War and love

      — Я рад, что Вы вернулись, — в голосе покорность, в голосе смирение, и одновременно — безысходность, точно сердце Изуку заперто в железной клетке, точно все его чувства и эмоции находятся по ту сторону дозволенного, за стеной хорошо скрываемой печали.       Потому что единственное, что получает он в ответ — тишину. Потому что единственное, чем наполнена комната — абсолютным безмолвием, гробовым спокойствием в привычно безэмоциональных, в привычно ледяных голубых глазах, будто сделанных из хрусталя, помутневшего со временем.       Ведь когда Мидория смотрит на него, смотрит на своего мужа, приближаясь к нему неторопливо и осторожно — позволяя себе сделать это вопреки здравому смыслу, вопреки порядкам, вопреки обычаям; он не может отвести собственный взгляд точно так же, как и продолжить смотреть и дальше.       Время, как и война, беспощадно, бессердечно и даже жестоко, летя, казалось бы, со скоростью света, во множество раз опережая мысли людей и оставляя от себя одну лишь горечь, одну лишь боль в груди — там, где находится сердце, трещащее у Изуку по швам.       В самых уголках глаз, не смягчившихся ни на секунду, у Тошинори морщинки — тонкая сеть, сплетённая пауком усталости от всех прошедших лет, от всех прошедших войн, сражений — отпечатки прошлого на коже, будто летопись, написанная на пергаменте. Но, увы, не чернилами — лезвиями оружия врагов, бесконечным количеством битв.       Изуку не может сдвинуться с места сейчас, не может отойти от Яги, продолжая смотреть на него и дальше, продолжая осматривать каждый неприкрытый слоями военной формы сантиметр кожи.       И каждый отпечаток из прошлого, каждая победа Тошинори, как и практически каждый ход, каждое мгновение его боя, отчётливо видны в острых чертах лица, режущих не хуже ножа, стоит только протянуть к скулам руку, стоит только прикоснуться до них, подаваясь внезапному порыву… сострадания. Любви. Заботы.       Глаза Яги, кристально чистые и яркие когда-то, задолго до настоящего времени, теперь же омрачены тяжёлым облаком усталости, покрывающим всё его лицо, всё его тело, не щадя ни один миллиметр, ни одну крошечную частичку Тошинори: растрёпанные и неаккуратно обрезанные, быть может, в одной из битв, волосы, колючая и почти царапающая кожу Мидории щетина.       На войне не до опрятности, на войне не до собственного внешнего вида — это видно по грязной, запачканной пеплом, грязью и кровью — чужой или своей, одежде; это видно по свежим, не так давно полученным Яги ранам, замотанным бинтами неаккуратно, замотанным бинтами небрежно — самое последнее, о чём Тошинори будет думать.       Сердце Изуку вдребезги, сердце Изуку раздроблено на миллиарды крошечных осколков, когда он всматривается в запавшие глаза Яги, ищет в них что-то своё, родное и привычное, даже нежное. В который раз за всю свою жизнь.       Но Тошинори только вздрагивает от прикосновения, но Тошинори только хмурится, но Тошинори только сводит брови к переносице, но Тошинори только отводит взгляд в сторону, едва заметно морщась — вся его поза и все его действия говорят о напряжении, будто он стоит под тяжестью этого мира, в полном одиночестве неся весь груз на своих плечах.       Мидории хочется забрать с его плеч хоть несколько «камней» усталости, хоть крошечную часть всех переживаний, всего груза, даже если единственное, на что способен Изуку — быть красивой женой для своего мужа, лишь послушной куклой без права выбора, без права голоса, но с экзотической внешностью.       Ему хочется быть по-настоящему полезным, ему хочется быть по-настоящему нужным, полезным хоть чем-то для человека, которого он любит, для человека, которым он дорожит, для человека, за чью жизнь он искренне переживает.       Однако каждый раз Яги уходит без слов, однако каждый раз Яги уходит молча, даже не бросая на Мидорию взгляд, даже не обращая внимание вымученную улыбку и на слёзы, застывшие в его глазах обжигающими кожу каплями разочарования в себе, каплями горькой печали, сковавшей тело Изуку сейчас.       Он ласков, он запредельно нежен, вкладывая в каждое действие скопившиеся за всё это время чувства, разглаживая каждую морщинку, каждую шероховатость на лице Тошинори — только пальцами, всего лишь кончиками пальцев, не желая разрушать всю хрупкость и без того стеклянного мгновения.       «Я люблю тебя, я живу тобой, мыслями о тебе, я беспокоюсь о тебе, я хочу всегда быть с тобой рядом, я хочу приносить тебе пользу, — думает Мидория, допускает в голову вихрь вольных, непозволительных в любой другой момент мыслей, — только скажи, что ты любишь меня».       В глазах Тошинори целый айсберг, целая тонна льда, а на сердце Изуку невероятная тяжесть, невероятная печаль. Мидории хочется любви, Мидории хочется ласки, Мидории хочется тепла, но…       — На кровать, — неизменно спокойный, абсолютно безразличный голос — точно Яги раздаёт своим подопечным команды: резко, сухо и строго, без излишних раздумий и чего-то побочного, откровенно мешающего — без чувств.       …он был готов к этому, как только узнал о том, кем является его будущий муж, радуясь лишь поначалу, когда давняя мечта — лично познакомиться со Всесильным, с этим удивительным человеком, однажды оказалась поразительно реальной.       Бойся своих желаний, да? Потому что порой за радужной оболочкой мечты скрываются призраки прошлого, скрываются самые тёмные тени реальности, состоящей из постоянных сражений, из запаха гари, крови и отчаяния — то чем пропитана одежда Тошинори. И то, чем наполнены слёзы Изуку, мысли Изуку, когда он вновь, как и всегда, слушается своего мужа.       Потому что Мидория, подобно послушной, верной и преданной собачонке, выполняет приказ своего хозяина, даже если тот, ненадолго пропадая — уходя в другую комнату, чтобы взять с собой что-то и снять с себя верхнюю одежду; относится к ситуации, казалось бы, с полным безразличием. Просто с усталостью, просто потому, что так надо, что так правильно.       Яги не может иначе: не может быть ласковым, не может быть сплошным воплощением нежности, мягкости — разве допустимо это на войне — там, где он проводит большую часть своей жизни? Разве допустимо ему проявление слабости? Разве допустимо ему хоть какое-то проявление жалости?       Колючий и холодный, не привыкший к нежностям, порой слишком прямолинейный, порой даже жестокий и грубый, но готовый на многое ради победы, готовый на многое ради мира в стране, и в первую очередь — всегда готовый пожертвовать собой, своей жизнью. Он… любящий по-своему или же не любящий вообще. Он — не привыкший показывать свою любовь открыто: много рисков, много опасностей.       Но Изуку знал это, знал все особенности такого брака, знал все последствия, прекрасно знал, за кого выходил замуж, кому отдал всё своё сердце без остатка, не думая о своём решении дважды. Мидория был уверен в том, что несмотря на отсутствие другого варианта, что несмотря на отсутствие выбора, свадьба с Тошинори была правильным решением.       …однако сейчас, сам не понимая причины, почему-то Изуку не мог сдержать все свои чувства, все свои эмоции, все свои слёзы, когда старая и прогнившая со временем дверь скрипит, прежде чем Яги окажется в дверном проёме, прежде чем он направится к Мидории.       Холодно, расчётливо и уверенно — словно вновь действует по какому-то плану, словно вновь следует распоряжению верхов, распоряжению начальства, давшему ему очередное распоряжение, очередной приказ, ради которого Тошинори сделает если не всё, то почти всё возможное от него, от других людей.       Привыкший к одиночеству, привыкший полагаться в первую очередь на себя, на свои способности, на свои таланты, решения и поступки… Изуку хочется думать, что он его любит, что он его ценит, что он живёт ради него, что он идёт на войну ради него, с мыслью о нём.       Но Мидория не знает правды, но Мидория не знает, есть ли в этом мире она вообще — та самая правда. И тем более он не думает об этом сейчас, и тем более он старается не думать об этом сейчас, чувствуя, как кровать едва заметно прогибается под весом другого человека.       Тошинори по-прежнему в форме, по-прежнему закрытый, по-прежнему скованный и даже здесь, даже в домашней обстановке, скрывающийся за маской безразличия, за маской холода и напущенной гордости выигранных боёв, множества побед.       Однако глядя на него, глядя на его свинцовую усталость в потускневших глазах, глядя на его слабое — уже не такое сильное, как раньше, тело; Изуку понимает и осознаёт, что скрывается за всеми масками уверенности, за всеми масками жестокости: боль, чувство вины за смерти ни в чём не повинных людей, бесконечное количество ужасных шрамов на теле, погибшие друзья, погибшие товарищи, постоянные кошмары, отсутствие веры во что-то лучшее, во что-то светлое.       