Prince in a flower crown

От мирных попыток утопить пшеничные фигурки хлопьев в молоке Кэйю отвлек звонок телефона, заставивший поморщиться. «DONTTRUSTME» от 3OH! 3, столь любимая им раньше, звучала слишком механически, и он поспешил ответить, чтобы не позволить проникнуть чуждым звукам в колыбельную из сна. Была бы его воля, он записал бы последнюю на винил. — Чайльд? — Кэйа, радость моя, научись уже отвечать на сообщения и смотреть на время. Кэйа бросил быстрый взгляд на часы, — стрелки застыли, время умерло, фиксируя чьё-то важное мгновение, — ведь у кого-то, может даже на другой части земного шара, в ту секунду точно был свой момент, который стоил запоминания. «Что ж, отличная причина выкурить сигарету вне времени и пространства.» Вспыхнул маленький огонёк, и меж пальцев и волос снова заблуждал полупрозрачный дым. — Прости, Аякс, кажется, все против тебя в это чудесное утро: мои часы встали, — в трубке раздался театрально разочарованный стон. — Печальные, очень печальные новости, сударь, но если бы вы соизволили потратить толику своего драгоценного времени и выйти в простой люд, то точно, совершенно однозначно обнаружили бы чудо техники — телефон! — Поразительно, — протянул Кэйа, лениво играясь с хлопьями в тарелке и отравляя их никотином. Аппетит резко пропал, клонило то ли в сон, то ли в бездонный декантер с вином. — Перейдем к сути, — Тарталья значительно прокашлялся. — Ты где? — озадаченная пауза стала ему ответом. — Вот так ты помнишь о друзьях. Мы должны были встретиться сегодня. Кэйа отстранил телефон и быстрым взглядом зацепил дату, мысленно тяжело вздыхая. Видимо, воспоминания прошлой жизни крайне ревнивы и требуют всё внимание. Пора покупать ежедневник. — Ох, я помнил, но, видимо, уже опоздал. Невероятно грустная ситуация, конечно, но безвыходная: тебе придется подождать. — Не слышу искренности в словах, — голос Тартальи зазвучал слегка приглушённо, движение улиц бесстыже воровало громкость. — Что ты, я ужасно расстроен, что потерял драгоценные минуты общения с дорогим другом. Наверное, я уже никогда не восстановлюсь после подобной утраты, — привычные шутки были будто выкроены из тонкой слоновой кости: блеклые, плоские, сухие. — Вот ведь чёрт. — Не поверишь, сегодня я сама святость, — усмехнулся Кэйа, бросая взгляд на нимб из едкого дыма над головой. — Ты прав, ни капельки не верю. Короткий вскрик и тихое шипение: огонь доел сигаретный фильтр и принялся кусать пальцы. — О, а мы сегодня недовольные котята! — насмешливо выдохнул Чайльд в трубку. — Ещё какие, — морщаясь, ответил Кэйа, облизывая пострадавшую кожу и щелчком отправляя бычок в пепельницу. — При встрече выцарапаю тебе глаза. — Жду не дождусь, — пропел веселый голос. — А вообще, прекращай уже питаться сигаретами, все клычки растеряешь, — и, как обычно, затаённая тревога скрылась в уголках слов. Кэйа умел вычислять её по дрожащим последним слогам и сиплому голосу в начале фразы. — Не переживай, мне они не нужны, чтобы кусаться. — И сам знаю. Кэйа отложил телефон. Общение — это хорошо, это спасательный круг. Уж лучше цепляться за него, чем за фантомное сердцебиение и руки незнакомца. «А вообще, завести бы кошку, уехать далеко и воровать беззаботно апельсины с деревьев, представлясь пиратом в отставке. Или же отправиться в море, искать новые берега, и там строить песочные замки и искать витиеватые раковины». Почему-то Кэйа был уверен, что если нашел бы в тот миг ракушку, в спиралях которой пели мелодии ветра, и прислонился бы чутким ухом к её белым устам, то морские волны и сирены, магией заточенные в роговой клетке, донесли бы до него песнь мальчика с алыми волосами. А иное он бы и слушать не стал.

