Солнце в твоих руках

      Проигрыш песни непозволительно затянут. Целых пять минут мелодии на коротенькие две самих слов. Вернее, полторы. Между куплетами тоже проигрыш. И, таким образом, песня слишком уж танцевальная.Хонджун сидит в звонкости слов плохо понимаемого языка, пытаясь найти ответы на нелепо крутящиеся в сознании вопросы. Когда он успел стать вот таким — пустой-комнате-соответствующим? Как он к этому пришёл? А главное — куда теперь идти дальше? Без музыки, играющей в наушниках плеера, по комнате на короткие дистанции бегает тишина и раздражает уставшее тело. Маячит перед глазами непозволительно показательно. Заставляет сжимать руками мягкие простыни, задевать ногтями ниточки материала. Доверие теряется в этих монотонных скольжениях пустого звука. Звука, которого нет. Даже дурацкие часы перестали идти.       Где-то когда-то у ног разбилось глупое обещание. Но разбилось так беззвучно и незаметно, что Джун ощутил осколки, только когда они вонзились в ноги. Просьбу никто не слушал.       Вдох-выдох, и что-то теряется в пустоте. Что-то дёргает натянутые нити. В комнате тихо. Не так, как в Хонджуне. В нём его безупречная страсть — его эталонный тупик. Никем не понятый. Когда-нибудь где-нибудь для этого будет место. Но только когда он найдёт ответы на летящие перед глазами вопросы.

***

два года назад — Боги, Сонхва, кому вообще какое дело, с кем ты зажимаешься по углам? Когда ты перестанешь так нервничать? — Наверное, когда эти углы не будут углами аудитории, Хонджун. Быть может, я тебя удивлю, но, если в них преподавателя зажимает его собственный же студент, это пиздец как ебёт остальных.       Ким подтягивается выше по ногам Сонхва и хватается руками за спинку кресла. В небольшую комнату кафедры бьёт закатное солнце, проливая янтарные лужи на пол. — Во-первых, — парень крутит корпусом, умащиваясь поудобнее, и прижимается к животу Сонхва, — до такого времени засиживается не так много преподов, и я не удивлюсь, если на весь этаж мы одни. Во-вторых же, — нужное положение находится с прерываемым вдохом, и Джун начинает мелко толкаться в пах старшего, — дверь закрыта, — взгляд в тёмные глаза напротив, — я закрыл.       Сонхва проводит ладонью по спине и, опускаясь ниже поясницы, ловит движения Джуна. Усиливает давление неосознанно. — Провоцируешь? — А ты только понял? — разобиженно тянется от шеи к острой линии подбородка, где Хонджун окончательно сбивается с реальности, теряясь в ярких вспышках ощущений. Сквозь закрытые веки улавливаются последние блуждающие тёплые солнечные потоки, и парень тянется за этим вяжущим жёлтым, оставляя пряные поцелуи на коже Сонхва. Согревая так же, как майское солнце.       Погружаемое в глубокие тени помещение давит на сознание Пака. Прослеживая насыщенные тёмные прямоугольники, что расползаются по полу от стоящих столов, Сонхва не может замечать что-то ещё. Хонджун яркий, безупречный. И тени от этого только чётче, без сантиметра рассеиваемых граней. Они будто обретают плотность. Становятся осязаемее самих предметов. — Хонджун, — руки перемещаются на лицо парня, и, поглаживая скулы пальцами, Сонхва старается вернуть внимание напротив, — Джуни-и.       Вопреки ощущаемой поглощённости, Ким довольно быстро фокусируется на требовательном обращении старшего. Во взгляде подготовленность к раскладке ситуации, и, опуская голову на подставленную руку Сонхва, Джун устало прикрывает глаза. — Ты знаешь, Сонхва, а ведь это вопрос доверия.       Он выдыхает, постепенно опуская руки с плеч Пака. Ключицы, грудь, талия. И беспомощно цепляется за собственные колени. Сжимает грубую ткань тёмных джинсов. — Ты так и оставишь наш поцелуй тайной своей кухни?       