Видел ли Яги когда-нибудь мир за пределами войны? Не самый лучший, не самый идеальный и порой грязный, однако немного другой, не похожий на то, к чему Тошинори привык, мир? Мидория хотел бы показать её — совершенно иную сторону этого мира.       Но Яги, слишком привыкший к своему нынешнему распорядку дней, слишком привыкший к тому, чтобы жертвовать собой, чтобы рисковать собой, чтобы воевать, чтобы защищать других, чтобы трудиться во благо страны; потерял бы без войны всякий смысл, всякую значимость своей жизни.       Замкнутый круг, самый настоящий круговорот событий, цепь которых разорвать невозможно, абсолютно бессмысленно, бесполезно — что останется от Тошинори, если он перестанет воевать? Он не привык жить другой жизнью, он не привык жить спокойно, в любви, в счастье и в гармонии.       Двоякое чувство: Изуку волнуется, Изуку беспокоится о своём муже, о его безопасности, и в то же время — Мидория не хочет отнимать у него то, из чего он состоит; то, с чем он уже давным-давно слился, стал единым целым. И разъединить их, разделить их друг от друга, было бы равносильно смерти. Ведь Яги потеряет себя.       И именно поэтому Изуку терпит, и именно поэтому Изуку любит, именно поэтому Изуку молчит, дозволяет Тошинори делать всё то, чего он хочет; всё то, что он должен сделать, даже если у Мидории… всё равно нет другого выбора.       Губы Яги сухие, губы Яги жёсткие, губы Яги потрескавшиеся — точно самая настоящая пустыня, вовсе не обжигающая, нет — глыба льда, леденящая сердце, леденящая душу и нежные губы самого Изуку, когда его целуют, когда его губы сминают во властном, немилосердном поцелуе — повторение до боли знакомых Мидории событий, определённый порядок действий.       Тошинори никогда не был особенно ласков, особенно нежен — то, к чему Изуку уже давным-давно стоило привыкнуть, свыкнуться с той мыслью: Яги не умеет любить, Яги не умеет показывать нежность, ласку, дарить другим людям тепло, а не боль, а не мороз по коже, по всему телу, и особенно — по всему сердцу.       Но на миг — ничтожно крошечное мгновение, Мидория позволяет себе подумать о том, что это больно: больно смотреть на Тошинори, но не ловить его взгляд на себе, но не находить его взгляд — будто Яги устремил взгляд в пустоту, будто Яги целует нечто несуществующее, будто Яги и вовсе не целует Изуку.       Просто делает то, что надо. Просто делает то, что должен сделать, следуя своему чёткому плану, следуя каждому его пункту: колючий, холодный поцелуй — почти полное безразличие ко всей ситуации, всего лишь выполнение обязанности, и в то же время — борьба, борьба даже здесь, даже сейчас.       Поцелуй нельзя назвать ласковым, поцелуй нельзя назвать нежным — как и самого Тошинори, нет; ведь ещё одно прикосновение губ Яги к губам Мидории практически жалит, практически кусает — привычная грубость и неотёсанность, перемешанная с крошечной капельной осторожности — то, во что Изуку хочет верить.       Потому что руки Яги всё такие же грубые, как и его губы, как и все его действия, когда он, касаясь Мидории своей шершавой и покрытой, казалось бы, бесконечным количество мозолей и неровностей — шрамов, ладонью, сжимают его плечо почти до боли, почти до неприятных ощущений.       Тошинори не такой сильный, как раньше; не такой сильный, чтобы гордо нести на собственных плечах своё прозвище, свой «титул»: Всесильный. Но он достаточно силён, чтобы сделать Изуку больно, чтобы переломать его кости, если бы только захотел это сделать.       Но Яги… от осознания вседозволенности, от осознания, что Мидория действительно позволит ему сделать всё, о чём он только пожелает; в скором времени становится чуть более диким, ещё более грубым, и в то же время — не теряет самообладания полностью.       Однако из едва ощутимых прикосновений вскоре те становятся явными, те становятся… почти что голодными, почти что отчаянными — Тошинори похож на хищника, затаившегося в засаде, прежде чем выпрыгнуть, прежде чем выпустить все свои когти на жертву, поглощая каждый выдох, каждый вдох Изуку, покусывая его губы.       Он не церемонится долго — слишком мало времени, слишком мало сил — вскоре вновь война, вскоре вновь сражения, вскоре вновь кровопролития, и любое секундное проявление нежности, казалось бы, утомляет больше всего на свете. Поэтому Яги торопится, поэтому Яги не медлит, шепча Мидории на ухо с хладнокровием, не меняющимся приказным тоном, от которого в сердце Изуку образовывается глубокий кратер:       — Раздевайся.       