Prince in a flower crown

Средь белых волн простыней заострились смуглые ключицы. Щелчок, — и губы спрятались за сигаретным дымом, витиеватым, лёгким, игравшем в солнечных лучах, как на арфе: Кэйе казалось, что он даже слышал перезвон света, пока пальцем в воздухе рисовал улыбку и глубоко вдыхал воздух. Искажённый сонным сознанием запах утра опьянял, как игристый периньон, и шипели, пузырились в голове видения ночи. «Сегодня ты был мрачен». Завернувшись в тепло одеял, выпустив из клетки лёгких последний виток дыма, Кэйа подошёл к окну, попутно бросая взгляд на разбросанные на столе карандаши и листы бумаги, — видимо, малышка Кли снова забыла их. Туман поддерживал ветви деревьев, в полудреме тонули листья в густом молоке, и Альберих печально вздохнул: и на улице не видеть ему улыбки алого солнца. В веренице мыслей выискивая одну, плененный миражами памяти, он простоял у распахнутых створок ещё несколько минут, вкушая прохладу рассвета, и, когда родные образы полностью стерлись с сетчатки глаз, а иллюзорный запах погиб в никотиновом облаке, Кэйа потянулся и отправился в ванную. Год назад тревога впервые с пугающей яростью схватила Кэйю за грудки, беспощадно выдергивая из сна. Он не понимал, что делалось с ним и почему так громко и быстро билось сердце. Хотелось поскорее заглушить странное ощущение, но туман в голове лишь сгущался. Кэйа часто моргал, тяжело дышал, пытался унять барабанную дробь в ушах и постоянно потирал левое плечо, жутко болевшее, словно от глубокой раны. Он вдруг почувствовал себя жалкой полевой мышью, дрожавшей среди пшеничных колосьев, забредшей в неизвестные земли и не знавшей дороги домой, но в следующее мгновение внезапное видение алыми всполохами замельтешило перед глазами, и образы прошедшего сновидения принялись, словно кадры, сменять друг друга. Странный шум в ушах нарастал, заглушая и биение сердца, и шорох простыней, и звуки ночных улиц, и, набухнув, задрожал, задышал и вдруг взорвался, и облачился в тишину, сквозь которую пробивался, подобно птенцу, желавшему выбраться из скорлупы, успокаивающий детский голос. «Мой звездный милый принц В короне из цветов Меж лилий верениц Нашёл свой сладкий сон». И Кэйе стало лучше. Сознание зацепилось за почему-то знакомый голос, за нежную песню, тревога и неведомый страх отступили, и парень, минуту назад взволнованный, уснул. То же самое повторилось и в следующую ночь, и в ночь после нее, и с каждым разом видения и голос становились яснее, светлее и различимее, а песня обрела новые строки. «Узнай мою походку, Услышь мои шаги, Мной сон твой будет соткан И прогнаны враги». Через неделю образы стали достаточно четкими, чтобы Кэйа понял, что происходило. К нему во снах приходил человек, пылавший подобно огню и согревавший странными словами, звучавшими витиевато, незнакомо, будто на другом языке, но все же почему-то понятно. Этот образ был — сплошная эмоция, далекая, кусающая, но родная. По утрам Кэйа снова и снова перелистывал в голове видения и все допытывался у самого себя, отчего от незнакомца веяло таким знакомым теплом. Сны — явление частое, но мимолетное, дразнящее. Стоит лишь ощутить сладость, как тускнеют их черты. Но этот сон был иным, цепким. Поселившись в сознании, он не давал о себе забыть, и, поразительно