Сонхва отводит взгляд на блекнущее окно, где солнце уже оставляет последние оранжевые поцелуи на кроне деревьев. А руки продолжает греть совсем другое солнце, которое, в отличие от своего пульсирующего огнём прообраза, не обжигает. С ним безопасно. С ним не может быть опасно. Должно не быть. Но оно тоже освещает. И у Сонхва, как и у всех предметов, есть своя тень. — Неужели для тебя так ненормально то, что за дружбой может следовать что-то большее?       Пристальное внимание Джуна осознаётся без видимости. Сонхва ощущает скользящие лучи уже открытых глаз, и деваться от них некуда. — Скажи, всё дело в моём возрасте? В том, что я младше? Тебя отталкивает это? — Сам подумай, почему это должно меня отталкивать? — Откуда ж мне знать, какого цвета тараканы в твоей голове, — Ким переводит вес на колени и, разворачивая руками лицо старшего, смотрит в его глаза, — ты не делишься.       Игра в доверие — сложная штука. В ней правила создаются по обстоятельствам, а потому придерживаться их не представляется возможным. Потому часто её выключают без варианта на продолжение. Если ты не будешь готов смириться с её непредсказуемостью и сменяемостью понятий «выигрыш», «проигрыш», то начинать нет смысла. Споткнувшись раз — сломаешься к чертям, а не спотыкаясь — ни на миллиметр не продвинешься. Очень странная штука. Сонхва не любит в неё играть. — Они жёлтые, — взгляд напротив слишком насыщенный, — и совсем немного зелёные, — он бьёт куда-то ужасно глубоко, там, где нельзя так, — но больше фиолетовые, наверное.       Джун наклоняет голову набок, и к его губам прикасается тень ненавязчивой улыбки. Фиксированное положение постепенно устраивает Сонхва, и он расслабляется в руках своего Джуна. Своего.       Жутко до беспредельности. — Ну, они сочетаются.       Хмыкает и хочет убрать руки от лица. Сонхва, недолго думая, ловит их почти осознанно и возвращает на щёки. Так же не понимая, почему так зависимо. Или почему всё так противоречиво, когда Джун смотрит настолько значимо. Вывод один — ему в этом раскладе абсолютно ничего не ясно. — Я же обещал на первом курсе, что мы обязательно подружимся, и я выведаю о тебе такие подробности. Пак на это улыбается. — Помню. Это обещание прервало мою лекцию. А я, между прочим, тогда надеялся, что она интересная. Ким ведёт подбородком и вытягивает черты лица. В глазах неподдельное изумление. — Так она и была интересной. По какой же ещё причине я стал бы к тебе в друзья набиваться. Младший преподаватель, экзамен не принимаешь, — морщит нос в ухмылке, и игривость сменяет удивление, — мной двигал чистый интерес. — Только не к моей лекции. — Давай без уточнений тут — всё работало в комплексе. Сначала меня заинтересовал ты, потом твоя лекция, — Джун прикусывает нижнюю губу и расплывается в слишком уж по-чеширски обворожительной улыбке, — а потом мне стало интересно, как ты отреагируешь на мои слова. — А теперь ты наблюдаешь за моей реакцией на такую ситуацию? — Пак окидывает взглядом сидящего на нём Кима и отводит его в сторону, как только в голове загорается осознание, что сам он никак не препятствовал такому их положению. Хоть бы не способствовал. После нескольких стуков стрелки настенных часов Хонджун опускает руки. И поспешно встаёт с ног Сонхва.       Ощущение пустоты становится ужасным через два таких же тика. Потому цепляется взглядом за стоящую фигуру парня Сонхва почти сразу. Прислонившийся к столу Джун смотрит в пол, и отчего-то становится холодно. Солнце окончательно ушло за горизонт, а Пак так опрометчиво затушил его маленькую копию. — Хонджун, я… — Если ты не сможешь справиться с таким мной, то не стоит тратить время. Я не умею быть другим.       