Кексики и пули

Десять

Пост-эпилог

             Я ухожу, думает Кейтлин, и в груди начинает надсадно болеть. Я ухожу, шепчет Кейтлин, и вещи летят в пыльную дорожную сумку с потертым брелоком-кексом. Я ухожу, говорит Кейтлин, и слезы льются из глаз нескончаемым потоком прозрачной воды, потому что я больше не могу видеть, как ты делаешь себе больно. Как ты делаешь больно нам. Потому что у каждого есть свой предел, и мой — вот он, наступил, я так устала, я больше так не хочу. Я ухожу, кричит Кейтлин, слова превращаются в нефть, в ядовитый, убивающий все живое разлив, ты меня слышишь вообще, ты меня вообще слушаешь? Вай обхватывает себя руками, словно пытаясь удержать натренированное тело на поверхности земли. Ее плечи стали шире в полтора раза за эти несколько лет, что они прожили вместе в крошечной кирпичной коробке на самой окраине Верхнего города. Может быть, они купили бы что-то больше и красивее, но отсюда видно море, а в море — киты, те самые, о которых Кейтлин так много рассказывала ей, когда Вай не могла уснуть.       Грудь Кейтлин вздымается и опускается, ребра словно расширяются при каждом яростном выдохе — это последняя капля, это финальный аккорд, фирменное крещендо. Она себя контролирует, делая вид, что приняла это решение именно сейчас, но на самом деле Кейт давно все продумала — не зря она хороший, нет, отличный детектив, у нее все ходы на три шага вперед просчитаны.       Хорошо, пожимает плечами Вай, хорошо, уходи, говорит она ярко-красной боксерской груше, даже не поворачиваясь к Кейтлин. Но если ты выйдешь из этой комнаты, если ты сделаешь этот проклятый последний шаг, ты можешь больше не возвращаться.       От кровати, на которой лежит наполовину заполненная сумка, до двери — десять шагов.       Кейтлин дергает застежку молнии.       Закидывает сумку на плечо.       И делает первый.