чёткий, саднил в каждом углу квартиры, то тут то там разбрасывая всполохи алых волос. А ещё у образа был запах — едва уловимое смешение виноградного сока, мускатного ореха и кедра. Кэйа никогда не любил виноградный сок — пустая трата продуктов, не более; но эта загадка сна, эта удивительная ясность ощущений, к тому же столь мимолетных и редких, как запах, обычно первым пропадавший из памяти, манила его. Единая мысль о ночном образе пробуждала бурю чувств и взывала к чему-то важному, потерянному и забытому, но безнадежно въевшемуся в плоть и душу. По началу Кэйю терзало любопытство и дразнило странное непривычное счастье: всё было расплывчато, иногда до покалываний на кончиках пальцев приятно и спокойно, — такого умиротворения и тепла он ранее не испытывал, однако тоска, что волоклась следом, отталкивала, не позволяла насладиться образами в полной мере и различить картинки. Через месяц парень стал тревожиться: записался к психологу, начал пить снотворное, в надежде упасть глубже в лапы сна и улизнуть от навязчивых видений. Всё сознание было словно в волдырях, сердце отдавалось непонятной болью, а образы игнорировали любые препараты. Беспомощность вскормила в нём злобу. Кэйа кусал губы, боролся с самим с собой и чувствовал, что втыкал палки в колёса победы над ночным бредом: приятный голос звучал трогательно, нежно, маняще, бессознательная тяга была непоколебимой, и он невольно искал чужое пение во мраке. Раздражённость привела к желанию непременно переиграть собственные сны. Он ночами не спал, сердце чесалось ужасно, мысли тянулись без конца, — их безумно хотелось выжечь, но дрожащими руками и спичку не возьмешь. Иногда помогала собака: она то лаяла без умолку под окном, то запрокидывала плешивую голову и заливалась воем, протяжным, заунывным — это нарушало стройный ряд мыслей. Друзья переживали за Кэйю: Чайльд вечно крутился рядом, бросал взволнованные взгляды и разливал по комнате беспокойство, до ужаса неумело спрятанное в шутках и улыбках; Розария помогала с работой, постоянно напоминала больше отдыхать, и уверяла, что обо всем позаботится сама. Когда Кэйе было особенно плохо, он звонил Альбедо, и тот всегда приходил и заваривал успокаивающий чай. Иногда они разговаривали часами, а иногда молчали: Кэйа сидел за столом, в одиночку распивая бутылку вина, Альбедо рисовал, зная, что само его присутствие важно для друга, которому это, конечно, ужасно нравилось: не было необходимости рыться по углам, мучительно ища тему для разговора. Ещё через полгода тактика дала сбой: образы стали проникать в реальность. Случайные тени, пойманные на периферии зрения, картины, застывшие в секундной вспышке, — все это мешало, душило, бередило старые, скрытые и от самого Кэйи раны. И он сдался. Слово его, ранее гордое и звонкое, теперь затухающим хрипом неохотно выползало из-под губ. «Чего ты хочешь от меня? Я весь в твоей власти, так ответь же мне!» И с того момента все поменялось. Сердце Кэйи будто успокоилось, приняло видения и перестало тревожиться. Сны стали ярче, парню казалось, словно в них все настоящее. Кэйа видел воспоминания, чью-то жизнь из другого мира, странного, будто средневекового. И в каждом из них неизбежно был человек, пахнувший виноградным соком, мускатным орехом и кедром.

