Кексики и пули

                                

Солнце за следующим поворотом

            

пост-эпилог

                    Вай вспыхивает за секунду.       — Я не так часто прошу тебя остаться, знаешь ли!       Кейтлин скрещивает руки на груди.       — Я уже обещала.       — Скажи, что заболела!       — Я не буду этого делать.       — Прекрасно!       Дверь хлопает с такой силой, что одна из хекстековых перчаток с тихим скрежетом сползает на пол. Кейтлин сдувает идеально уложенный локон со своего лица — сейчас красивая прическа только раздражает, а не добавляет уверенности, — и вздыхает.       Удивительно, но, в отличие от нее, Вай отходит от ссор куда медленнее. Чаще всего — уходит, оставляя после брошенных сгоряча слов неприятный осадок, на который Кейтлин зачем-то обращает внимание особенно сильно, хотя и знает, что нужно пропустить его сквозь себя; и ей остается только слушать тишину или звуки резко ставшей чужой жизни.       Кейт слышит скрип окна, ведущего из коридора на крышу; слышит тяжелые шаги массивных ботинок; слышит, как с шипением открывается бутылка сладкой газировки. Кейтлин знает: гранатовой, другую Вай не пьет, хотя порой и готова утонуть в сахаре леденцов и барбарисовой карамели, разбросанной по всем поверхностям.       В крохотной квартирке — едва ли двадцать квадратов — Вай устраивается не так давно, но точно надолго: перевозит свои скудные пожитки, найденные в самых разных уголках Нижнего города, с какой-то особенной трогательностью обустраивает комнату, с помощью Кейт заказывает кровать и даже позволяет той повесить шторы — синие-синие, как ее глаза или как море, на которое они когда-то смотрели, даже не представляя, что с ними произойдет дальше.       На новоселье Кейтлин презентует ей форму — особенно красивую, новую, сшитую на заказ — взамен той, что Вай таскала все последние полгода; и юный пилтоверский миротворец кривится от избытка глянца и лоска, но подарок принимает — настолько, что появляется в нем на следующий день; и Кейтлин тихо радуется: не прогадала.       Как и с крошечной буквой «К», пришитой с обратной стороны рубашки — аккурат напротив сердца.       Кейт остается у Вай раз в неделю — тогда, когда их графики совпадают; Вай уже как год не появляется в особняке Кирамманов, потому что ей там не особенно рады (никто ей об этом, конечно, не говорит, но она и сама не глупа, видит, как старший советник смотрит на нее); и все, что у них есть, — одна ночь за семь дней, когда они могут сказать друг другу что-то большее, чем просто «привет».       Но не сегодня.       Сегодня у Кейтлин очередной праздник, на котором она должна быть. То ли чье-то повышение, то ли день рождения кого-то из бесконечного начальства; она и сама толком не поняла, только кивнула, когда ее поставили перед фактом: присутствие обязательно, она ведь Кирамман, без нее никуда.       Поэтому она бежит через весь Пилтовер к Вай, захватив чехол с великолепным кружевным платьем, стоившим с половину всего полицейского участка, и бархатную коробку с фамильными украшениями, одолженными у матери. Навязанными матерью. Где-то в ее бездонной форменной сумке аккуратно сложена пара туфель и косметичка со всем необходимым, но чтобы собраться по-настоящему, ей нужно куда больше времени. Настолько, что она только и успевает, что поцеловать Вай в горячую щеку и убежать в душ, получив недоуменное «Кейт?» вслед.       