Один

      Вай наклоняется к ее расчесанному лбу, ласково прикасается губами к зудящей коже.       — Опять наелась сладкого? — усмехается она, и Кейтлин чувствует себя маленькой девочкой, которую родители застали за воровством конфет перед обедом. Она кивает, виновато опуская глаза, но Вай только качает головой и тихонько смеется. Тепло скользит вниз по ее позвоночнику, заполняя все трещины в когда-то раздробленных костях.       — Прости. — Кейтлин поджимает губы. — Я знаю, тебе не нравится.       — Ерунда, — отмахивается Вай, поудобнее усаживаясь на кровати. — Представим, что это новая мода ваших пилтошек. Типа этих отвратительных шляп или белоснежных парадных рубашек.       — Это называется «традиции»! Такие штуки, на которые тебе всегда было наплевать.        — Хм, дай подумать… — Вай лениво потягивается. — Да, — безапелляционно заявляет она, скидывая на пол скомканную футболку. Солнце скользит лучами по ее рельефному телу, выхватывает татуировки, задерживается на шрамах в самом низу живота; Кейтлин качает головой, улыбаясь. — Да, — повторяет Вай, откидывая волосы назад, чтобы Кейт пялилась на нее еще больше, — мне совершенно плевать на эту вашу формальную херню.       — Ты ужасна! — смеется Кейтлин. — Не могу поверить, что терплю тебя уже — сколько там — три? четыре года?       — Это ты-то терпишь? — Вай ерзает на простынях, пытаясь улечься поудобнее.       Кейтлин поджимает губы, но глаз не сводит, моргает медленно, запечатлевая образ уютной летней Вайолет в одной из коробок своей памяти.       Самой красивой и яркой, с момента появления которой — она помнит, конечно же, — прошло ровно пять лет. О, Кейтлин никогда не сможет это забыть, потому что ее настоящая реальность, та, в которой она наконец ощутила себя живой, сформированная заново, пустившая глубокие корни, началась ровно шестьдесят месяцев назад — и теперь, как она думает, как она знает, не закончится никогда.       Это знание живет в ней как данность, как то, что дорогу нужно переходить на зеленый свет, что после заката всегда наступает рассвет или что Вай вросла в нее ровно на ту половину, которая нуждалась в излечении.       Безусловный рефлекс, написанный розовыми чернилами аккурат посередине пергамента ее сердца.       Сердца, которое стучит вот уже шестьдесят месяцев подряд: Вайолет, Вайолет, Вайолет.       — Хочешь сказать, ты теперь пострадавшая сторона? — Она вскидывает брови, солнце ласкает худые плечи, сердце сладко напевает: Вайолет, Вайолет, Вайолет.       — Звучит как судебное разбирательство между мужем и женой, — фыркает Вай. — «Почему вы ударили пострадавшего двенадцать раз?» — передразнивает она серьезный тон Кейтлин. — «Потому что этот мудак назвал мою стряпню пересоленной».       — Хорошо, что мы предпочитаем заказывать готовую еду, — осторожно говорит Кейт, но Вай все равно видит, все равно замечает этот огонек в небесно-голубых глазах. Видит — и все понимает, все решает, вот так просто и в один момент, и больше не нужно времени, больше не нужно ожиданий; есть только солнце, лето и Кейтлин, которая скажет «да».       И облитая лаской, изнеженная до боли мышца в груди, с каждым ударом стучащая: Кейтлин, Кейтлин, Кейтлин.       — Кстати, — Кейт вдруг хихикает, — ты тоже носишь форму наших миротворцев. Значит, не так уж тебе и наплевать!       — А ну-ка иди сюда, — Вай тянет ее за собой, — сейчас я покажу тебе самые настоящие традиции. Раздевать шерифа, например. Как тебе такая?..

Два

      Кейтлин опаздывает так сильно, что забывает дома зонт, пистолет и шляпу. Каблуки стучат по золоченой лестнице, утопают в высоких коврах. Утро не задалось, день наперекосяк, люди злые, грубые, жестокие; дела не раскрываются, винтовка не слушается, голова отказывается работать.       Вай встречает ее вечером — у лучшего офицера Пилтовера сегодня заслуженный выходной, а потому она выглядит свежей и бодрой, только рубашка на ней непривычно белая, с золотыми крапинками на воротнике. Парадная, что ли, вскользь думает Кейт. Нарядная, красивая, Вай идет белый, Вай идет золотой, Вай идет Кейтлин, которой она протягивает бумажный стакан крепкого чая с сахаром и заботливо поправляет покосившийся, неправильно застегнутый пиджак. Кейт — усталый излом, дрогнувшая рука, чернила, стекающие с острия перьевой ручки.       — Прогуляемся?       Кейт устало ведет плечами, но соглашается. Погода радует теплым ветерком, уличные музыканты достают инструменты из тяжелых чехлов и заводят свою вечную мелодию. Июньский Пилтовер дышит и живет, заливается солнцем, пылью и светом, разрастается высокими деревьями, сияет голубым хекстеком.       Вай облокачивается на резной парапет Главного моста и щурится, глядя в оранжевое небо. Кейтлин льнет к ее теплому боку, опускает голову на плечо, прикрывает глаза. Вай обхватывает ее за талию, прижимает к себе — настоящий оплот спокойствия и уверенности, точка опоры, линия гармонии.       — У меня для тебя кое-что есть.       Пластмассовый кекс опускается на ее ладонь, и Кейтлин невольно расплывается в улыбке: на брелоке самая глупая надпись из всех, а еще он светится, если на него нажать. Выходи за меня, весело пляшут буквы, выходи за меня, вдруг говорит Вай, и ее лицо озаряется закатным солнцем, когда она поворачивается и смотрит в распахнутые глаза Кейтлин.       Выходи за меня, потому что я больше не хочу без тебя ничего.       Выходи за меня, потому что ты все для меня, все эти улицы, солнце и луна, потому что меня без тебя нет, потому что ты лучшее, что могли придумать небеса; и, бог мой, Кейтлин Кирамман, я не знаю, чем я заслужила тебя, но я постараюсь, я обещаю, клянусь — я сделаю все, чтобы ты никогда не пожалела о том, что выбрала меня.       Выходи за меня, потому что я люблю тебя — всецело и целиком, единственно и постоянно, и всегда буду любить.       Выходи за меня.       И Кейтлин кивает, не в силах сказать ни слова, рыдает от счастья, захлебывается слезами. Ветер треплет волосы Вай, разносит бумаги шерифа по мостовой, и день вдруг становится самым лучшим в жизни.       Золотые струны заката звенят, когда Кейтлин прижимается к ее губам, выдыхая тихое «да».

