Чудо перевоплощения

Сережа начинает охуевать уже на стадии чтения сценария. Поцелуи на сцене? Говно вопрос! С Димой? Уже сложнее. Проблема не в том, что Дима — мужик. Проблема в том, что Дима — это Дима. Ну то есть… это, блядь, Дима. Ферштейн? Сережа умный, Сережа знает, что эмоции со сцены проникают в жизнь. Сережа кое-как вывозил одержимость, надеясь, что после съемок она прекратится. Только хуй там плавал. После съемок начинаются интервью, квизы, хуизы, острые вопросы, тупые вопросы, стихийные посиделки… А вместе с ними — Дима. Дима, Дима, Дима. Гендерная принадлежность, конечно, добавляет проблем. Если себе Сережа со скрипом признается, что запал на мужика, то широкой публике знать об этом совсем, совсем не следует. А Сережа палится. Палится на каждом шагу, и командная привычка вот так запросто обнять кого-то или потрепать по голове работает как на него, так и против. С одной стороны, можно уткнуться в Димино плечо после особенно тяжелой смены, привалиться к нему на диване и вообще лезть под руку, напрашиваясь на ласку. Дима ему не отказывает, Дима щедро делится этой своей обнять-весь-мир энергией и безлимитной любовью, а Сережа греется в ее лучах и млеет от железных пальцев, разминающих одеревеневшие мышцы. С другой стороны, этого до обидного мало. Сережа… в общем, ему давно не удается подрочить так, чтобы образ Димы не лез в голову. Он готов поклясться, что это написано у него на лбу. Но — клятвы клятвами, а остальные или не видят, или тактично молчат, или, как верно заметил Питер Гриффин, всем насрать. Известие о втором фильме — как гром среди ясного неба. Поутихшая одержимость поднимается во весь рост и затмевает все прочие чувства. Съемки, гонорар — это все круто, но не так круто как совершенно законная возможность длить и длить работу с Димой, репетиции с Димой, посиделки с Димой и хрен знает что еще с Димой. А потом ему присылают сценарий. Их первая сцена очень длинная: беготня, драки, экшон, а в конце, когда Разумовский и Олег остаются наедине, они, блядь, целуются. С точки зрения нарратива это, конечно, отличное завершение. С точки зрения Сережи это пиздец. Ладно. Спокойно. Он актер, он профи, его лапищи настолько мощны, что он поцелует Диму и уйдет с площадки на своих ногах и с видом человека, хорошо сделавшего работу. Мда… Диму он видит еще до начала съемок, на интервью. Он, конечно, знает, что ничего у него не прошло, но… Сережа соскучился так сильно, а Дима, похоже, искренне рад его видеть, обнимает его и улыбается так тепло, что Сереже хочется то ли рыдать, то ли обнять в ответ до хруста костей. — Читал сценарий? Как тебе первая сцена? — Дима прямо-таки лучится весельем и любопытством. Вот уж кто профи и явно не испытывает никаких неудобств! — Ты у меня будешь первым, — неловко шутит Сережа, и Дима охотно ржет. Чем ближе к часу икс, тем больше Сережа нервничает. Хорошо еще, что его нервозность перекликается с состоянием Разумовского: и эмоции есть куда слить, и для дела польза. Однако для Димы его нервяки не остаются незамеченными, и после репетиции Дима ловит его в курилке. — Сереж, расслабься. Ты молодец, отлично справляешься. — Расслабься и получай удовольствие? — криво усмехается Сережа. — Угу, — Дима серьезно кивает. — Смотри, Разумовский у нас немного не в себе, он дезориентирован, ему приходится полагаться на Олега, так что положись на меня. …Потом Сережа, конечно, скажет себе, что это было чудо перевоплощения и блестящий талант. Ну ладно, не скажет. Просто где-то в мозгу замыкается клубок эмоций Разумовского при виде Олега и восторг Сережи, потому что Дима снова здесь и с ним. И они двое, два Сережи, синхронно всхлипывают и повисают у него на шее. «Ну всё, всё, я вернулся, я больше тебя не оставлю», — шепчет Дима — нет, не Дима, Олег, хотя и Дима тоже, черт их уже разберет, голос