У них, на самом деле, небольшая разница в росте. Её почти нет. Но когда Джун оказывается рядом с Сонхва, она кажется ему нереальной. То ли дело в том, что взгляд, пусть и немного, но нужно опускать до линии глаз младшего. То ли играет роль тот самый возраст, ведь девять лет значительно бьёт по восприятию. На это Пак не может найти ответ. Он очень надеется, что это странное ощущение никак не обозначается для Хонджуна. Меньше всего на свете он хотел бы видеть его подчинённость этой глупой разнице.       Но он сам сломал эту стену. Тайны на кухне, на самом деле, никогда не находятся в её пределах. Они в людях, которые эти тайны создают. И вот они не умеют их хранить.       Сонхва рассказывает их каждым движением. В его неуверенных, но в то же время требовательных прикосновениях много слов. И смотря на младшего вот так — сверху вниз — он очень палится.       Если появилось «но», то значит, он себе врёт. Если сломал, значит, не пытался быть осторожным. И если таки подчиняет, то, вероятно, хочет его зависимости. И это ужасно. Хотя целовать Джуна прямо как там, на кухне, прекрасно. В тёплой мягкости губ рушить границы собственной и джуновской независимости не так уж и плохо.       Парень напротив слишком дерзкий, слишком вызывающий, слишком ослепительный в своём огне. Сонхва действительно не может понять, в чём заключается тот самый хонджуновский интерес. Между ними нет ни грамма схожести. Он буквально антоним к каждой детали в Хонджуне. Пастельные тени, тонкая подводка у самых уголков глаз и выбритые виски во всегда идеально уложенном маллете. Джун курит неизменно тонкие, бросая яркие улыбки возмущающимся преподавателям, которые пророчат ему скорую дыру в лёгких. А Сонхва он пытался увязать курить с собой где-то ещё со второго месяца первого курса. Неделю назад на кухне Пак выкурил свою первую сигарету. Но для себя решил, что дым ему нравится исключительно на губах Джуна.       Между ними нет совпадений. Ничего от нет до притяжения. Но с законами что-то в последнее время плохо. Друг к другу их всё же тянет.       Сидящий на столе Джун выглядит правильно. В нём будто бы есть всё, чтобы играть в такие игры. И даже если Сонхва никогда не был азартным, то рядом с Джуном он учится терять самообладание.       Пропуская сквозь пальцы длинные пшеничные пряди, Сонхва чувствует, как в сознании постепенно становится пусто. В этом будто бы тоже что-то от седативных средств. Хонджун умеет полностью затягивать в себя и прочно фиксировать там. Его руки влекут ближе, располагая между разведённых ног, и Сонхва сам замыкает их на своих бёдрах. Отчётливо ощущаемое возбуждение Джуна заставляет оторваться от его губ, чтобы дышать часто-часто. Чтобы в голове хоть немного прояснилось. И глаза напротив горят сильнее. Ненавязчивый макияж теперь кажется совсем уж развратным. Всё-таки в его броскости больше от конца восьмидесятых, Пак хорошо запомнил эти тенденции своего студенчества.       Джун перебирает пальцами по ширинке брюк старшего и смотрит густой темнотой из-под аккуратно накрашенных тушью ресниц. — Пустишь посмотреть на твою реакцию?       Слова доламывают остатки разрушенной стены, оставляя белесую дымку перед глазами. А была ведь такая ровная, кирпичик к кирпичику. Но Хонджун вряд ли когда-то был согласен на её присутствие. — Ты ведь точно закрыл дверь?       Во взгляде мелькает обида, какую Пак уже мог видеть на семинарах, когда он валил Джуна дополнительными вопросами. Такая детская, которую никак не пытаются скрыть, а всецело погружают ею в ощущение вины перед несчастным ребёнком. А чувствовать себя виноватым Сонхва очень непривычно. — Ты слишком много думаешь, Хва. Просто, — ведёт ладонями по щекам и, возвращая отсутствие расстояния между их лицами, забирает дыхание старшего себе, — доверяй мне. Пожалуйста.

