Так разговаривают с очень надоедливыми детьми. Или с тупицами. Его тон был убийственно ровным, однако действительно убийственным его делал едва заметный налет сарказма.       Посчитав тему исчерпанной, незнакомец, очевидно, не счел нужным каким-либо образом завершать разговор, просто отвернулся и наклонился за соседней коробкой, рядом с которой он поставил ту, что только что вынес из квартиры предполагаемой жертвы разбойного нападения. Стайлз переводит взгляд на коробки. На первой сбоку красовалась ровная надпись маркером: “пр. Стивенсон”, а на второй, все тем же ровным, размашистым почерком, было выведено лаконичное “Хейл”.       И тут до Стайлза наконец доходит.       Продолжая растерянно пялиться на нового соседа, Стайлз сначала издает глубокомысленное “О”, а затем, проведя рукой по волосам и страдальчески скривившись от собственного идиотизма, решает срочно исправить ситуацию:       — Оу, слушай, извини, чувак. Я не хотел, я просто.. Я просто не спал почти всю ночь, потом потерял очень важные записи, а сегодня у меня очень важные дела в лаборатории, я страшно опаздывал, и вот, когда все нашлось, я выбегаю, а тут ты весь такой. — На этой фразе Стайлз совершает какое-то извращенное балетное движение рукой, похожее на нечто среднее между хореографией к Single Ladies от Бейонсе и лечебной гимнастикой от синдрома запястного канала. — Не то чтобы ты был похож на грабителя, на самом деле как ты, плохие парни выглядят только в фильмах. Ну или брачные аферисты. Но я сильно сомневаюсь, что ты и профессор Стивенсон, это не то…Нет, профессор конечно тот еще очаровашка, особенно для своих-то лет, и отличный собеседник, но.. Не то чтобы с профессора Стивенсона можно было бы сорвать большой куш.       Даже если бы Стайлз не видел как выражение лица мужчины постепенно меняется с раздраженно-каменного на охреневающе-раздраженно-каменное, он и сам почувствовал, что его дипломатия свернула куда-то не туда. И поэтому он поспешно добавляет:       — Кажется я все-таки переборщил сегодня с таблетками.       Вместо того, чтобы протянуть самому себе руку помощи и вытащить себя из свежевырытой могилы из неловкости, он только что дал себе лопатой по голове и столкнул на самое дно. Молодец, Стайлз. Теперь остается только радоваться, что ты не пошутил про мет.       Неизвестно сколько еще бы продлился этот позорный для Стайлза почти монолог, но судьба видимо решила добавить немного динамики в их акт встречи двух цивилизаций. Поэтому, когда Стайлз уже раскрыл было рот для нового витка демонстрации своих экстравагантных переговорных способностей, продолжая активно жестикулировать, он делает слишком широкий взмах рукой. Казалось бы, ну что может случиться если совсем чуть-чуть переборщить с экспрессией?       Словно в замедленной съемке Стайлз наблюдает как переворачивается и летит вниз горшок с фикусом. Он на автомате прикидывает в какую именно сторону будет направлено падение горшка, не смотря на то, что его массу и приложенную к нему силу он мог определить лишь опираясь на собственный глазомер. Все эти мысли вряд ли имеют хоть сколько-нибудь смысла, так как рефлексы всегда срабатывают быстрее, чем лобная доля закончит анализировать ситуацию, просто Стилински привык раскладывать на физические параметры почти все, что видел. Как бы там ни было, спустя доли секунды горшок оказывается у него в руках. Не важно, благодаря физике или тренировкам по лакроссу времен старшей школы, но фикус спасен, буквально в последнее мгновение вырван из лап земного притяжения. Стайлз даже успел почувствовать приятную волну облегчения и выдохнуть, вот только все мы помним кое о чем.       Да. Все верно. Нельзя слишком рано расслабляться. Как и нельзя забывать, что приложение силы влечет за собой импульс. А импульс неизбежно влечет за собой последствия. В данном случае он, вполне закономерно, повлек за собой пиздец.       Совершая бросок кобры в сторону фикуса, Стайлз случайно задевает ногой составленные друг на друга коробки, на которых и стоял злополучный горшок. И к тому моменту, когда Стилински выполнил красивый разворот с цветком в руках, приложенная им во спасение сила порождает эффект домино. Или лавины. Тут уже кому как больше нравится, а у Стайлза сейчас не самый подходящий момент, чтобы разбираться в тонкостях художественного изложения. Они с новым соседом завороженно наблюдают как коробки, свертки и другие упакованные вещи, подталкивая друг друга, дружно гонят волну хаоса в сторону лестницы. И вот, казалось бы, приложенная вначале сила почти растеряла весь свой потенциал, однако одной маленькой, но на несчастье весьма увесистой связки книг оказывается достаточно для того, чтобы лишить равновесия стоящее на самом краю лестницы огромное старое кресло на высоких деревянных ножках, толкнув его в самый верх высокой спинки. Опасно дернувшись, кресло на мгновение замирает, но лишь для того, чтобы через секунду окончательно потерять равновесие и, с грохотом опрокинувшись, съехать вниз по лестнице.       