гипнотически-бархатный и успокаивающий, взгляд — синий и пронзительный, и всё-всё в этом взгляде — и вселенская печаль, и радость встречи, и чувство вины, а Сережа ничуть не напрягается, чтобы показать — нет, не показать — отпустить эмоции: прощение, смятение, благодарность… любовь. Потом Дима все-таки его целует, и кажется, что по-другому просто быть не может. Сережа отвечает совершенно искренне, взахлеб, оставаясь все тем же проводом эмоций, через который пустили ток. — Снято! Голос Трофима врывается в сознание как нечто чужеродное. Что — снято? В смысле «снято»?.. — Шикардос! Просто супер, с одного дубля, молодцы! Дима разрывает поцелуй где-то между «снято» и «шикардос», затуманенный взгляд сменяется осмысленным, а Сережа отчаянно пытается ухватить то, что было до. — Молодец, — то, что было до, рассеивается, Дима снова превращается в Диму, треплет его по плечу и улыбается — спокойно и приветливо. Это Дима тут молодец, настоящий профи, в отличие от некоторых… Курить хочется просто нестерпимо. Сережа сбегает в курилку, где, к счастью, никого нет. С этим дерьмом надо что-то делать, и Сережа даже знает, что именно. Для начала — снять настоебенившие линзы, от которых горят глаза. Потом — найти Диму. Дима предсказуемо обнаруживается в гримерке, маленькой и тесной в этом павильоне, но несущей неуловимый отпечаток личности владельца. Он сидит на колченогом стуле около не менее колченогого стола и чему-то хмурится, глядя в смартфон. — Не вовремя? — Сережа надеется, что Дима выставит его — деликатно, как умеет он один, но Дима откладывает смартфон. — Нормально. Ты как? — Хреново. То есть… э-э… Дима обеспокоенно вскидывает брови, и Сережа решается: — Короче, я, по ходу, влюбился. На лице Димы прежнее беспокойство и непонимание. Приходится уточнить: — В тебя. Непонимание уступает место пониманию, причем пониманию такому отеческому, от которого Сереже хочется ругаться матом. — Слушай, так бывает, когда… — начинает Дима, и Сережа закатывает глаза — божечки, как приятно делать это без линз!.. — и перебивает его: — Дим, заткнись и послушай, я тут тебе в любви признаюсь, между прочим! Дима примирительно поднимает руки, показывая готовность слушать. — Я знаю, как бывает, это не оно. Это… в общем, давно уже. И не проходит. Наверное, такое облегчение испытывали какие-нибудь прихожане каких-нибудь церквей, когда исповедовались. Независимо от результата, шифроваться от самого Димы больше не нужно, и это просто охренеть как здорово. Дима задумчиво смотрит на него, барабанит пальцами по столу и, наконец, встает и протягивает руку. — Иди сюда. Ни тон, ни вид Димы не позволяют понять, что он задумал, и руки его ложатся на плечи так, что любой вошедший не заподозрит ничего этакого. Но Сережа чувствует — или додумывает — что-то интимное, чего не было никогда прежде и от чего подкашиваются ноги. — Ты понимаешь, что я могу предложить тебе только секс? Сережа никогда не думал об этом настолько предметно, и вопрос вызывает пьянящий восторг. Только секс!.. Он-то думал, что Дима может предложить ему пойти нахуй. Конечно, в деликатных выражениях, как умеет один Дима. — А у нас что, разрешили однополые браки? — нервно шутит Сережа. Дима мягко усмехается. Его лицо вдруг оказывается близко-близко, так, что Сережа может рассмотреть каждую ресницу. А еще Дима сводит брови и целует его — совершенно не по-олеговски, торопливо и жадно, не оставляя сомнений: все это — не аттракцион неслыханной щедрости, Диме тоже это нужно. Охуеть. Просто охуеть. Потом, конечно, его выставляют из гримерки — деликатно, как умеет один Дима. Сережа не хочет уходить так быстро, он готов не отлипать от Димы, и кажется, предостережение насчет просто секса обретает смысл. Но это все фигня, потому что в телеге у него сообщение с адресом, и сейчас Сереже совершенно не хочется думать о будущем.