Солнце в твоих руках

      «На улице минус».       Закрутить шарф в несколько запечатывающих слоёв, залепить себя прямо по линию щёк, позволив им покрываться тоненькой испариной. Дышать часто-часто. Тыкать носом в хлопковые складки. Джун привык спасаться от назойливого холода подручными средствами. Прямо как в детстве, когда от человека остаётся только два ярких шарика глаз, окружённых с двух сторон кусками ткани. И быстренько-быстренько перебирать конечностями, чтобы разогнать кровь по телу.       7:20 До автобуса ещё сорок минут.       «Не думать о десяти, округлим до половины. Так будет полчаса».       Обман — ещё одно из джуновских подручных средств. Всегда легче справляться с ожиданием, если приуменьшать его значение.       Солнце катит по бирюзе золотым сплавом. Все лучшие сочетания рождаются в объятиях этих двоих. Руки тянутся к топкому диску в небесах. Сминают нахальные солнечные лучи, которым так всё равно, что глаза слабые, и что голова болит от перманентного отсутствия сна. Ничем его не выведешь. И ночные смены это убеждение закрепляют на подкорке. Джуну всю жизнь быть этим полуживым трупом, отчаянно борющемся в постоянных переработках за место под солнцем. А солнцу на это решительно наплевать.       Резкий клаксон отрывает мысли и руки от светового шарика, заставляя реагировать всем телом на застающее врасплох вторжение. Потеря равновесия на льду всегда заканчивается приятным рандеву с земной плоскостью. Все законы притяжения соблюдены, и Хонджун ощущает себя абсолютно законопослушным. Ладошки и задница будут болеть. — Чтоб тебя, — раздражение перекапывает потёртый словарь ругательств, но зрительные данные спотыкают ровненький строй оскорбительных фраз. — О-о, — в нарушителе тишины быстро распознаётся новенький форд эспайр, который Джун ещё в прошлом месяце собственнически пометил мягким красным барашком, всунув того над зеркалом заднего вида. Детские шалости, на самом деле, скрывают в себе весьма рациональные мысли. Теперь машинку всегда можно узнать по этому красному пушистому пятну за лобовым стеклом. — Когда-нибудь я запомню, что ты такой пугливый. — Ой, не делай вид, что ты уже не запомнил, — Джун язвительно щурится, принимая помощь усмехающегося Сонхва. — Наверняка ещё прикидывал, как бы так удачливее просигналить, чтобы я гарантированно познакомился с остановкой поближе. — И зачем мне такие конкуренты? — Пак отряхивает вещи младшего, прокручивая того вокруг оси. — У меня против этой остановки никаких шансов. Ты на ней четыре дня в неделю утром и вечером. Ближе некуда. Хонджун недовольно морщит нос в складках шарфа. — Звучит, будто я работаю шлюхой. Задумчивость в глазах старшего сменяется скепсисом, и Джун морально готовится к удару ниже пояса. По самолюбию. — Прости, малыш, но на шлюху ты не тянешь. Не в этом пальто. Самолюбие жаждет реванша. — Откуда ты знаешь, что у меня под ним? Я парень с секретом, — провожаемый заинтересованным взглядом, Джун лениво тянет дверцу машины на себя и грациозно садится нога на ногу. — Утащил у санитарки чулочки в сеточку и после смен в больнице подрабатываю ублажателем богатых дядечек. Некоторые даже вот, на машине до дома подвозят, — улыбается немного грустно, прикусывая нижнюю губу, — уезжают, правда. Но пока возвращаются. — Ну так если в чулочках, — Пак садится за руль, замирая с ремнём безопасности в руках, и с прищуром оглядывает парня, — да ещё и в сеточку? — Угу. — Ну так какие у меня шансы? Хонджун проводит пальчиками по мягким губам Сонхва и, подтягивая ноги под себя, наклоняется ближе. Шарф становится лишним. — Я надеюсь, что никаких.       