Три

      «Тьюрс» находят, когда прячутся от проливного дождя. Ветер ломает зонт, вода заливается за шиворот, прозрачные капли мешают рассмотреть здания вокруг. Буря превращает силуэты людей в цветные пятна, элегантные вывески — в расплывчатые лучи. Молния бьет в громоотвод, потом еще раз и еще, и в попытках найти временное укрытие Вай наугад дергает одну из ближайших дверей.       Они попадают в облако терпкой ванили, горькой корицы и свежемолотого кофе; в типичной пилтоверской кофейне кипит молоко на конфорке, мерцают длинные гирлянды, развешанные под потолком, а посетители негромко обсуждают последние новости, пережидая дождь.       Кейтлин берет два кофе: черный американо себе и вычурно-приторный — Вай. Лаванда, мята, взбитые сливки, молоко, эспрессо и две трубочки; подумав, заказывает себе еще и пирог: пусть цена за тонкое тесто с миндалем и сливками явно выше средней, после работы она слишком голодна, чтобы об этом думать.       Дождь убаюкивает и расслабляет, горячий кофе разливается по телу приятным теплом. Сидят рядом, прижавшись друг к другу, Кейтлин говорит о работе, Вай лениво и медленно попивает свой причудливый коктейль. Иногда она целует ее — просто так, секундное прикосновение губ к прохладной щеке, и Кейтлин сразу же осекается, мгновенно краснея.       — Ты невероятная, — просто говорит Вай, словно сообщает ей о погоде. — Хорошо, что ты есть у меня.       Кейт улыбается — и ее улыбка искреннее первого снега и вод горного ручья; Вай берет ее за руку, гладит большим пальцем тыльную сторону. В глазах — любовь, крепкая, живая, настоящая; и у Кейтлин сердце в груди бьется весенней птицей, заходится лебединой нежностью.       — Хорошо, что мы есть друг у друга, — поправляет она. — Хочешь попробовать пирог?       — Нет, конечно же. — Вай забирает у Кейтлин вилку и отламывает щедрый кусок миндального лакомства.       Кейт закатывает глаза.       — Я могла бы…       — О боже, — Вай почти поет от удовольствия, — помнишь, я тебе сказала, что ты самая сладкая? Так вот, у тебя появился конкурент. Ах ты! — Она не успевает увернуться от летящей в нее скомканной салфетки. — Ладно, ладно, слушай, я выйду за тебя, если ты купишь мне целый торт. Я обещаю. Вот клянусь тебе.       — Но ведь…       — Без «но»! — Вай пододвигает тарелку к себе. — Кто мне там заливал про традиции? Лови ответочку. А я пока поем.       Кейтлин улыбается уголками губ.

