Prince in a flower crown

Алые глаза вопрошающе смотрели на Кэйю, и тот кивнул, пытаясь успокоить споткнувшееся сердце и вернуть дыханию привычный ритм. — Дилюк, — ночной гость протянул руку, обтянутую чёрной кожаной перчаткой, в знак приветствия, не прерывая пристальный взгляд. — Кэйа, — изящные тонкие пальцы утонули в чужой ладони, неприлично надолго задержавшись в её тепле. «Это… он?» Знакомый бархат голоса и незримые завитки муската и кедра были ему ответом. — Красивая сегодня ночь. «Не прекрасней твоих глаз». Ленивый скрип качелей заполнял тишину и измерял секунды. Хотелось сменить пластинку, поставить мелодию всяких нелепых и глупых вопросов, выжечь расстоние жаром касаний, чтобы проверить, не развеется ли образ, но пульс бился неровно, мысли казались голыми, а язык сворачивался в клубок. Заламывая хрупкие запястья, Кэйа сидел и кусал губы. «Это так глупо, он не поймёт». Но янтарь чужих глаз всё решил сам. Вереницы снов, покинув царство Морфея, ворвались в мысли, и Кэйе показалось, будто он снова мальчишка, тот самый, из далёкого странного мира. Он не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть от нахлынувших воспоминаний, пугающе близких, тёплых и столь старых, что нужно было несколько жизней для пересчёта лет. Сознание, пьяненное внезапным видением, потерялось, и под небом, прошитым белыми нитками, дало волю чувствам. — Можно я заплету твои волосы? Дилюк на секунду замер, — носок ноги уперся в землю и дощечка качелей застыла в воздухе, — и кивнул, машинально поправляя растрепанные пряди. Придавив песок подошвой осенних ботинок, Кэйа обошёл качели и, ненадолго замешкавшись, запустил пальцы в тёплые волосы. Ладони защекотало, и разум будто расплылся в радости утолённой жажды, — ощущения, словно пришедшие из снов, захватили его. Он прикоснулся к бледной коже шеи, затаив при этом дыхание, невесомо провёл по хаотично разбросанным точкам, и под пальцами срослось созвездие. «Как птица…» Снимая резинку с собственных волос, поднимая алую копну вверх, стараясь захватить все пряди, Кэйа сделал высокий хвост, не видя в темноте, как краснели чужие уши и касалась губ лёгкая улыбка. Только выпустив из рук тепло и расставшись со случайными касаниями бледной кожи, он почувствовал, будто его обокрали. Смотря на знакомые из снов спину и затылок, Кэйа хотел присвоить их, забрать у себя же прошлого и никогда не отдавать. И, повинуясь секундному порыву, опустошив мысли, он сделал шаг ближе и в объятиях сжал Дилюка. Что-то дрогнуло в сердце, забилось пойманным голодным зверем, учуявшим кровь, закололо в солнечном сплетении и вскружило тяжёлую голову. Будто коснувшись губами холодной воды в жаркий полдень, он не мог разжать рук, не мог отстраниться, и слезы, скопившись в уголках поймавших надежду глаз, заструились по щекам. На душе стало легко и уютно: Кэйа словно вернулся домой. Дилюк шевельнулся, и момент распался. Отскочив, словно ужаленный, Кэйа закусил губу и до боли ногтями впился в ладони. Уши заложило, стук в грудной клетке был столь сильным, что всё тело будто стало дрожью и звоном. — Прости, я споткнулся, — неловко усмехнувшись, Кэйа отвёл взгляд и отошёл чуть в сторону. Линии рук горели от прикосновения, пожар проник под одежду. «Да что это со мной?» Дилюк встал, — невозмутимо, сдержанно, — и развернулся, через окошко металлических цепей качелей взглянув в синие глаза. — Хочешь, покажу одно место? И прежде чем Кэйа успел ответить, он схватил его за край куртки и направился прочь от старой детской площадки. Дилюк вёл его за руку через арки старых домов, то и дело показывал на балкончики, опоясывавшие здания, выглядевшие, как целые оранжереи и сошедшие с винтажных книг сады. Кэйа видел перед собой спину в чёрном пальто, вьющийся алый высокий хвост, белую чистую кожу шеи и не мог поверить, что не спит. Щипал себя сильно, закусывал губу, множа трещинки, жадно ловил чужой