***

— Я успел состариться, пока ждал тебя, — Чайльд наигранно-недовольно морщил нос, протягивая руку в знак приветствия. — Последнее время тебя силками из дома не вытянешь. — Ничего страшного, зато наконец стал ровесником своего Чжун Ли, — Тарталья картинно закатил глаза, но в следующую секунду уже начал тараторить, будто торопясь рассказать всё, что с ним произошло за последнюю пару дней. И, тщетно пытаясь вникнуть в суть беседы, Кэйа вдруг замер посреди улицы. Шумный резкий вдох, сведённые в непонимании брови и взгляд куда-то вдаль. — Кэйа? Запах был слишком громким, на секунду оглушил все рецепторы, а потом затих, будто требуя внимания и выжидая реакции. И Кэйа повелся. Сорвавшись с места, он кинулся за манившей иллюзией, стараясь найти, где же она толще, ярче, насыщеннее. И так глупо это было, и так странно, и наивно, но ему было всё равно. Кровь будто в венах вспенилась, и туман проник в голову, и все внутри заполыхало, и даже если бы все небесные светила погасли, Кэйа нашел бы путь, подобно Данко, языками пламени раскрывая дорогу. «Мой сон, моя загадка, я наконец найду, схвачу, и будет покой, будет счастье!» Где-то краем уха он слышал чертыхания Аякса, его торопливый бег, но все внимание было похищено фантомом из снов. Дыхание отбивало ритм. Раз. Не то. Два. Не сюда. Три. Не здесь. Взгляд царапал затылки прохожих, выворачивал наизнанку толпу, искал, искал, но не видел. Шлейф винограда, муската и кедра уже казался фантомным, бесцеремонно ввалилось в мысли желание сдаться и одержало верх. В самой пасти клыков-зданий он стоял, потерянный, и чувствовал кислый вкус поражения на языке — не поймал, не нашёл, хотя был так близко. Ни увидеть его, родной образ среди бетонных лесов и асфальтовых троп, жалкой пародии на рощи и долины снов, ни обнять, ни взять за руку, ни забрать ото всех и всего, ни согреть дыханием своё сердечное стекло, ничего он сделать не мог, и бездушные магазинные вывески и мраморные стены будто смеялись в лицо. — Господи, Кэйя, ты в порядке? — рука Чайльда опустилась на дрожащее плечо. Волнение пенилось в голубых глазах, затмевая собой и недовольство, и насмешку, и сбитое от бега дыхание. — Да, просто показалось, — неуверенная улыбка полилась из разрезов губ. — Пойдём. И направился вперёд, оставив Чайльда тревожно вздыхать позади. «Что же с тобой творится, Кэйа?»