Четыре

      Он стоит целое состояние, почти половину ее зарплаты; он крошечный и весит не больше фунта, упакован в красивую белую коробку с фиолетовой лентой, и в самой середине слоев миндаля и заварного крема — золотой ободок, цена которого — всего лишь любящее сердце.       Это все равно было очевидно — так же очевидно, как их любовь: белые простыни, пахнущие солнцем и цветами, перья, выпавшие из подушек во время одной из драк и так до сих пор и не убранные (Кейтлин победила, но Вай достался утешительный приз), цветные стеклышки на нитках, развешанные у оконных рам, солнечная пыль на их коже, мягкие поцелуи по утрам, сахарные сердцевинки яблок — Вай ест их прямо с косточками, Кейт всегда очищает от кожуры.       Все это было всегда, всегда теперь и будет — кроме, пожалуй, золотого ободка с альмандином. Фиолетовый камень верности, говорит ей пожилая женщина в ювелирной лавке редкостей. Подлинный символ самого вечного.       Вай говорит «да». Конечно, она всегда будет говорить «да», и неважно, что они помолвлены уже несколько месяцев и что в самый первый раз это Кейтлин плакала от счастья и кивала, не в силах ничего сказать, потому что все слова вдруг резко застряли в горле и вылились наружу солнечной нежностью. Теперь ее очередь наблюдать за распахнутыми от удивления глазами Вай, открытым буквой «о» ртом, дрожащими руками; теперь ее очередь ловить в объятия, смеяться и шутить, мол, ну все, теперь не отвертишься, теперь это будет работать в обе стороны, традиции, все дела, теперь уже точно пора, ну что, так когда ты хочешь разбить наши часы, превратить их в вечность, стереть само понятие времени?       — Воскресенье. Хочу говорить: «Мы поженились в воскресенье», потому что в воскресенье можно лентяйничать. — Вайолет улыбается в ее шею, и миндальное дыхание опаляет кожу Кейт.       Кейтлин знает, что та помнит: день, когда она вытащила Вай из «Тихого омута», тоже был воскресеньем.

Пять

      Интуиция Кейтлин работает точнее любых часов: переулок Верхнего города, через который проходит путь к дому, сегодня подозрительно, совершенно не по-субботнему тих; но другого пути нет, разве что по крышам, и Кейтлин бы наверняка этим воспользовалась, если бы не тяжелый бархатный чехол с платьем, с завтрашним платьем, кремово-белым, расшитым кружевом и мелким стеклярусом, — оно такое красивое, что у Тобиаса дыхание перехватило на примерке и слезинка поделила морщинистую щеку пополам.       Вай должна была поймать ее у пекарни, но Кейтлин слышала краем уха, что в Нижнем городе что-то готовится, оттого Вай, вероятнее всего, задерживают на работе.       Да и черт с ним, думает Кейтлин, что вообще может случиться?..       Она идет по переулку, каблуки громко стучат по камешкам, интуиция кричит и бьется, точит зубы о ее крепкие кости, кусает горло, но Кейтлин отмахивается, списывает на предсвадебный мандраж: завтра, завтра она скажет «да» еще раз — и все, и Вайолет пошутит что-то вроде «мне подходит твоя фамилия», а Кейтлин заплачет и — о, она будет плакать всю церемонию — попросит ее замолчать, а потом они поедут к морю, к китам, к огням Билджвотера, туда, куда всегда мечтали, билеты куплены, чемодан собран, бутоньерка Вай в тон волосам Кейтлин.       Нападают со спины — бьют по затылку, по крестцу, под колени; Кейт уворачивается, чехол падает на землю, рвется ткань, она валится следом — негромкий звук, нет, врет, врет, оглушительный, — но быстро поднимается. Их пятеро, они мелкие и юркие, уличные бандиты, воришки и подлецы; сопротивляется до последнего, но винтовка осталась в кабинете, а в рукопашном бою она никогда не была так хороша, как Вай, черт, надо было взять пару уроков, почему, почему она отказалась?       Кейтлин все равно сильная и упорная, не нужно быть бойцом, чтобы просчитывать удары и продумывать стратегию, с тремя справилась, от четвертого получила удар в грудь, от пятого — еще один в голову. Свет гаснет быстро, добро не всегда побеждает зло, бисер рассыпается по переулку.