Янтарное солнце утопает зайчиками в соприкосновении контуров лиц и разливается по коже тёплым утренним сплавом. Джуну с этой удачи хочется котом потягиваться под солнечным светом. С этой живой удачи напротив хочется ластится и мурлыкать. — Спасибо, что приехал. Я уже был готов примёрзнуть к фонарному столбу.       Сонхва ярко улыбается и прокручивает ключ зажигания. — Потому что это пальто нужно было всунуть в шкаф ещё с первым ночным минусом. И забыть его там до второго пришествия. Я же говорил тебе, что так уже ходить нельзя. — Неужели я тебя смущаю? — Ким сосредоточенно перекапывает стопку кассет в бардачке, выуживая оттуда зелёную кассету. — Боги, Джун, только не семидесятые, пожалуйста. Без пяти минут двадцать первый век, а у меня ощущение, что я живу во временной петле. Хонджун буравит взглядом цветастую стопку и негодующе дует губы. Тянется за диском с цифрами 86-98 и полупрозрачным белым Depeche Mode. — Так будет по-современному? — Ты всё равно поставишь красной стороной. — Да, — довольно. — Да, — Пак разворачивает машину, выезжая на трассу. Усмешка почти незаметная. — Смущаешь.       На стыке десятилетий Джун с закономерностью засыпает, и нести его в квартиру Сонхва приходится на себе. Хотя это вряд ли будет чем-то из списка жалоб старшего, ведь ни весом, ни ростом Ким не тянул на свои двадцать три. Да и просто Сонхва любил таскать Джуна. Такие маленькие штуки ещё с третьего курса переросли в привычку. А теперь стали личной паковской привилегией.       Пальто снимается бережно и вешается на вешалку. Хонджун, конечно же, знает, что старший обожает его вкус. От одежды до музыки. Каждый сантиметр этой кватиры знает, как сложно бывает без понимания. В тишине комнат бесчисленное количество слов впитано, но Джун всегда придумывает новые. Понимание он ценит по самым высоким позициям прайс-листа. — Будешь скоро уходить? — В тихом шуршании хлопка одеяло тянется вниз, и пара глаз переливается в солнечном свете. На Джуна будто одним махом выливается вся усталость последних дней, и в тёплых объятиях комнаты он становится до невозможности уютным. Уходить совсем не хочется. — Я вернусь, — ведёт рукой по согретым щекам, которые хочется целовать как первые двадцать градусов мая. — В этот раз ты даже не заметишь. В ответ обиженно дуются и смотрят пыльно, терпко, копошась ладонями в складках одеяла. — Неужели я настолько плох, что даже чулки в сеточку тебя не остановят?       Вопрос подвисает между ними, а Сонхва в секундах пытается анализировать: «А вопрос ли?». Горький и сладкий, как чай с имбирём, Джун пытливо вглядывается в лицо старшего и так незатейливо, словно случайно, обводит контур губ языком. Ох, зря Хонджун не любит синюю сторону диска. Он бы там, в словах песни, нашёл ответ, насколько он хорош, и как качественно умеет пригвождать к месту. Одним взглядом. Буквально. — Хон… — копошение прекращается, и голубое одеяло отодвигается в сторону, — джун.       Вау. Поздравляем, Сонхва, вы выиграли джекпот кролика Джека. Долбаная, мать вашу, сеточка. На худых хонджуновских ногах. Чёрное на смугло-бежевом. И солнечные зайчики по коленкам и бёдрам. И кто бы мог предположить? — Так по-современному? — Звучит вяжуще. Берёт руки Сонхва в свои ладони и кладёт поверх своих ног. — Так не смущаешься? — Ведёт к внутренней стороне бедра, где пересечение нитей становится реже, обнажая больше участков кожи.       Пак робеет как в самый первый раз. Потому что с Джуном нет понятий «подготовленность», «осведомлённость», «знать все ходы и выходы». Джун — это мифический лабиринт без варианта выбраться. Никогда не бывает слишком.       