Кейтлин хочет сказать ей что-то о том, что она сожалеет; что ей очень жаль; что она не хотела, чтобы так вышло; но нужные слова не приходят на ум, а от дежурных фраз она и так порядком устала. Разговоры по душам, которые занимали все их дни и ночи после взрыва, давно остались в прошлом — отчасти благодаря Кейт, которая с повышением начала проводить ночи у себя дома, засыпая после тяжелых смен. Вай еще пыталась вытащить ее — или тайком пробиралась к ней в дом, — но потом махнула рукой. Кейт знает: ей просто надоело постоянно стучать в закрытую дверь. И это самая жуткая метафора, пришедшая в ее голову.       Она ненавидит себя каждый раз, когда поступает так с Вай — ее Вай, — но другого выхода она не видит.       Или не хочет признавать, что видит, но боится.       Потому что «страх» и «Кейтлин» — это совершенно противоположные, несовместимые понятия. О том, что признание одного не исключает второго, Кейт как-то не задумывается.       Как старательно игнорирует и боль в глазах Вай каждый раз, когда выскальзывает из ее объятий и бежит на работу. Разница в рангах рождает разницы в графике: две трети рабочего времени Вай проводит в учебных центрах и только одну — на улицах в бесконечных патрулях. Кривится, поджимает губы: ей не нравится, что не на передовой, но терпит, не хочет подвести Кейтлин, две недели просившую начальство дать Вай крошечный шанс.       Кейт это ценит. Жаль, нет времени показать насколько — тело давно потеряло память о родных прикосновениях: после убийственной недели нет сил даже на разговоры — так только, мимолетные поцелуи и пустая, усталая нежность. Иногда Вай задает ей странные вопросы, на которые Кейтлин только растерянно кивает. Например: все, что происходит, — правда?       Кейтлин заверяет ее, что правда; целует долго и трепетно, кости стираются в порошок, тело гудит и откликается на грубоватые ласки; но наступает утро, и Кейтлин вновь надевает свою узкую и неудобную форму, цепляет на грудь значок помощника шерифа и выбегает в прохладное утро еще безлюдных улиц.       В какой-то момент Кейтлин понимает, что теряет ее окончательно — взлохмаченную, обжигающую Вай — и, испытывая самую настоящую панику, начинает творить глупости. Например, нагружать себя работой допоздна, лишь бы не думать о том, как Вай — ее Вай, ее родная, любимая Вай — проводит свои вечера.       Хотя и сама знает как: бежит в «Последнюю каплю» к друзьям, хохочет до боли в животе, со всей силы бьет Экко по плечу; миротворец, ага, прикинь, как оно повернулось-то, а, нюня? И легко ей так, и светло, и что-то меняется к лучшему, потому что она вокруг себя делает лучше. Кейтлин ею гордится до чертиков, до щипания в глазах, краем уха слышит об успехах, о победах, о пойманных преступниках; и Вай меняется — распрямляется, крепнет, растет; походка становится увереннее, руки — расслабленнее, а улыбка остается все такой же — детской, залихватской, и ярко-розовые волосы слепят глаза и сердце.       Кейт настолько боится ее потерять, что воздвигает между ними стену — и хоронит себя под ней заживо. Она ошибается, но на то, чтобы исправить это, у нее не хватает смелости.       Подумать только.       Сказать кому-то — не поверят.       У Кейтлин Кирамман не хватает смелости.       И, пока Вай с глухой тоской снимает бинты с горящих после тяжелой смены рук, Кейт одним изящным движением застегивает последнюю пуговицу на платье.       — Мне пора, — сообщает она стене напротив, зная, что Вай ее все равно услышит: стены здесь настолько тонкие, что дрожат даже от удара колоколов, оповещающих о закрытии Врат. — Увидимся на работе.       Вай не отвечает.