Шесть

      Вай прижимается лбом ко лбу Кейтлин. Кислородная маска мешает той говорить и двигаться, не говоря уже о чем-то большем; медицинская механическая система с глухим звуком поднимается и опускается, у Кейтлин сломаны три ребра и четыре пальца, а синяк под левым глазом напоминает небо Зауна — черно-розовый, испещренный кроваво-красными линиями, не хватает только тяжелого запаха сырости и металла.       — Тш-ш, — шепчет Вай, видя панику в глазах Кейт. — Все хорошо. Все закончилось. Ты в безопасности. Я с тобой.       Она обхватывает ладонями лицо Кейтлин, осторожно удерживая кислородную маску на месте, и в глазах у обеих щиплет.

Семь

      Они не говорят о том, что случилось: Кейтлин слишком слаба, чтобы вспоминать, Вай слишком осторожна, чтобы спрашивать. Жизнь идет своим чередом: работа — дом — работа; только выходных больше нет, как нет и «Тьюрса», и миндального пирога, и золотых ободков на пальцах. Вай сдирает свой вместе с кожей, плещется в чувстве вины, обливается им, словно горячей водой, погружается в царство боли: не спасла, не сберегла, не успела; костяшки в крови, губы разбиты, четыре ночных подряд. Кейтлин снова не спит ночами, работает допоздна, ребра срастаются, пальцы обретают подвижность, от заунского неба не остается и следа, и воскресенья наступают друг за другом, не принося ничего, кроме пустынной тяжести.       Они обе знают: Вай не встретила ее потому, что заболталась с друзьями. Кейтлин не винит ее — даже в голову не приходит, но Вай решает, что она заслуживает самой ужасной ненависти, которую только можно изобрести, и первое, что делает, — отталкивает от себя Кейт так сильно, что связь между ними натягивается. Когда решаешь за другого, то ломаешь и его, но Вай об этом забывает, потому что вбивает себе в голову это постоянное чувство вины, решает, что Кейт будет лучше, если она, Вай, отступит, отойдет, если получит время на то, чтобы все исправить; но не исправляет, и ветер ломает окна, выбивает стекла, и постепенно нити, связывающие их, все-таки разрываются.       И от этой боли у Кейтлин начинают дрожать зрачки.       Вай замыкается в себе, зацикливается на чувстве вины: не спасла — не спасла — бросила. Не хватило четверти часа, всего лишь четверти, ни больше ни меньше; четверть часа она смеялась, четверть часа принимала поздравления, четверть часа обещала, что они ее не потеряют, что она все равно останется прежней.       Она больше никогда не будет прежней.       Кейтлин чувствует ее мысли — она всегда чувствует ее мысли, как Вай могла об этом забыть? — утыкается носом в спину Вай, но та отодвигается от нее на самый край постели, а потом и вовсе уходит на кухню.       В голове набатом:       неспасланеспасланеспасла

