В углу

      Эмер дожёвывает кусок пиццы с грибами и в очередной раз оглядывает помещение. Какого чёрта она на всё это согласилась? С другой стороны — позволить соседке устроить такую вечеринку в честь дня рождения — лишь малая плата за то, что она терпит все заскоки Эмер. В конце концов, её комната заперта и недоступна для толпы пьяных и некультурных молодых людей, а значит, со всем остальным можно смириться без особого труда. Общую картину вакханалии и культурного разложения сглаживают еда, уважительная причина не делать ненавистную домашку и общие знакомые, с которыми можно поговорить не только о чьих-то неудачных отношениях.       В гостиной темно и душно, оглушительно громко играет музыка и слепит глаза цветные пятна из проекторов, расставленных по углам — для полной клубной атмосферы. Диван был сдвинут к стене, и теперь в центре извивались люди не в такт попсовой мелодии — у стен и в других частях дома пытались болтать, по углам — обжиматься. Эмер могла бы последовать их примеру, использовать общее безрассудство, чтобы скрыть свои желания, почти греховные, почти недопустимые. Ей двадцать, она не девственница, но ни разу ни с кем не спала — и вполне могла бы не делать этого и дальше, закрывать глаза на томные вздохи сокурсниц и рассказы о прелестях секса. И то ли запретный плод, то ли стадное чувство заставляли фантазировать о ком-то безликом, но прекрасном, заставляли смотреть на людей оценивающе, раздумывая и о том, хватит ли смелости предложить или согласиться.       — Поможешь?       Эмер останавливается и оборачивается на хриплый голос, взглядом переспрашивая «Ты мне?». Натыкается на искрящиеся огнём глаза, копну чёрных волос и острые ключицы, по которым мажет розовый круг света; и улыбку, столь опасную, что отказать невозможно.       — Конечно.       Она подходит ближе и только теперь замечает, что девушка держит праву руку под юбкой, так понятно отведя бедро в сторону, насколько позволял крой чёрный джинсы. Она зажигается сильнее, замечая на лице Эмер оттенок непонимания, улыбается ярче — и это отзывается привычным. Рене, соучастницу соседки во всех жертвоприношениях халяве, описать можно двумя словами: гордая шлюха. Конечно, это ложь, но с ней можно ничему не удивляться — только хочется задавать вопросы. Её не смущают ни люди вокруг, которые в любой момент могут также обернуться и поднять шум, осудить неслышно — но им всё равно; её не смущает то, что Эмер она видит второй раз в жизни и говорит с ней в первый.       Эмер выгибает бровь, облокачивается о подоконник совсем близко с Рене, замедлившей движения. В воздухе уже пахнет предвкушением, стягивающим мышцы и нервы в плотный комок.       — Ты даже не знаешь моего имени, — замечает.       — Но ты знаешь моё, — так, как будто это должно всё объяснить. Слишком мало. — Ты ирландка, верно?       — Мня зовут Эмер, — кивает, и Рене улыбается довольно. Видно, Дана что-то да рассказывала, может, слишком много.       — Придушишь? А то самой, — она показывает свободную руку, — не очень удобно, — и запрокидывает голову, подставляя бледную шею, впрочем, всё ещё смотрит на Эмер. Той кажется, что реальность разрезают ножом — неправильно, быстро, и за лоскутами — что-то опасное, но такое желанное удовольствие. Сомнения исчезают быстро, и остатки рассудка отброшены перед будоражащей кровь авантюрой. Всего лишь секс и никаких последствий. Уже не слышны ни чужие голоса, нисколько не страшны чужие шаги и не заметно всё, что вне этого закутка между стеллажом с книгами, сдвинутой к нему шторой и окном есть какой-то шумный мир.       Эмер касается хряща гортани почти невесомо, ведёт пальцами вниз, надавливая — и в сторону, глубже — к артериям. Рене выдыхает удовлетворенно, прикрывает глаза одобрительно. Эмер берёт выше, сжимает горло всей рукой под подбородком, цепляется пальцами за позвоночник — большим перекрывает кислород, и слышит сиплый стон, краем глаза замечает, как Рене растягивает ласку, опирается спиной в стену. Она похожа на тень лунного света на воде, объятой холодной тьмой — прекрасная — а сама горячая, колкая, но под рукой у Эмер нежная кожа и хрупкая трахея. Она не сдерживается, подаётся вперёд сама и притягивает Рене, целует её в подбородок долго, хватая за плечо, но та голову опускает резко, мажет по губам и впивается, жмурится. Слабнет в руках.       — А с виду такая тихоня, — шепчет еле слышно, и голос становится глуше с каждым словом. Эмер даёт ей вздохнуть, жадно глотнуть воздуха полной грудью — лишь раз, потом целует крепко, снова сдавливая горло. Ловит губами задушенный стон, а рукой уже сжимает подол чёрной футболки, касается пальцами выступающей тазовой косточки:       — Можно?       Рене кивает, пронзает Эмер мутным взглядом — и уже не улыбается, не играет — предвкушает, и Эмер скользит рукой под юбку, по чужой ладони мимо трусов, на несколько секунд переплетая пальцы. Рене, давая больше свободы, свою руку убирает, кладёт её Эмер на плечо, упирается затылком в стену.       