*

      Чтобы добраться до Храма Закона, Кейтлин приходится дождаться дилижанса — обитой сталью и кожей кареты, которая выпускает клубы ярко-голубого дыма при каждой остановке. Внутри уже сидит ее мать — прямой осанке позавидует сам глава Совета, — и от бриллиантов на ее шее у Кейтлин режет в глазах.       — Теперь мы можем опоздать. — Кассандра морщит нос и смахивает невидимую пылинку с платья. — Это будет крайне невежливо! Придется сказать им, что мы задержались из-за смены офицеров на Мосту. Хотя твоя подруга живет так близко к Нижнему городу, что я не удивлюсь, если это окажется правдой. Вода всегда находит свой уровень.       Кейтлин становится тошно.       Мать говорит что-то еще, но каждое ее слово, каждое произнесенное имя припечатывает Кейт к металлическому корпусу дилижанса. Разговаривать с Кассандрой — словно принимать удар свинцовой короткой дробью, все слова — навылет, по больным точкам, несмотря на боль и яростное сопротивление. Если нужно ехать — Кейт едет; если нужно стоять — Кейт стоит; если нужно оставить Вай одну в квартире — …       — А эта дама, как ее, чтоб я помнила… Хм… Лидия, да? Она кто?.. Не могу вспомнить, кажется, глава отдела по юридической безопасности? Так вот, я это к чему все — у нее замечательный сын, Роджер, он такой галантный и, кстати, лишь немного старше тебя. О нет, милая, я тебя не сватаю, нет, что ты! Я просто подумала, возможно, тебе будет не так уж и скучно… Впрочем, я вас все равно представлю друг другу.       Кружево щекочет кожу; ожерелье из драгоценных камней тянет шею вниз. Кейтлин задыхается в крошечном пространстве — в легких иголки, колени ходят ходуном. Неправильно. Все это — неправильно.       Они должны были быть сейчас вместе. Валяться на крыше, распивать гранатовую газировку, слушать странную заунскую музыку. Или, может быть, Вай наконец позволит Кейтлин включить Серафину, на концерт которой она так и не сходила. Или им и вовсе не нужна будет никакая музыка — потому что Вай прекрасно звучит, когда Кейтлин прикасается к ней.       Вай ведь зовет ее к себе — предлагает съехаться — последние несколько недель. Опускает кулаки в ледяную воду после смены, жадно глотает гранатовую газировку, ложится на нагретый шифер плоской крыши и ждет, пока Кейтлин скажет очередное «я не готова» на ее «перебирайся сюда».       Однажды Вай надоедает это слышать, и она бросает злое: «Ты просто боишься», впечатывая миротворца в стену, и Кейтлин еще долго отходит от этих странных отчаянных интонаций в ее голосе, понимая, что да, боится, потому что совсем не знает, как это — жить с кем-то в двадцати квадратах, делить быт, совмещать работу и другую жизнь.       …И Вай утекает сквозь пальцы, подобно своим сказанным сгоряча фразам.       Дышать становится невозможно.       — Остановите!       Кейтлин выпрыгивает из повозки — наскоро сброшенные бриллианты остаются на обитом красным бархатом сиденье — и бежит так быстро, как только позволяют высоченные каблуки: через Орлиную площадь к Торговому переулку, оттуда, через чужие сады, в Яблоневый павильон. Каблуки гулко звенят по булыжным улицам, путаются в черном подоле платья, рвут его на мелкие куски, но Кейтлин плевать — Вай вот-вот уйдет в бар или куда-нибудь еще, может быть, в часть Поджигателей, и бегай ищи ее потом.       Она должна успеть.       Смотреть страху в глаза настолько жутко, что позвоночник покрывается наледью. Но Кейтлин — это Кейтлин, она уже сражалась с монстрами, будет нужно — сразится еще раз; и память — закрытая, зарытая, заброшенная — вдруг воет отчаянно и утробно, возвращая ее на год назад, в тот момент, когда она сказала то самое «я всегда буду его беречь».       В тот момент, когда они — сумасшедшие, искренние, настоящие — сжимали друг друга в объятиях, обещая всегда быть опорой друг для друга; и мир вокруг кружился от счастья, а за окном расцветала первая апрельская сирень.       Понимает: раньше боялась, потому что не знала, ради чего бороться.       Теперь знает.       Вай открывает дверь с непередаваемым выражением лица, и Кейтлин внезапно думает, что она, наверное, выглядит дико.       — Что-то забыла?       С распухших костяшек капает ледяная вода; вместо миротворческой формы — растянутая футболка до колен с пошлой надписью; на щеке — замазанная йодом царапина. Вай прислоняется к дверному косяку, оглядывает Кейт с головы до ног: подол платья превратился в лохмотья, прическа безнадежно испорчена, алая помада смазалась. Каким-то чудом Кейтлин не ломает ноги на высоченных каблуках-стилетах, но сбивает мысок одной из них так, что на черной лакировке появляется уродливая царапина.       — Ты что, бежала сюда на своих двоих? — Вай приподнимает бровь от удивления.       — Да, — как-то совсем просто отвечает Кейтлин.       — Ты могла упасть.       — Но не упала.       В глазах Вай все еще непонимание. Она только приподнимает брови, требуя ответа на незаданный вопрос. Кейтлин знает: ей все еще больно, но она уже не злится.       Кейт сжимает до хруста мелко дрожащие пальцы. Так легко сдерживать ускользающий к граням разум, но почти невозможно — сердце, рвущееся из груди. Как объяснить все то, что она чувствует, как рассказать об истинных мотивах своих поступков, как выразить настоящее, искреннее сожаление?       Она смотрит на Вай — ее Вай, — и слова вдруг приходят сами собой.       — Можно я останусь с тобой?       — До утра? — хмыкает Вай.       Кейт делает шаг к ней навстречу.       — Нет, — улыбается она. — До конца.