***

По небу — солнечный мёд, под ногами — изумруды. Двое детей смеются, прыгают по лужам, пытаясь поймать лягушку, но всё безуспешно, пока мальчик с алыми волосами чуть ли не падает на бедное существо и сжимает его между ладошками. Маленький Кэйа поправляет повязку на глазу и вдруг направляет найденную на земле палку на друга. — Сдавайся, я пират! Отдавай сокровища, а не то заколю! Алые глаза смотрят в недоумении пару секунд, а после по поляне разливается звонкий смех. — Какой ты пират! Ты же выглядишь как самый настоящий принц! Маленький Кэйа супится и фыркает, одной рукой тут же принимаясь ворошить синие пряди, всегда удивительно гладкие и блестящие. Мальчишка рядом перестает смеяться, подходит ближе, и хватает друга за щеки, растягивая чужие губы в улыбке. — Чего надулся? Ну хорошо-хорошо, принц пиратов! Из разбитых облаков — дождевые жемчужны, пронизанные солнечным светом. Смеясь, дети бегут к лесу, время от времени останавливаясь, чтобы поймать языком каплю. Утром их находят спящими в обнимку под тенью построенного ими же корявого шалаша.

***

От грозы дрожат небеса и ревет ветер. Деревья кланяются в мольбе, стуча в соседние окна. Смешной и сонный, мальчик с алыми волосами сидит на кровати и вглядывается в дверной проём, откуда только что донёсся жалобный скрип старых половиц. — Кэйа? Из темноты слышны шорохи длинных пижамных штанин. Маленький Кэйа мнется у кровати друга. — Можно? Мальчик улыбается, кивает головой и со смехом резко дергает за руку забирающегося в постель юношу так, что тот падает сверху. — Не смешно, — бурчит Кэйа, трет и морщит холодный нос, но все же утыкается в грудь друга и закрывает глаза. Чужие руки распускают синий хвостик и перебирают волосы, пока комната наполняется тихим мягким голосом, постепенно заглушающим жуткий звук грозы. «От ветра я укрою И страхи уведу, Блаженной тишиною Тебя я обниму. Под тенью облаков И в нежности орлиц В короне из цветов Уснул мой милый принц». Кэйа видит сладкие сны.

***

— С днём рождения! На синюю макушку опускается венок из оранжевых цветов, слегка влажный от росы, отчего похожий на политый мёдом бублик. Мальчик с алыми волосами, закусывая маленький язычок-змейку, раскрывает книгу. Усердно, быстро, что-то ища, листает страницы, на которых печатные строки теснятся с неловкими детскими каракулями, и разворачивает её, тыкая маленьким пальчиком в картинку, изображающую юношу в роскошных одеждах. — У каждого принца должна быть корона! Прямо как здесь! Кэйа долго носит венок, опрыскивает его водой на ночь, прячется в тени деревьев от палящего солнца и очень расстраивается, когда цветы все-таки вянут.

***

В очередной раз недовольно отбрасывая непослушные волосы назад, мальчик злится. Ветер будто издевается над ним и треплет как попало алые пряди, путая их. Юноша встаёт с влажной травы и решительно идёт к дому. Кэйа застает его в ванной с ножницами в руках. — Ты что делаешь?! Стой, стой, а ну дай сюда! — испуганно выхватывая острый предмет, верещит он. Пара неровно обрезанных прядей лежат на деревянном полу, и солнце из приоткрытого окна сияет на их завитках. — Они мне мешают, — пожимая плечами, отвечает друг и тянется за ножницами. — Верни. — А вот и не верну. Мне нравятся твои волосы. Алые брови приподнимаются в удивлении, и мальчик, остановившись в секундном раздумье, кивает: «‎Тогда ладно». Кэйа аккуратно кладет ножницы на тумбочку и вздыхает, — никакого творческого подхода, сплошная спешка, сплошные действия сгоряча. — Пойдём, — он хватает насупившегося друга за руку и тянет вверх по лестнице. По комнате множится радуга, оставленная в подарок недавним дождём и теперь застрявшая в трещинах оконного стекла. Кэйа сажает юношу на стул и в нетерпении потирает руки, радуясь, что такая чудесная идея пришла ему в голову. Хрупкие детские пальцы принимаются неумело, неловко, но до умиления старательно перебирать непослушные пряди, то и дело касаясь висков и предательски краснеющих ушей. Под алыми волосами — бледная кожа с созвездиями редких родинок, и маленький Кэйа не может отказать себе в удовольствии соединить их: «‎Вау, похоже на птицу!» Его друг закусывает губу. Чужое тепло, родной запах будто обнимают, и в голове мелькают до тихих смешков милый образ синего глаза-звезды, прищуренного, выдающего увлеченность и старательность хозяина. Оказывается, удивительно приятно, когда с такой нежностью трогают и расчесывают волосы. — Чего-то не хватает, — бубнит себе под нос Кэйа, придирчиво осматривая лохматую косу, — А, точно! Он срывается с места, уже на ступеньках кричит, что скоро вернётся, и оставляет мальчика с алыми волосами наедине с румянцем на щеках и побелевшими костяшками пальцев, сжимающими деревянный гребень. Спешащий топот наполняет комнату, и Кэйа врывается с белоснежной довольной улыбкой и ароматом полевых цветов. В его руках — корзинка, полная оранжевых водных лилий и мерцающих голубых трав. Через полчаса кропотливой работы в алой косе благоухают лепестки свежих цветов. — Это тебе вместе короны, — плюхаясь на стул напротив, улыбается Кэйа, довольный своей работой. Позже Аделинда подровняет пострадавшие кудри и отпустит мальчику чёлку, а заплетение волос станет обыденностью, и хоть больше не будут украшать травы и бутоны алые пряди, высокий хвост тоже окажется вполне красивым и удобным.