Рисует пальцами на руках старшего свои заклятия и толкает их дальше, в мягкие складки кожи. И от этого же сам шумно выдыхает. Глаза прикрывает и смотрит на Сонхва так тихо, придумывая ещё тысячи слов в своей голове. — Джун, время, — получается неубедительно и с запоздалым пониманием, что младший уже не держит его руки. Это они сами приподнимают ноги, прощупывая новые сантиметры нежной кожи. — У тебя оно есть, — правдой по слабостям, или наоборот.       Условно Сонхва уже согласился, ведь трудно говорить о серьёзности намерений, когда Хонджун развернут другой стороной, и собственные руки уже собственнически стягивают сеточку с ягодиц. Ну, только если намерения касаются другого. Не работы и того остального дерьма. — Хорошо, Джуни, только, — нежное прикосновение губами к мягким мышцам, и наблюдать, как кожа мелко-мелко покрывается мурашками, — только это колготки, не чулки.       Поцелуй получается настойчивее, чем следует, и светлая кожа тут же отзывается розовыми следами. Следующие идут уже намеренно, окрашивая чувствительность пурпурной россыпью.       Сквозь дребезжащие вдохи-выдохи слышится смятое «лишь бы придраться». Сонхва с этим соглашается. Ведет пальцами от щиколотки к ступне, вызывая ответные содрогания, и, оттягивая чёрные нити, одновременно толкается языком между мягких половинок. И не встречает никакого сопротивления. Хонджун скучал. — Боже, Сонхва, не мучай! — парень прогибается в спине, и его голос звучит приглушённо в скомканном одеяле. — Тебя не было больше недели! — И ты нашёл женский магазин возле работы? — терпение осыпается с каждым словом, и, когда пальцы так же легко проходят в тёплое колечко мышц, мозг отметает последние коряво формирующиеся мысли.       Собственное желание уже начинает доставлять дискомфорт, и Сонхва снимает такие мешающие сейчас вещи. Оказываясь слишком близко к разгоряченной прикосновениями коже, Джун нетерпеливо прижимается, ведя бёдрами вверх-вниз. Но состояние твердит о неспособности к самостоятельному управлению процессом. Тянущая пустота сжимает мышцы ног, и коленки предательски разъезжаются в стороны.       С тихим «пожалуйста» Сонхва толкается внутрь. Смазка приятно отдаёт в нос какими-то сладкими нотками, и в голове игривое джуновское «по-современному». — Моего мальчика потянуло на новинки? — корявенько рисуется по выпирающим позвонкам поцелуями, и с размеренным толчком отвечают на это всхлипом.       Джун опадает на локти, окончательно зарываясь носом в складки одеяла. Солнечные зайчики продолжают прыгать по преломлениям комнаты, шмыгая вдоль джуновской спины. Сонхва их ловит пальцами, меняя положение Джуна и притягивая подрагивающего его ближе. Так, чтобы лучше.       Теперь он смотрит прямо в аккуратные черты лица, что в своих формах точно майскими одуванчиками на насыщенно зелёной молодой траве. Они тянутся ближе, щекоча губы, и целуют отчаянно, проникая ароматом в обонятельные рецепторы. — Обхвати меня лучше, — звучит на ушко, и Джун послушно поднимает ноги выше по спине Сонхва, усиливая давление. Тонкая сеточка пускает по телу мелкие разряды, тем самым стимулируя возбуждение.       С плавными толчками Пак обхватывает коленки с внутренней стороны, дразня пальцами чувствительные участки. И тянется выше. Надавливая на ягодицы, он входит в Джуна более грубо. От каждого попадания по комочку нервов Ким срывает и без того покрытое глубокими бороздами дыхание, подстраивая тихие стоны под утреннюю тишину. Но, несмотря на старания, ему они всё равно кажутся оглушающими. — Хва, — затуманенный взгляд подбирает нужные детали и транслирует чувствами. Требовательность пишется буквами, — сильнее. — Сломаешься.       