Коротко, чётко и лаконично, без каких-либо чувств, без каких-либо эмоций — очередное командование, очередной приказ, против которого Мидория не может пойти, независимо от того, хочет ли он этого, или же нет: у него не так много прав и возможностей, чтобы перечить человеку, приютившего его, давшего ему дом, давшему ему хорошие условия для жизни.       И дрожащими пальцами, проклиная себя за собственную медлительность и предательское волнение от мысли, сможет ли Изуку угодить Тошинори, не разочарует ли он его, не разозлит ли; Мидория расстёгивает пуговицы на одежде: первая пуговица, вторая, третья…       На этот раз Изуку не ждёт от Яги какой-либо реакции, какого-либо потрясения, внимания или же нежности: Мидория готов верить за них двоих, Мидория готов надеяться на лучшее за них двоих. Но порой он устаёт. Но порой он понимает, что чудес не бывает.       А также не понимает до конца, любят ли его здесь, любит ли его Тошинори — слишком сложный вопрос, чтобы дать на него ответ, ведь Изуку видит своего мужа так редко, что иногда, казалось бы, забывает, как тот выглядит.       Однако… Мидории не хочется думать, что для Яги он просто игрушка, для Яги он просто тот, кем можно при любом удобном случае воспользоваться, а после — бросить на долгие месяцы, ведя себя так, будто Изуку здесь не существует.       Мидория откровенно запутался в своей жизни, во всём происходящем, когда думать слишком сложно, когда думать даже не хочется, но хочется лишь одного: хоть на мгновение насладиться той возможностью, что ему предлагают, что ему предоставляют. Возможностью ненадолго быть «любимым», быть нужным.       Выражение лица Тошинори всё такое же безэмоциональное, всё такое же непроницаемое — словно пытаешься разгадать сложнейшую в мире головоломку; но масло, ароматное масло для массажа — то единственное, на чём сосредотачивается Изуку.       Несмотря на свою холодность, несмотря на всё своё безразличие — настоящее оно, или же нет, или же вынужденное, привычное; ненадолго в Яги мелькает нежность, мелькает осторожность. Мидория не знает, почему. Возможно, вновь придумывает себе что-то, вновь видит только то, что хочет видеть.       Но пальцы Тошинори, тонкие и костлявые — будто паучьи лапы, будто ветви старого дерева, проскальзывают в Изуку плавно, почти аккуратно, не причиняя Мидории особой боли: не самое приятное чувство, которое можно испытать на себе, но и не самое плохое.       Нечто привычное, нечто вынужденное — если Яги поможет это хоть как-то, если для Яги это окажется полезными и нужным хоть немного; Изуку готов всё выдержать, готов выполнить свой долг, свою обязанность: быть кротким, быть тихим и покорным. Словно и впрямь собачонка, заглядывающая хозяину в рот, смотрящая на него верно и преданно — в надежде, что получит заветную ласку, что получит любовь.       И Мидория получает желаемое, разве что, быть может, не так, как хотелось; не так, как он себе представлял. Потому что второй палец проскальзывает в него бесцеремонно, без какого-либо предупреждения, растягивая мышцы, растягивая его самого, когда Тошинори не жалеет Изуку, не даёт ему хоть пару секунд на то, чтобы привыкнуть к ощущениям.       Даже сейчас Яги не смотрит на Мидорию, даже сейчас он, казалось бы, находится где-то там, далеко-далеко: в своих мыслях, в своих переживаниях, в своих сожалениях, в своём чувстве вины за тех, кого не смог спасти. Но Тошинори никак не здесь. Никак не с Изуку.       Грубая и неотёсанная любовь, если она вообще существует в этот момент — то, о чём Мидория не хочет думать, не хочет рассуждать о подобном сейчас, пока его внутренности практически жжёт изнутри, пока Изуку питается далеко не сладкими плодами чувств своего мужа.       Вот только… небрежные, неаккуратные, неумелые ласки и прикосновения Яги прекращаются так же быстро, как и начались, словно их и не было, словно Тошинори и не пытался доставить Мидории удовольствие, смягчить его боль хоть немного. Он не понимает, он не знает, он не видит. Или же не хочет видеть.       Потому что вскоре Изуку слышит, как пряжка ремня падает куда-то в сторону, падает на пол. Потому что Мидория понимает и знает, что произойдёт дальше — это понятно каждому, понятно любому человеку. Слишком очевидно, не правда ли? Ведь иначе Яги не стал бы тратить и секунду своего времени.       