***

Эхо серебристого смеха гулом отскакивает от высоких стен, пока юноши, уже повзрослевшие и стройные, кривляются в ответ на колкие взгляды чьих-то портретов из книг. За окном тлеет солнце, пока по лицам уже плывут тени от горящей свечи. — А вот представь, — начинает Кэйа, вплетая в голос загадку и отклоняясь назад, ложась головой на чужие колени, — Когда-то и наши имена будут на страницах всяких умных книжек, и дети будут читать истории наших жизней, словно какой-то приключенческий роман о двух отважных рыцарях, — юноша прикрывает глаза, но тут же, поймав юркую мысль, вскакивает и с неподдельной серьезностью тычет пальцем в друга, — Только чур никто из нас с такими смурными лицами изображен не будет. А то подумают ещё, что были мы теми еще ворчунами. Юноша с алыми волосами отклоняется на спинку дивана, сладко зевая, и после треплет по волосам друга: — С чего ты взял, что про нас книжки будут писать? Такое ещё заслужить нужно. Кэйа фыркает. — Да чего служить? Сложно что ли это? Не труднее, чем есть кашу на завтрак, — и улыбается, ещё не зная, в какие угли превратит их двоих сидящий напротив огонь, — И все-таки, у тебя был бы какой-нибудь важный титул. И ты точно носил бы герб с изображением орла и приносил бы рассвет в самые тёмные земли. — Это где ты такие выражения вычитал? — и снова смех тревожит дом-старика. — Сам придумал, не веришь? — вскинутый гордо вверх подбородок, взгляд с вызовом. — Ещё бы верить такому лису! — Ну и пожалуйста, не верь, — волосы небрежно рассыпаются, освобожденные от власти резинки, пока холмы плеч равнодушно приподнимаются и опускаются, и через мгновение голова вновь покоится на чужих коленях, — тогда не узнаешь, как стать героем, про которого будут слагать легенды. — Как будто мне это надо. Минуты тянутся в тишине, пока любопытство плавится под взглядом хитрых глаз-скарабеев. Секунда, две, и смиренный вздох мягким, взъерошенным клубком поглощает молчание. — Ладно, хорошо, ты у нас поэт, верю. Рассказывай, что ты там придумал. И губы Кэйи расплываются в сладкой довольной улыбке, и словно кот, он смотрит на друга, вкушая плод победы, а после, будто тут же превратившись в резвого щенка, вскакивает и тянет мальчика к окну. Холодный язык ветра встречает лица юношей, но обжигающее дыхание паром вырывается из уст, и утопает в темноте звонкий голос. — Я стану самым сильным! — парень с алыми волосами отшатывается от неожиданного крика и дергает друга за рубашку, пока тот заливается смехом. — Ты чего творишь?! Орёшь как безумный! — горячий быстрый шёпот в игре теней и света свеч. — Да чего ты такой напряженный сегодня? Тебе точно нужно расслабиться, а это лучший способ, отвечаю! Недоверие в глазах друга туманное, жидкое, смешанное с желанием в который раз поддаться этой белоснежной улыбке и беззаботному голосу, и стоит только Кэйе взять чужую руку, как пелена сомнений спадает. И, набрав в легкие побольше воздуха, они кричат, и голоса их, слитые в один, поднимаются над виноградными лозами и взмывают к небесам, где только и ждут песен юношеских мечт. Они кричат, отпускают на волю всякий бред и чувствуют, что вот он, свет счастья и свободы, и в его лучах они, рука в руке, перешагнут все невзгоды и коснутся ступнями благодатной земли, оберегаемой и любимой архонтами, и тогда их имена, громкие и величественные, услышат и запомнят вовек.