Влажные поцелуи рассеиваются от сонной артерии к виску, и Сонхва, чувствуя дрожь, понимает, что Джун уже близко.       На резкие, сбитые движения кровать несогласно скрипит, но контролировать такие мелочи уже не выходит. Сонхва продолжает толкаться во всю длину, с каждым разом пуская всё более исступляющие разряды по податливому телу в его руках. С тихим стоном Хонджун тянется к губам старшего и, закрывая глаза от накатывающих волнами ощущений, наконец отпускает себя. Он жмётся в объятия старшего, кутаясь румянцем щёк в такие необходимые прикосновения. И целует сантиметр за сантиметром.       Именно на этом Пак понимает, что никто и никогда не смог бы оказаться на месте Джуна. Он зависим от этого дыхания, от этой мягкой смуглой кожи. И только в этой комнате возможны такие чувства. В такие моменты Сонхва боится, что он, с абсолютной подчинённостью, готов быть его рабом. Он смотрит, как по чёрным ниточкам стекает его сперма, и прячется от этого смущения в тёплой улыбке Хонджуна. Только тут он бывает ужасно слабым. И сломаться тут может тоже только он.       Комнату озаряют самые яркие солнечные лучи, приветствуя девятый час. Сложнее всего уходить, видя именно это перед собой. Хонджун в золотом сплаве света. Самые лучшие сочетания только у этих двоих.       Ладони скользят по чёрным плетениям вверх. Дотянувшись до кромки колгот, Сонхва невесомо прислоняется губами к животу Джуна. Глаза того прикрыты, грудная клетка в жадных вдохах, а губы блестят насыщенно розовым. Как картинка. — Я люблю тебя. Солнце утопает в глазах напротив. Смотрят они внимательно. — Это чтобы я точно не чувствовал себя шлюхой? — Джун!       Ким щурится, прячется, пытается подтянуть ноги к себе, улыбка в голубом одеяле. Сонхва прерывает движения, ставит руки с двух сторон и фиксирует бёдра коленями. Хонджун дёргается упрямо, упираясь руками в грудь, но взгляд не отводит. Он хочет знать. Хочет слышать тысячи раз. — Я люблю тебя, Хонджун.       Потому что компиляция никогда не выражает чувств того, кто пишет её. А Сонхва не должен забывать, что любит его.       Джун отнимает руки от груди старшего и протягивает одну к его запястью. Гладит гладкую кожу, цепляясь за сеточку вен. Теперь смотреть в глаза не получается. — Ты ведь знаешь, что это твой дом, — с ненавистью к тому, как жалко это звучит.       Напротив молчат. Желание слиться с грёбанным голубым одеялом осязаемо. Собственный язык никогда не щадит — оторвать и выбросить. Улыбку Джун натягивает нитью в игольном ушке и делает узлы, чтобы не распускалась гадкая. — Ну хоть ванную со мной примешь? Обещаю, что приставать больше не буду. Ну, — тише, — если сам не захочешь, — улыбка даже слишком искренна в игривости. — Джун, я же пообещал. — Знаю, помню, — хватается за плечи и садится на колени. — Ты не забывай.       Он жмётся, немного округляя спину. Переминается на собственных ногах, а после, играя улыбкой в стеснительность, перекатывается на Сонхва. — А знаешь, забираю обещание. Не смогу не приставать. Я ещё хочу.       Сонхва усмехается в льнущие губы Джуна и пытается остановить его ёрзающий зад. — Ужас, Джун, — пальцы сжимают кожу, заставляя упомянутого замереть и тянуться за ощущениями ниже. Требуя ещё. Минуя сетку, шероховатые подушечки надавливают на чувствительный проход.       Ким довольно хмыкает и прикусывает нижнюю губу старшего. Оттягивает и наслаждается. — Я хочу, чтобы ты обожал меня, Пак Сонхва.