Восемь

      Единственное, что всегда будет у Вай, — это кулаки. Они лучше слов, точнее пуль, громче крика. Методично, одно за другим она выбивает признания. Пересчитывает зубы, ломает кости, пробивает ботинком позвоночник. Они скулят и умоляют, они складывают сломанные руки в молитвенном жесте, растекаются бордовыми лужами, растоптанные, уничтоженные — грязный бисер в темном переулке, «выходи за меня» на брелоке-кексе, кислородная маска на лице.       Они умоляют, но Вай не остановится, пока не доведет дело до конца.       Пять из пяти — за одну ночь; пять казненных за несколько часов — это много или мало, думает Вай, флегматично добивая последнего. Найти их было так просто; уничтожить — еще проще. Экко курит одну за другой, качает головой, но молчит; у Вай вырываются злые слезы и какой-то отчаянный дикий крик. Как и следовало ожидать, месть не приносит ничего, кроме очередной порции боли.       Кейтлин узнает о том, что она сделала, в воскресенье утром — ленивым, сонным, солнечным. Месяц назад они валялись бы в постели и неторопливо занимались любовью, а теперь Кейт даже спит одна, потому что Вай больше не может себе позволить спать рядом с ней и занимает крошечное кресло в самом углу комнаты, ссылаясь на ненормированный график.       — У меня для тебя кое-что есть. — Черные глаза смотрят сквозь, голос чужой и пугающий, с костяшек капает кровь.       Кейт хочет, чтобы там было что-то, что подарит ей надежду, что-то, что залечит ее невидимые раны, скроет уродливый шрам на ключице, заклеит пластырем порванные нити; поэтому она бросает ворох бумаг и едет в участок, ни о чем не спрашивая. Кейтлин хочет, чтобы что-то наладилось, стало лучше, легче, проще, но только и может, что прижимать ладони ко рту и смотреть на пятерых недочеловек, сваленных грудой безжизненных тел за решеткой. Ее глаза расширены от ужаса, а лицо вытянуто в странном паническом осознании неизбежного зла. Вай стоит за ее спиной — поломанный, бесполезный ангел-хранитель, утративший свою силу, и с острых железных перьев на ее крыльях ручьями стекает кровь.       Кейтлин молчит весь день, а потом происходит взрыв, настоящая катастрофа, пожар в горном лесу, только бревна да головешки, и дым валит густым облаком над их головами. Ты сумасшедшая, кричит, ты что натворила, зачем, я же в порядке, ты их убила, ты их всех убила, ты их сломала, ты нас сломала, себя сломала, меня, ты, ты, ты…       Вай закрывает глаза и отворачивается, рассыпаясь.       Кейтлин не должна увидеть ее дрожащие руки.