Кресло скрылось из поля зрения, предположительно обретя новое пристанище в пролете между этажами, и наступила гробовая тишина. Мужчина медленно переводит убийственный взгляд с лестничного пролета на Стилински. Стайлз, все еще глядя в сторону лестницы, коротко стонет и с душой выдает:       — Гравитация, бессердечная ты сука!       Повернувшись к соседу и столкнувшись с взглядом светлых глаз, Стайлз находит в себе достаточно совести, чтобы виновато поморщиться:       — Ну-у, зато, вот.. — Стайлз приподнимает горшок, который все еще держит в руках, привлекая внимание мужчины к спасенному фикусу.       Под прожигающим в нем метафорические дыры неотрывным взором, он медленно, как сдающийся группе захвата преступник складывает свое оружие, ставит горшок с растением на пол и аккуратно отодвигает его от греха и от себя подальше.       Вскинув в примирительном жесте ладони Стилински непринужденным тоном предлагает:       — Я помогу все убрать? Я понимаю, в это сейчас достаточно сложно поверить, но я реально хорош в уборке. И у меня рекорд в тетрисе почти десять тысяч, это серьезная компетенция, чувак, просто поверь.       Все так же глядя на Стилински в упор и не меняясь в лице мужчина отрезает:       — Не стоит.       Судя по тому как раздулись его ноздри на выдохе, Стайлзу действительно стоило сейчас оказаться где-нибудь подальше, но черт возьми, его внезапно кольнуло обидой: да, он принял человека за разбойника, назвал его мошенником-альфонсом и разнес половину нажитого добра по всему этажу, но это же еще не значит, что он не заслуживает доверия! В конце-концов, он искренне предлагал свою помощь, а еще и правда всегда был хорош в уборке. Да он даже готов был пожертвовать парочкой бесценных часов, которые мог провести в лаборатории с утра! А его просто взяли и… отшили? Стайлз и сам начинал заводиться.       — Да брось, я понимаю, что наше знакомство началось не очень круто, но я же просто хочу все исправить, расслабься, чувак. И вообще, раз уж мы теперь вроде как соседи, это отличный способ начать наши соседские отношения правильно.       — Я уже сказал. Нет. Кажется, ты куда-то опаздываешь? Думаю, что лучше всего будет, если ты поторопишься. Прямо сейчас. Я разберусь с этим сам.       Стайлза накрыло волной злости от безапелляционности и резкости ответа. Что этот хрен вообще о себе возомнил?! Да с таким отношением к людям ему не то что стакан воды в старости не светит, ему вообще не светит нафиг ничего, кроме социальной изоляции! И теперь этот мужик будет жить в квартире напротив! Мало того, что мозолит глаза своей внешностью с полным бинго древнегреческих совершенств, так еще и редкостный мудак. Просто потрясающе!       Стайлз глубоко вдохнул и сверкнув глазами постарался ответить как можно спокойнее:       — Что ж, как скажешь. Я все понял. Добро пожаловать! Думаю, что мы просто охренительно прекрасно уживемся.       Гордо вскинув голову, Стайлз развернулся и лавируя между разваленных по всему этажу вещей, припустил вниз по лестнице, (даже если бы лифт не был сломан, он все равно не стал бы и секунды лишней оставаться в ожидании на одном этаже с этим придурком).       И ему даже почти удалось уйти сохранив достоинство. Почти. Потому что на последней ступеньке, он запинается о валяющееся в пролете кресло. Эта дряхлая антикварная тварь отомстила ему, буквально подставив подножку. Летел Стайлз недолго и не больно. Но зато громко и очень обидно. Лежа на спине на полу подъезда, мрачно уставившись в потолок, Стилински задавался самым фундаментальным вопросом мировой философии: “Какого хрена?”. Из экзистенциальной бездны его вырвал уже знакомый голос, отсраненно-саркастично уточняющий откуда-то сверху:       — Шею не свернул?       — Катись к черту! — Выпалил Стилински, тут же подорвавшись на ноги, и кинулся дальше вниз, в направлении выхода.       Он проклинал это утро, потерявшиеся записи, аддералл, профессора Стивенсона, которому приспичило съехать уже после начала семестра даже не предупредив, нового мудака-соседа и блядский закон полости, разумеется. Все из-за него. Определенно. Кажется, самое время просить абстрактную высшую инстанцию дать ему сил пережить этот день.