***

В теплых воспоминаниях Кэйа жил неделями, игнорируя вязкий вкус тоски и одиночества, что шлейфом следовал за каждым кадром, пропитывал и оставлял разводы на лицах-образах. Иногда сны ускользали из его глаз и скатывались по щекам, и казалось, будто все вокруг хаотично, бесконтрольно и обречено на провал, ведь истина в миражах и отголосках, в любимых призраках ночных видений, а не в шуме машин и холодных простынях. «Я не помню, что есть свет, что такое тепло. Никогда, никогда больше не смогу я согреться», — и неуёмная дрожь была тому доказательством. В другие же ночи Кэйа чувствовал себя свободным и в то же время хранящим самую важную тайну вселенной: он знал, где обитало счастье. И как ребёнок, он сидел, глупо улыбаясь, то и дело закрывая глаза, ловя образ, хрупкий и чудный, на веках, и в звуках мира находя слова-колокольчики детской песни, столь сладкие и воздушные, будто сахарная вата. И в такие секунды Кэйа был уверен, что он был, его мир из снов, его мечта, покоившаяся в руках Гипноса, его не могло не быть, ведь коль существовал этот ночной мираж, жалкая копия, то где-то жил и дышал образец, и даже если бы Кэйе пришлось спуститься за ним в ад, он был готов обратиться Орфеем, слепым и лишенным соблазнов. Одно оставалось неизбежным. Чем больше Кэйа погружался в сны, тем больше хотел остаться в них. Ради бархатистого голоса, жар-птиц, запутавшихся меж волос, мускатного ореха в воздухе и тихого «мой милый принц», ради каждой секунды рядом со штурмовавшем сознание образом. Песнь, струившаяся по кадрам, была подобно и зову сирен в пучину кипящего моря, и сказкам на ночь о принцессах и магах, и легендам о рыцарях и королях, — всем столь манящим, тёплым, тоскливо-родным, всем, что вообще могло уместить в себя слово. Но саднящая рана не любит, когда пред ней закрывают двери, и в одну ночь Кэйа проснулся в ужасе, ощущая, как тяжелыми крупными каплями пот скатывается по его холодному лбу. В воздухе пахло страхом и дикой тоской, и пока дрожащая рука панически сжимала футболку, а сердце металось в агонии, Кэйа смотрел меж занавесок, где покоилась осенняя ночь, и видел всполохи пламени, пронизанную яростью и презрением радужку родных глаз и кровь, стекавшую по саднившему плечу.

***

Через алое зарево он тянул руки к нему и обжигал пальцы. Всё тело, преданное инстинктам, чуяло опасность, пыталось биться в ответ, но Кэйа не мог отступить или защититься: хотел остаться. Мысли стали сумбурными и растрёпанными, хотелось выть перед лицом чистой ненависти. И потому, вставая с разбитых колен после сильного толчка в грудь, он испустил из груди рыдающий, ревущий возглас. И тот был огромен и безграничен, его было не объять и не измерить, потому как не было рядом рук, готовых обнять и тоску, и боль, и вину, и не было глаз, способных принять само предательство таким, каким оно было. Но средь сосен, познавших пронзительных криков тысячи, отчаянный возглас, страшась и дрожа, обернулся хрипом: «Прости, Люк». И отразился отблеск лезвия меча в растерянных синих глазах, и впился металлический привкус крови в запах мускатного ореха и кедра, и столкнулось пламя со льдом, и надежда обратилась углями.