В конце концов, Изуку мало на что годен, мало на что способен, чтобы требовать чего-то иного, чтобы требовать к себе иного отношения, чтобы требовать к себе заботу, ласку, любовь, даже если он по-прежнему думает об этом, по-прежнему ждёт порой изменений.       Но Тошинори вновь берёт его грубо, но Тошинори вновь входит в него до упора почти сразу же, несмотря на всё слабое, несмотря на всё едва заметное и едва ощутимое сопротивление Мидории, хватающего ртом воздух отчаянно, цепляющегося пальцами за простынь почти до побеления в костяшках.       Изуку знал, что его ждёт; знал, что с ним не будут лишний раз нежны, деликатны, бережливы — самое глупое, чего можно было ожидать от подобного брака, от такого человека, как Яги. Но какая-то предательская и слабая часть Мидория была не согласна со всем происходящим.       Та часть, которая восхищалась Тошинори, которая любила его и по-прежнему наивно верила в лучшее даже тогда, когда Яги вновь и вновь уходил на войну, оставляя Изуку одного — будто и не нужен ему вовсе. И порой Мидория думает, что это и впрямь так.       Ведь Тошинори не принимает — или же попросту не умеет принимать, любовь Изуку, его заботу, его желание помочь хоть чем-то и хоть как-то, его желание стать героем для Яги здесь, дома — там, где можно чувствовать себя в безопасности.       Однако единственное, что Мидория чувствует от мужа — вечное напряжение, вечный холод, вечную настороженность — точно дикий зверь, ожидающий внезапную опасность с любых сторон, старающийся быть всегда готовым к ней, ко всем невзгодам и рискам, страхам.       Тошинори напоминает Изуку ледяную глыбу, громадную каменную гору, сдвинуть и сломать которую сложнее, чем изменить весь этот мир, все порядки и устои в нём: быстрее мир изменится, чем изменится сам Яги.       Так почему же… когда Мидория знал всё это, когда Мидория был готов ко всему этому, ему так больно, так грустно сейчас, в жестоких и грубых, мозолистых руках Тошинори, сжимающих его бёдра так сильно, что наверняка останутся синяки? Так почему же теперь Изуку не мог ничего из этого принять, пытаясь поймать взгляд Яги хоть на мгновение?       Двигаясь в Мидории, толкая в него свой член резко, без капли нежности, без капли ласки — просто действуя по очередному плану, просто действуя по очередному алгоритму, приказу «свыше», игнорируя все слёзы Изуку, все его просьбы, все его мольбы…       Так должно быть, так нужно делать, да? Точно Мидория всего лишь игрушка в руках Тошинори, у которой нет ни чувств, ни желаний, ни эмоций, ни своего мнения — бесполезная вещица, которой можно воспользоваться, а после — вновь забыть про неё на долгое время.       Но почему-то Изуку всё равно не может отпустить свою любовь, даже если ему позволили бы это сделать, даже если бы его самого выгнали бы отсюда, выбросив обратно, в голод, в горе и в нищету.       И почему-то… он также не может перестать думать о том, что любит Яги, любит своего мужа. Любит его таким, каков тот на самом деле: грубый, почти всегда холодный, слишком чёрствый — на первый взгляд, но в действительности — с горящим сердцем, с горящими глазами, готовый отдать всё для других, не оставляя ничего для себя.       Такой жестокий, такой безразличный, такой упрямый, слишком одинокий и не умеющий любить, готовый умереть в бою, всегда готовый на пожертвование собственной жизнью, вбивающий Мидорию в кровать со всей силой, со всем отчаянием и скопившейся за прошедшее время злобой — даже если это неправильно, неправильно по отношению к себе, Изуку всё равно его любит.       Всё равно его терпит. Всё равно смотрит на него как на личное божество, как на личный смысл жизни, как на личное спасение, несмотря на то, что бьёт оно — то самое спасение, по сердцу сильнее, чем непрекращающаяся война. И Мидория не плачет — нет; когда Тошинори в очередной раз оставляет его одного в постели: в холодной и в пропахшей запахом сигарет, запаха отчаяния.       …и оставляет его с разорванной, с кровоточащей и вывернутой наружу душой. Потому что в любви почти как на войне, где горе достаётся побеждённому. И порой от любви бывает столько же шрамов, сколько и после самых ужасающих сражений, разве что те шрамы — не только на коже.       Те шрамы — на сердце. И любить Яги бывает больнее, чем ходить по острию ножа.