***

Когда истек кровью и погиб в безмолвной мгле закат, они вышли к неоновым вывескам, завлекавшим всех одиноких, разбитых, потерянных и, конечно же, обычных людей, желавших хорошо провести вечер. Сладкий и тяжёлый запах ликёра стоял даже на входе, витал внутри компании, сжигавшей лёгкие сигаретным дымом и скалившейся в пьяном смехе. Кэйа и Тарталья распахнули двери, отодвинули бархат преграждавших дорогу штор и утонули в кипящем котле ночной жизни. На танцполе сгорали в экстазе и звуках мокрые от пота тела, алкогольный яд уже распалил их сердца, поглотил их души и скрасил, смешал, объединил самых печальных с самыми счастливыми в одно общее гоготавшее месиво. Официанты, отмеченные белой бабочкой, оплетавшей горло, изящно проплывали меж столов, подобно кораблям, безупречно исполняя работу. Сквозь дым кальянов, пронзенный неоновым светом, все образы словно дрожали, и черты мира, приютившегося в подвальном помещении бара, казались красивее. Проходя мимо барной стойки, Чайльд, стараясь перекричать толпу и музыку, сделал заказ и потянул Кэйю дальше в марево зала. За стеклянными столиками с тонкими ножками, на диванах, обитых чёрной кожей, и в сладкой расслабленности алкоголя сидели друзья. Розария, как всегда роскошная и холодная, скучающе смотрела за голубой жидкостью, плескавшейся в бокале, пока Альбедо через трубочку посасывал напиток из тёмного стакана, отстранённо рассматривая шумную компанию рядом. Их смех разливался по глади подноса, на котором стояла бутылка шампанского, и ужасно сильно бросались в глаза яркие одежды. — Не успели опробовать всю барную карту без нас? — Чайльд лучезарно улыбнулся, садясь на соседнее кресло. — Ещё бы пара минут ожидания, и я точно приступила бы к дегустации в одиночку, — усмехнувшись и сделав глоток, Розария кивнула в знак приветствия. — Долго же вы. — Не поверишь, весь день часы пытаются разлучить меня с друзьями, — протянул Кэйа, опускаясь на диван рядом с девушкой и расслабленно откидываясь на спинку. Дурман замкнутых комнат и спирт, обжигающий горло, — то, что нужно, чтобы отвлечься от событий дня. — Что пьёте? — не дожидаясь ответа, Кэйа ловким движением притянул к себе бокал Розарии. Свежесть мяты и холод стекла живительным вздохом поцеловали руки и язык. — Недурно. — Ты осквернил мой напиток, зайка, придётся покупать другой. — Ну что ты, я лишь вкусил плод истинного искусства, — приторно улыбнулся Кэйа. — Коктейли сами себя не продегустируют, и я, как ценитель и знаток, спасаю положение. — Надеюсь, не придётся спасать тебя из какой-нибудь скользской ситуации, — девушка забрала бокал и длинными ногтями, покрытыми бордовым лаком, подцепила листья мяты, томившиеся на стеклянном бортике, и отправила их на алый язык. — Если суждено мне будет пасть в пьяном бреду, то так и быть, титул главного дегустатора перейдет тебе. — Какая честь. — Не ссоримся, девочки, — улыбаясь и придвигая к Кэйе принесённую официантом «Полуденную смерть», пропел Аякс. — Альбедо, ты сегодня тихий. Что пьёшь? — Изобретенную мною же настойку, хочешь? — парень выпустил изо рта трубочку и поправил кожаный чокер. Многочисленные серьги в ушах и кольца, надетые поверх чёрных перчаток, отражали фиолетовый свет, объявший помещение. — Ох, нет, откажусь, пожалуй, — слегка нервно хихикнув, Чайльд спрятал губы в бокале. Раздался тихий звон пирсинга, столкнувшегося со стеклом. — А ты, Кэйя? — Ну что ты, я не изменю вину, которое уже налили для меня. Они сидели, целованные светом ламп, сливаясь со смеющимися компаниями вокруг, делясь всем самым важным и не очень. Кэйа чувствовал себя расслабленно и спокойно. Алкоголь зализывал рану-тревогу, и непринужденные беседы ласкали слух. «Всё же, просто чудесно, что они есть у меня». Спустя время за столом остались лишь Розария и Кэйа. Альбедо, зажав меж губ одну из своих странных, но ужасно медитативных самокруток отправился на воздух, тогда как Тарталья скрылся в толпе, заприметив знакомую в алом платье и с укрывавшими плечи, подобно снегам, белыми волосами. По привычке сохраняя на лице улыбку, Кэйа взглядом бродил по помещению. На танцполе меж огней внимание привлек один юнец. Золотые волосы, сплетённые в косу, растрепались и отдельными влажными от пота прядями прилипали ко лбу. Золотые глаза прятались под закрытыми веками, и на светлом лице сияли блажество и свобода. Стройное тело двигалось плавно, и Кэйа был удивлен, что еще никого не привлекли эти мягкие линии тонкого стана. «Что ж, тогда придётся мне составить компанию». — Отправился совращать юные сердца? Не слишком распускай свой сладкоречивый язык. — К сожалению или счастью, не все мы можем контролировать, Розария, — уже на ходу, небрежно махнув рукой, ответил он. Грациозной походной, подаренной самой природой, Кэйа взошёл на танцпол и со спины, пробегаясь краткой дробью пальцев по чужому бедру, обнял юношу за талию, плавностью движений вливаясь в ритм музыки. Тот будто этого и ждал: прижался, извиваясь в пластичном танце. Вблизи было видно: медовые глаза, жидкие и блестящие, были рассеяны и покрыты мутной пеленой. Мальчишке ужасно шли неон, распущенность и карминовые влажные губы. «Раз уж ты так хочешь играть…» Лёгкой рукой схватив шот текилы с подноса официанта, Кэйа наклонился к бледной шее. Исследуя языком её изящные изгибы, чувствуя, как бьётся пульс и течёт по вене горячая сладкая кровь, распустил алый поцелуй на невином холсте и, вкусив солёный пот, обжёг горло спиртным. Тепло разлилось в грудной клетке, завихрился туман в мыслях. Мальчишка развернулся, оставаясь от чужих губ на расстоянии вздоха. Он улыбался, водил по коже пальцами, — от этого по ней пробегали рассеянные мурашки и приятно кружилась голова. Кэйа слышал, как чужое сердце отбивало дробь, чувствовал, как подкашивались ноги юноши, как плавилась кожа под хаотичными касаниями, как становилась тягучее ночь, и обхватывал тонкую талию рукой, пока покрытые чёрным лаком бледные пальцы царапали его ключицы. На мгновение замутненные озера синих глаз оторвались от дикого пляса ярких огней на теле мальчишки, и вспыхнули. Грохот дверей и взрывы хохота потеряли голос и поблекли, и по бокам зала в полумраке заклубился туман, стирая все, кроме единственного силуэта, отражавшегося в зрачке-звезде. Сердцебиение замедлилось, мир вокруг застыл, и мимолётный образ за барной стойкой впился в сознание. Он видел юношу из снов в чёрной форме бармена и белым галстуком, строго смотревшим вниз. Его руки были облачены в перчатки цвета снега, алые волосы рассыпались по горам плеч и изгибам шеи, пока светодиодные огни сливались с пламенем в агатах глаз. Кэйа бессознательно потянулся вперед: ему показалось, будто гранатовый взгляд на секунду остановился на нём, из толпы выцепив. Он хотел было подойти, но парень, прижимавшийся к нему всем телом, повернул его голову к себе, пальцами слегка надавливая на приоткрытые губы и оставляя горячую влажную дорожку от кадыка до солнечного сплетения. Когда Кэйа опомнился, за барной стойкой никого уже не было.