***

Этот сон Кэйа ненавидел больше всего. После него в сердце будто раскрылись тысячи остро колющих и нарывающих ран, а в грудную клетку словно вбили ржавые колья. Весь эпизод, под слезами туч разразившийся, казался таким абсурдным, неправильным, жутким, что верить в него не получалось. Слишком сильный контраст с «детством», хотелось срезать эту выпирающую отвратительную неровность, расплавить воск, комом обиды, вины и злости вставший в горле, но Кэйа ничего не мог сделать. Он был лишь наблюдателем, безутешным смотрителем, глухим, слепым, немым и бесконечным забвением, абсолютом пустоты для героев главного акта. Оставалось лишь падать, снова и снова наблюдая, как гасло его солнце, как тишину разрезало предательство, как единственное сердце, способное понять, отвергало одинокую душу, которой, как и всем, хотелось искать защиты, прижиматься, греться, и ни в коем случае не обращаться в пыль в родных глазах. После этого сна пришли отголоски, рваные фразы, от которых веяло дымным запахом с щепоткой крови и соли, прокаженными призраками без цвета, но с целым ворохом тоски. — Кэйа? Ты можешь доверять ему только наполовину… И то в лучшем случае. — Рыцари Ордена как обычно ни с чем не справляются. — Не смей называть меня так, сэр Кэйа. Ты потерял на это право. И только память о беззаботном детстве, сотканном из мечт, смеха и грёз, грела и смотрителя снов, и героя-предателя, и даже наблюдатель мог видеть, как единственная мысль, хрупкая и боязливая, прощупывала путь к хищному сладко-лживому оскалу, венчала надеждой, и только она одна была у человека, переродившегося в одиночество, ведь не было ближе тела, что пригрело бы скитальца на груди.

***

Южное горячее солнце ласкает щёки, и зажигаются его красно-оранжевые блики в волнении глубокой кобальтовой глади. — У тебя на всё найдётся собственное мнение. Скажи, вот сейчас лучше пойти поохотиться на морских птиц или пойти собирать ракушки? — гранат неудомения мазнул взгляд алых глаз. — Что ты хочешь этим сказать? — Ох, нельзя ли поласковее? Неужто тебе охота сидеть без дела? — хрупких слов поток жмётся на языке, в груди стучит, и робко-искренне трогает губы улыбка — где приторно-сладкий оскал? — Мы могли бы заняться чем-то интересным. Я подумал, было бы славно пособирать ракушки, — и в паузе густая тишина облачается в тысячи слов и взглядов, слишком долгих, чтобы быть незначительными, и каждый вздох, каждый звук — будто ода великой тоске, — Последний раз мы с тобой этим занимались, когда были детьми». Солёная, обласканная морем кожа чешется, жаркий тяжелый воздух забивает лёгкие, и становится трудно дышать. Ужасно хочется прокашляться. — Не думал, что ты ещё помнишь о тех временах… И море внутри Кэйи волнуется, уподобляясь волнам, целующим босые ступни: «Не забывал ни на секунду, Люк».

***

Видеть подобные терзания и недомолвки было особенно больно, и раздражение в груди было неумолимым: «Ты же ни дня без него по-настоящему не прожил, так почему ничего не сделал?» Тот Кэйа из снов был суммой ран, кровоточащих и множественных, грудой невысказанных фраз и носил клеймо предателя — венец увечий вместо цветочной короны, но хранил молчание, — страшась обнажиться? потеряв безграничность веры? увидев хороший исход во лжи? — Кто знает, может, нам суждено погибнуть вместе, — а может, кто-то один уже погиб. Так через сны была поведана история-воспоминание о падении в ледяную бездну, разверзнутую нещадным рассветом, начатая и законченная плачем.