Она уже давно мокрая, и у Эмер сердце бьётся где-то в глотке, когда она медленно изучает промежность, половые губы и нащупывает набухший клитор; Рене дёргается не то в сторону, не то навстречу, Эмер не отпускает, не щадит, но в голове считает секунды, чтобы не навредить. Рене растекается в её руках, становится почти беспомощной — и нисколько не противится, наслаждается, хоть до боли сжимает подоконник, комкает штору в кулаке, стараясь не потерять сознание, остаться в маленькой буре ощущений; сама неаккуратно, ломано насаживается на пальцы, но Эмер двигает ими плавно, не в такт попыткам Рене — доводит её до исступления, до стонущих, жалобных хрипов и гримасы на лице. Убирает руку с шеи в момент оргазма, но только для того, чтобы поцеловать, не дать задышать ртом — прижать к себе до безумия.       — В тихом омуте и черти водятся, — выдыхает Эмер в губы, всё ещё продолжая двигаться в сжимающемся влагалище, заставляя Рене поскуливать.       — Везло же… твоей девушке, — сглатывает, пытаясь вернуть контроль над телом.       — У меня не было ни девушки, ни парня.       Она, наконец, убирает руку, напоследок задевая сейчас особенно чувствительный клитор — и Рене шипит. Эмер улыбается коротко, находит на заставленном чем-то подоконнике чистые салфетки: одной вытирает руку, вторую протягивает Рене. Та смотрит исподлобья рассеянно.       — Жаль… А я хотела услышать, как ты выстанываешь моё имя, — и смеётся, облизывает губы, тянется за ещё одной салфеткой. — Ра-гн-хи-лль…       — То ещё имечко, — Эмер фыркает, потом шепчет доверительно, пытаясь скрыть дрожь волнения: — Но если постараешься, у меня получится это сделать.       Рене усмехается и тянется за поцелуем, обнимает Эмер, запуская руки под свитер, ощупывая каждый миллиметр тёплой кожи.       — Ты не громкая? — тянет почти разочаровано.       — Нет.       Ещё Эмер думает о том, что она замкнутая и стеснительная, и от людей старается держаться как можно дальше — но вот она млеет в чужих руках и ждёт, когда сможет почувствовать их внутри себя, когда сожмёт плечо незнакомки Рене и прикусит её губу от волны оргазма.       — И правильно, тебе не пойдёт, — она выцеловывает линию челюсти от мочки уха до подбородка и вниз по центру — к ключицам, поджигая возбуждение. — Ты похожа на нимфу.       — А ты на нимфоманку, — выдыхает. — Суккуба…       Рене смеётся, и прижимает Эмер к себе крепко, пробирается ладонью под джинсы и трусы, сжимая ягодицы.       — На что ты рассчитывала в таком наряде?       Обводит пальцем склизкое, горячее преддверие — размазывает влагу, пачкая ткань белья, и входит глубоко, ни секунды не выжидая, но почти не двигается, только чуть сгибает пальцы; у Эмер всё равно темнеет и что-то искрится перед глазами, сворачивается щекоткой под рёбрами, пульсирует каждой мышцей.       — Уж не на то, — выдавливает тихо, невольно подаваясь бёдрами Рене навстречу, — что буду трахаться с незнакомкой в углу. В моём представлении… это была кровать или хотя бы ванная… чтобы я могла любоваться на чужую грудь, которую давно хотела увидеть.       — Болтушка, — только выдыхает Рене, кладёт руку Эмер себе на грудь под футболкой, заставляя пальцами сжать острый сосок.       — Я пытаюсь справиться… со смущением и неловкостью.       — Именно поэтому ты сама залезла ко мне в трусы.       Эмер отвечать уже не хочет. Залезла и залезла — что с того, если Рене не была против, если так наслаждалась? Сейчас она трахает Эмер с упоением, расстёгивает ремень её джинс, чтобы ласкать и спереди — и теперь она полностью во власти Рене, может только уткнуться носом ей в шею и шумно дышать, обнимая тонкое тело. На задворках сознания ещё мелькают мысли о том, что лучше было бы полностью раздеться и лечь, чтобы сосредоточиться только на ощущениях, а не быть их заложницей, чтобы расслабиться и не тратить силы на равновесие; о том, что наедине с собой всё было иначе.       Оргазм накрывает бесконтрольно неожиданно и на самом деле подкашиваются ноги, и приходится повиснуть на Рене безвольной куклой, и ловя остаточные волны-разряды, всё же прошептать ей на ухо отрывисто жарко:       — Ра-гн-хи-лль…       — От этого вполне можно кончить ещё раз, не правда ли? — усмехается та, прищипывая в отместку клитор, вырывая у Эмер хлипкий стон — настоящий и ещё один фейерверк внизу живота, прохладным покалыванием распространяющийся по телу. Мучительные руки Рене только сильнее толкают на дно.       — А у тебя есть девушка? — спрашивает зачем-то, еле выговаривая слова, сглатывает сладкую слюну.       — Только бывшая — час как. Начинать отношения с секса — полное дерьмо. Жаль, что я так снова сделала, — Рене отстраняется, кисло улыбаясь, и снова тянется за салфетками.       У Эмер в голове ещё туман — рассеивается постепенно, и она даже не пытается вникнуть в смысл слов. В груди тлеет огонёк.       — Отношения — дерьмо в принципе.