***

С утра Кэйа был парализован тоской по алому солнцу. За прошлый день он дважды ловил образы так близко, что боялся списать их на туманный пьяный разум, но ночью сны не пришли. Он был рассеян и обжигался весь день, — когда брал горячую кружку кофе, когда курил, выдыхая тоску сквозь кольца, когда закрывал глаза и видел образы наяву, когда напевал под нос колыбельную, — и все не мог понять, то ли это сознание, утомленное и мутное с прошлой ночи, потеряло равновесие и споткнулось, то ли он сам невольно хотел отпечатать пожар на кончиках пальцев. Глупые сериалы, громкие песни, вырывавшиеся из колонок и содрогавшие стены квартиры, и даже одуванчиковое вино в бокале не помогали справиться с ощущением какой-то очень страшной потери. Душа ныла. Когда засерел многоэтажек агатовый гребень, а по небу проплыло черно-бархатное каноэ, Кэйя понял, что совсем не устал. Душащая тревога не давала уснуть, молила рвануть с места и пуститься в погоню неизвестно зачем и за кем. Было тяжело дышать, хотелось на воздух. Уже через пару минут, как в бреду, Кэйа шёл по ночным улицам, не разбирая дороги. Ночные фонари ржаво-оранжевым светом заливали тротуары, хватали за хвосты бездомных котов и дразнили звёзды, пытаясь затмить их блеск. Изредка одиноко проносились мимо машины, чудовищно громкие и несуразные, ослепляя желтизной широко раскрытых фар, и Кэйа щурился, протирал глаза, и пытался понять, куда ведут его ватные ноги. Через пару кварталов он увидел свет неоновой вывески вчерашнего бара, и сердце сжалось сильнее. Преодолев слабость, он отвернулся и, поспешив выбрать конечную точку для утомленного тела, направился к старой детской площадке, усыпанной песком и спрятанными в забытых игрушках отголосками дневного смеха. Обходя песочные замки и красные лопатки, Кэйа выхватил глазами пару качелей, одиноко звеневших металлом цепей, потревоженных осенним ветром. Обычно, такие простые аттракционы ассоциируются с теплом и счастьем, но сейчас их образ больно кольнул. «Интересно, катался ли я с тем мальчиком из снов, с Люком, на качелях в детстве? В этих воспоминаниях, должно быть, было весело, хоть я их и не видел. На моей памяти, всегда, когда мы смеялись, болел живот и сводило скулы от радости». Было бы здорово сейчас щуриться от солнца; расчесывать поцелуи комаров; хвастливо и без рук ехать вперед на велосипеде; гладить незнакомых котов на улице и подкармливать их довольное мурчание куриным шашлычком; с подкашивающимися от волнения коленками и безмолвным смехом воровать яблоки в чужих садах; с излишней наивностью, доверчивостью, чрезмерной восторженностью слушать страшилки, со свечой прячась в шкафу; и видеть счастье в в неровностях, шероховатостях, неловкостях и неуклюжестях, но в тот миг у Кэйи были лишь одинокие качели, далекое звездное небо и чужие песчаные крепости, и ничего не оставалось, как предсталять дневные лучи и перистые облака, сидя на покачивающейся лениво деревяшке. Он чуть не уснул, задумавшись, как звук со стороны бара привлёк его внимание, и мир в секунду съежился до единого силуэта в тени. Шлейф винограда, чуть ли не осязаемый, тянулся по дороге, пока знакомый образ, спокойный и дрожащий в свете фонарей, двигался к Кэйе. И, подойдя ближе и замерев, указывая пальцем на соседние качели, облюбованные лишь ветром, он спросил: — Можно?