запах, и молча шёл следом, пораженный. Они поднялись по ступеням, запертые в коробке какой-то многоэтажки, оставили в воздухе паром след нескольких хрупких слов, долго мучались с замком на двери, чувствуя себя маленькими преступниками, тревожась и волнуясь, заговорчески переглядываясь, непроизвольно переходя на шепот, и оказались на крыше. Их встретили звёзды и ветер. — Я часто прихожу сюда, когда хочу побыть один. Здесь хорошо думается и, наверное, кричится, но у меня всё никак не хватало духа попробовать, — произнёс Дилюк, усаживаясь на бетон, и, выдержав паузу, тонкую, дрожащую, громящую от слов, которых не уместить ни в один разговор, добавил: — Морозно, в чистом холоде лучше видно. — Что видно? Мужчина бросил краткий взгляд на Кэйю и рукой, одетой в кожаную чёрную перчатку, махнул вверх. Мириады белых точек теснились в облаках звездной пыли и тонули во мгле. Им, спокойным и сонливым, не с кем было соперничать здесь. — Это почти окраина, огни остались позади. Единственное место в городе, где так ярко светят звезды, — Дилюк по привычке хотел откинуть волосы назад, но пальцы поймали лишь пустоту. Алый высокий хвостик размеренно качался, поддаваясь ветру. — А так гораздо удобнее. — Но почему? — вопрос, на который оба уже знали ответ. — Зачем ты привел меня сюда? Секундное замешательство, воздух потяжелел и загорчил — янтарный непроницаемый взгляд мимолётно и холодно взглянул внутрь Кэйи, под самую кожу, будто прощупывая, убеждая владельца в чём-то, и снова заструился спокойный тягучий мёд в радужке, словно и не было сомнения. — Твои глаза похожи на звезды. Когда-то я знал, человека с таким же необычным зрачком, — молчание, — Присядешь? Дилюк похлопал ладонью по месту рядом с ним и перевёл взгляд к небу, а Кэйа, в тепле шарфа спрятав улыбку, опускается подле, едва ли не разрешая себе потянуться губами к прохладе чужого виска, коснуться дыханием шеи и согреть нос в теплоте чужого тела. «‎Нашёл»‎. — Отсюда кажется, будто ничего в мире больше нет, — едва слышно произнёс Кэйа. — Так спокойно и тихо, даже романтично. Не хватает вина и свечей, что думаешь? — привычная улыбка тронула губы. — Не пью алкоголь. Не переношу его вкус. — А мир полон неожиданностей, я только хотел угостить тебя, — растягивая слова в загадочно-приторном сожалении, Кэйа с усмешкой ловил запах виноградного сока. — Видел тебя работающим в баре. Не думал, что наткнулся на трезвенника. — И не такие бывают чудеса, — пламя алых глаз коснулось льда, и столкновение это было слишком долгим для незначительного случайного взгляда. — Верно. Но и в сказках случаются несчастья, — не выдержав огня, отвёл взгляд, — и после лишь от героев зависит, разрушится ли всё или станет прежним. Жаль, люди редко пытаются понять других и обычно не верят в чудеса. С неба падали звёзды, обжигая сетчатку глаз, и умирали где-то за хребтами домов. Изгнанные с неба огни становились мерилом времени, проведённом на крыше, где макушки почти касались луны. Знакомые с прошлой жизни, они наблюдали друг за другом тайком, не нарушая границ. Голова опустела, — думать было слишком темно. — Знаешь, в детстве отец пел мне колыбельную про спящего принца. Его голова была увенчана цветочной короной, и был у него незримый стражник. И тогда, будучи еще совсем маленьким, я подумал, как хорошо, когда есть кого защищать и для кого быть героем, быть сильным. Проливать ради одного человека свет — разве это не прекрасно? — Дилюк улыбался. Звёзды ютились у небесного серпа, и алым глазам и тонкой коже ужасно шёл лунный свет. — Забавно: кажется, когда-то давно мне тоже кто-то пел эту песню. И я безумно хотел стать принцем, быть кому-то нужным и кем-то принятым со всеми заморочками и неровностями. Чувствуя дрожь онемевших пальцев, Кэйа растирал ладони и пытался согреть их дыханием. Движения были скорее механическими, потому что на самом деле холода он не чувствовал, — то