Девять

      Пыль наполняет воздух.       Зачем она ей, зачем она ей нужна, если не может защитить; какой толк от этих мышц, от этих фунтов, цифр на штангах, тренировок с утра до ночи, бешеных забегов, захватов, рейдов; какой толк в ней, если она не способна сберечь единственное, что ей дано?       Вай ненавидит себя так сильно, что почти готова разбиться вдребезги.       Кейтлин уходит, потому что Вай ее не защитила. Потому что она наконец поняла, что Вай не способна ни на что, кроме боли. Кейтлин должна уйти, потому что Вай это заслужила, эту всепоглощающую боль, десять шагов от нее.       Остается последний.       — Прости, что я тебя не спасла. — Вай себя не слышит. Может быть, она не говорит этого вовсе. Может быть, просто думает о каждом слове, произносит это у себя в голове. Это больше неважно. Кейтлин уходит, потому что так будет правильно. Так нужно. Потому что ответственность за все случившееся лежит на Вай и только на Вай. — Это моя вина. Это было глупо, это было так глупо, потому что я знала, знала, что… Я могла… Могла…       Голос срывается. Пальцы, все еще обхватывающие широкие плечи, впиваются в кожу до красных следов и лунок от ногтей. Она боится повернуться, потому что ей кажется: стоит только пошевелиться, и Кейтлин закончит свой счет.       Считай же, считай, быстрее, делай этот шаг, безмолвно воет Вай, скажи «десять», и все, закончи, закрой эту дверь, закрой, запри, выброси ключ.       Не уходи.       Сердце может разбиться куда больше одного раза. А десять — такое мелодичное и мягкое число. Такое же, как и сама Кейтлин.       Вай не заслуживает ничего из этого. Все, что есть у нее в груди, все, что поселилось там, внутри, все это: отвращение, ненависть, боль, чувство вины, чувство ответственности — это все ее ноша, ее бремя, даже если Кейтлин продолжает говорить ей, что она ни при чем, это все равно не так; потому что боль от причинения боли тому, кого любишь больше жизни, похожа на пустоту размером с космос.       Может быть, поэтому Вай убеждает себя, что Кейтлин без нее будет лучше. Что она сможет жить лучшей жизнью. Может быть, поэтому Вай трусливо сбегает, пытаясь скомкать в руках ноющее сердце, сжать до хруста калейдоскопных хрусталиков, но ее десятый шаг — это смерть. Кейтлин все равно уходит — в конце концов, какой бы идеальной ни была Кейт, она все равно не перестанет думать о себе, заботиться о себе, она взрослая, самостоятельная, разумная; она умеет делать правильный выбор, и ее правильность — оставить Вай одну, перестать видеть, как она отравляет своим ядом все то хорошее, что у них оставалось.       Вай чувствует себя, слышит себя в каждом шаге, который делает Кейтлин. Острые каблуки ее рабочих туфель стучат по паркету, когда она считает: один-два-девять, а потом вдруг останавливается, и на мгновение этот звук прекращает вбивать гвозди в крышку гроба их обеих.       Ноги подламываются; Вай садится на кровать и горбится, больное плечо нервно сводит судорогой. Каждый шаг Кейтлин отдается болью у нее в животе, отзывается спазмом в груди. Слезы текут быстро, так быстро, что можно даже не пытаться их вытереть беззащитной кожей оголенных рук. Она слизывает их с губ кончиком языка, ощущает настоящий вкус боли: раскаленного железа — от прокушенных губ, соли — от слез. Болит где-то гораздо глубже ребер.       Она сделала это снова.       Уничтожила все то, что у нее было.       Фантомное кольцо на пальце вдруг становится слишком тяжелым, напоминая об очередном несдержанном обещании.       В болезни и здравии.       В горе и радости.       Пока смерть не… —       — не разлучит.       Кейтлин резко выдыхает.       Вай слишком оглушена, слишком обездвижена, эмоции, которые она пытается обуздать, наконец обретают формы и края, обрушиваются на нее лавиной, давят на горло кирпичной крошкой. Сердце бьется снова и снова, готовится разбиться окончательно, превратиться в труху — даже тогда оно будет иметь имя, будет иметь цвет и текстуру, — а потом рука Кейтлин нежно касается ее лица, и от родного неизбежного тепла скелет рассыпается в костную пудру. Вай закрывает глаза — из-за слез все равно ничего не видно — и делает глубокий вдох. Дыхание прерывается, заканчивается где-то в груди, легкие не расширяются, ребра пронзает боль. Кейтлин проводит большим пальцем по щеке Вай, задерживается на выцветшей татуировке, и ее руки тоже тоненько дрожат.       — Ты не виновата. — Вай почти не слышит Кейт из-за звона в ушах. — Ты не можешь быть в этом виновата, потому что ты даже и подумать об этом не могла. Мы не могли. Такое могло случиться с каждым. С каждым, понимаешь? Перестань брать на себя эту ответственность. Ты не сможешь защитить меня от всего плохого, Вай, но ты можешь помочь мне с ним справиться. Нам справиться.       С губ срывается всхлип, и Вай одним рывком прижимается к Кейтлин. Цепляется за нее, качает головой, нос забит и не дышит, слезы заливают рот; Кейтлин обнимает ее так крепко, как только может, проводит пальцами по линии волос, целует мокрый висок. Сердце колотится в горле, рвется наружу с хрипами, всхлипами и особенно жалкой мольбой; Вай пытается сказать: не надо, не надо, не уходи, но слова сливаются в вой.       Она сжимает ткань рубашки Кейт так сильно, что лен врезается в худые плечи. Вай хочет разжать ладони, хочет прекратить причинять боль хотя бы в этом, но не может: боится, что если отпустит ее, то Кейтлин на ее глазах превратится в шелуху.       У нее не может быть ничего: ни дома, ни вещей, ни фамилии, но если у нее будет Кейтлин, то у нее будет все.       Большего не нужно.       Вай пытается сказать ей об этом, пытается согнуть сведенные судорогой пальцы, но только качает головой в ответ на монологи внутри своей головы. Кейтлин трогает ее волосы — еще никто и никогда не трогал ее волосы так нежно, — пальцами рисует круги на затылке.       — Я специально, — удается прошептать Вай сквозь слезы и бетонную крошку, сквозь пламя горящего леса, сквозь костную труху в своем горле, — я хотела, чтобы ты… ты… без меня… У тебя нет сил?.. — Закончить все равно не получается, и она замолкает.       — Глупая, — шепчет Кейтлин, и свет заходящего солнца вдруг становится слишком ярким для них обеих, а гравитация тянет все дальше и дальше вниз, в пропасть, устланную мягкими перьями. — Не нужно много сил, чтобы уйти. Они нужны, чтобы остаться.       Сердце, уроненное на пол, складывается вновь. Кейтлин целует ее — и, боже, это так нежно, так обнадеживающе, что у Вай внутри все сшивается цветными нитями, жидкой сталью, самым прочным на свете материалом. Она говорит Кейтлин о том, что чувствует, вываливает, вытаскивает, выливает каждый свой страх, и руки дрожат сильнее голоса, когда Кейт обхватывает их своими и легонько сжимает. Вайолет все еще не понимает, чем заслужила такую, как Кейтлин, чем заслужила эту доброту, тепло и заботу, ей хочется сказать что-то куда большее, чем «я люблю тебя», но она не может придумать — она не дочь советника, ее не готовили для выступлений и трибун, поэтому все, что делает Вай, — это говорит «я люблю тебя» столько раз, сколько песчинок умещается в шуримской пустыне.       Кейтлин говорит: «Я тоже», а потом наконец повисает целительная тишина.       Они все еще не могут отпустить друг друга даже тогда, когда форма Кейтлин — накрахмаленная, отутюженная, баснословно дорогая форма пилтоверского шерифа — превращается в мятые лохмотья под нервными руками Вай.       Когда Кейтлин открывает рот — восковая корка на ее губах почти лопается, хрупкий мир вокруг них осыпается тлеющими угольками, ветки хрустят под их прикосновениями, — то ее руки прижаты к животу, словно она боится, что слова, которые она скажет, разорвут ее изнутри.       — Сегодня воскресенье. — Слова рассыпаются по выщербленному паркету стеклянными бусинами, такими же, какими было расшито ее свадебное платье. — Твое предложение еще в силе?       Вай смотрит на нее своими серыми глазами, пронзительными и покрасневшими от слез, ее губы дрожат, а мокрые пряди волос липнут к вискам темными завитками. Кейтлин обхватывает лицо Вай ладонями, и дождливое небо на дне ее глаз отражает надежду.       — Предложение?..       В словах — надежда, пустая и разбитая, колкая, острая; Вай качает головой, боясь ответа, Кейтлин дышит сквозь распахнутые губы. Ладони ледяные, но кончики пальцев теплые, мягкие, такие же, как и она сама. В груди Вай пылает, кости трещат, в венах снова бьется кровь, трава сквозь бетон, леса сквозь пожар, солнце в Зауне. Она пытается спросить что-то еще, но получается только хриплое «Кейт?», и в этом коротком слоге так много тепла и нежности, что Кейтлин не сразу может ответить.       Кейтлин соединяет их лбы — еще один жест, от которого легкие расширяются, — и мягко скользит пальцами по ее скулам. Вай с трудом сдерживается, чтобы не повернуть голову и не поцеловать раскрытую ладонь.       — Руки и сердца, Вай. Или ты передумала?       Они смеются, призрачно, невесомо, и в уголках их глаз снова блестят слезы.       И это десять.