ли и правда ветер не был столь колюч, то ли трепет гнал кровь по венам, как безумный, то ли впервые за многие годы был тот, кто мог согреть. Пара кожаных перчаток упала на сгиб локтя. Дилюк, обнажив узловатые бледные пальцы, молчал, продолжая смотреть вдаль, и когда парень рядом принял заботу и обернул замерзшие ладони теплом чёрной кожи, коснулся неловко губ, скрывая улыбку, взявшую в плен губы. Рядом вспыхнул оранжевый огонёк. — Сигарету? — втянув в себя дым, Кэйа протянул пачку и зажигалку Дилюку. Хотелось сделать в ответ что-то, хотя бы нечто такое глупое, банальное и пустое, как предложить закурить. — С радостью. И он, рукой отстранив зажигалку, наклонился, закуривая, ловя огонь чужого табака. Сигареты целовались, но казалось, будто соприкасались их обветренные губы. Едкий запах дыма смешивался с воздухом и проникал в легкие, но Кэйя чувствовал — они оба вдыхали души друг друга, обменивались ими с каждой затяжкой, отпуская обратно с каждым кольцом, и всё, совершенно точно всё понимали. Их сигареты со вкусом мяты, на языке — мягкое покалывание свежести, в руках — жажда до касаний. «Но наше сходство, наша близость уже вышли за грань физического, верно, моя любовь из прошлой жизни?» Пепел, плененный вечерним ветром, спускался вниз с крыши, к ногам многоэтажек, и Кэйа бы проследил за его кратким полетом, если бы только мог оторвать взгляд от пламени, что плясало в глазах напротив. В этих безмолвных переглядках он ловил отражение черных песков и белоснежных караванов, и ему хотелось стать чистым холодом, не иметь ни крови, ни лимфы, ни плоти, и течь ледяным воздухом по родным щекам, по бледной коже и изредка кусать её, оставляя алые разводы. Они молчали и принимали друг друга такими, какими были. Кэйя Дилюка: спокойного, вечно бледного, с затаенной нежностью под черным драповом пальто, на которое липла всякая гадость. Дилюк Кэйю: растрепанным, в рубашке и куртке, повисших на острых плечах, глотающим жадно мгновение, пускающим в небо дым. Острый изгиб скул — обрежешься ли? Кэйа протянул руку — проверить. Тончайшие пальцы, — виноградные лозы, — забродили по бритвенным чертам, спустились вниз, утопая во впадинах ключиц, надавив на пульсирующую вену, подкожную алую реку. Ему до боли в горле хотелось пить, и этот запах, безумное смешение винограда, муската и кедра, будто намеренно-шутливо играл с его учащённым пульсом, с сердцем, что проваливалось куда-то вниз и летело с десятого этажа на первый, с изгибом губ, дрожащих и молчаливых. Кэйа не самый изящный человек, не морской легкий бриз, не свежесть росы по утру. Он сломанное окно в феврале, рубашка с заплатками, которую стыдно нести к портному. Но в тот час он все-таки жил на самой глубине избранного им рая — рая, небеса которого рдели как адское пламя, — но все-таки рая. «И не спустился в этот раз Орфей в кипящую бездну; любовь, пылающая и жгучая, сама поднялась к нему.» Странно было думать в тот миг, будто небо у всех на свете было одинаковым, будто все люди, чужие и далёкие от этого незримого, непостижимого предчувствия священности момента, своим домом выбравшего крышу многоэтажки, дышали, ходили, говорили под теми же облаками, звездами, туманностями. Нет, такого просто не могло быть, ведь только здесь, под личным куполом двух людей, связанных лже-памятью, можно было обжечь свои губы об чужие и россыпью тепла в объятиях слиться. Поцелуй был рожден ещё до их встречи, в другом мире, в другой жизни, и, пронесшись через века, тысячелетия, вселенные и звезды, настиг их, соединил и связал. Так разве может быть такая магия, до дрожи интимная, до покалываний личная, для всех и про всех? Зубцы рассвета расчесывали пламя алых волос, и высотки догорали в огне осеннего солнца. Гранатовый язык лизал плечи и изгибы пальцев, перебиравших синие пряди Кэйи, чья голова мирно покоилась на чужих коленях. «Спи спокойно, мой милый принц».