***

      Кружочек в окошке плеера прекращает вращаться, забирая остатки воспоминаний. Теперь плёнку нужно будет мотать обратно. Где-то в темноте шкафа лежит так и не распакованный мп3-плеер, подаренный Сонхва на окончание университета. Джун вообще не очень хорошо воспринимает новинки, и наступающий век кажется ему слишком уж сложным. Недавно пустили новую модель телефона, пафосно разрекламировав его в фильме. А Джун сидит и мотает кассету. Что-то куда-то не вписывается, и очень хочется верить, что это именно телефон. В маленькой размеренной жизни Кима вполне хватало стационарного. И не то чтобы ему не нравились изменения.       В плеер идёт кассета Майкла Джексона Dangerous.       Просто есть у него одна ужасно глупая привычка — он привязывается к вещам. Страх потерять воспоминания и чувства, которые пропитывали каждый звук, каждую деталь, заставлял создавать целый склад уже ненужных предметов, которые совсем скоро утратят даже своё физическое право быть использованными. Так, будут маячить перед глазами в пыльных лабиринтах комнаты. Но никто ведь даже не задумывается, насколько предметы больше своего материала. Даже потеряв какую-то структурную ценность, они, тем не менее, продолжают играть в нашей жизни отведённую им ранее роль. А если говорить о людях? Сколько людей мы привязываем к своей жизни, чтобы не потерять те яркие воспоминания, которые нас создавали?       Быть может, об этом и не стоит говорить.       Тишина остаётся в комнате. Вместе с ней будет сидеть и всё остальное, что с нужными-ненужными людьми так или иначе связано. Будет там, потому как реальное присутствие упомянутых опять затерялось в бесполезно ползущих днях недели. Листиков с отрывного календаря ушло вроде шесть.       После нескольких минут раздумий у вешалок Джун решает-таки на улице мёрзнуть. Пальто слишком любимое, а красный с зелёными ромбиками шарф спасёт, как и прежде. В зеркале получается что-то уж слишком уставшее, а краситься лень, потому образ довершают коричневые солнечные очки. Ну, Джуну очень хочется верить, что это всё-таки образ. Он даже волосы уложил. Потому да. Постарался, во всяком случае, больше, чем для работы.       Оглядывая комнату от пола до потолка, Ким останавливает перемотку кассеты и зажимает плей. По слуху начинает бить ритм с очень навязчивым вопросом, который, после нескольких пустых дней на повторе, режет каждой грёбанной буквой. Замирая у двери, парень резко чувствует слишком многое одновременно. Всё запихиваемое за подкорку сознания нахрапом сваливается к самым ногам и начинает катиться по полу в разные стороны. Следуя ритму песни. Слишком много вопросов, слишком много сомнений. Верит ли он в то, что происходило в этой квартире на протяжении года? Верит ли хоть в одно слово, сказанное с такой искренностью, с таким трепетом? Верит ли он хоть одному прикосновению? Рука сжимает дверную ручку до пробегающего холодка по коже, и боковое зрение цепляет белёсую перспективу стен. В прихожей столько силуэтов, расплывчатых воспоминаний. Даже в долбанной, мать её, прихожей слишком много его.       У стены.       Руки начинают дрожать.       На трюмо.       Тремор ползёт по всему телу, забирая возможность стоять твёрдо.       Дверное полотно въедается в сетчатку глаза светлыми прожилками дерева.       У двери тоже дохуя всего.       Везде слова, везде прожигающие взгляды. Прикосновения. Просьбы. Прощения. Обиды, обиды. Обиды. И всё ломается чужим напором, простым словом и слепой джуновской верой. И всё по новой. Как в безупречной карусели, которая никогда не ломается. Вереница картинок слилась в одно неприглядно пёстрое полотно. До тошноты. До омерзительного осознания собственной ничтожности. Ни капли от счастья и веры в удачу. Просто Джун слишком слабый, чтобы признать это.       Солнце не спасёт уродливые тени, не согреет то чёрное, упавшее от силуэта любимого человека. И кажется, что ничто не имеет смысла, ничто не является правильным. Любовь не принесла счастья. Видимое спокойствие трещит по швам с каждой ночью в одиночестве, когда холод становится единственным другом.       По щекам текут горячие, неприглядные. Хочется собрать, смыть, уничтожить, чтобы не выдавали. Чтобы ничего от собственной глупости. То, на что он надеялся, то, во что верил.       Фальшью по чувствам, и это так естественно.       Во что же он верит теперь? Что Сонхва действительно хоть что-то чувствует к нему, что он искренен в своих словах? Неужели Хонджун настолько наивный, что продолжает верить в эту ложь? Что Сонхва и вправду после того не ушёл от него к кому-нибудь ещё?       Ручка дёргается с ненужной на это силой, звоном заполняя перевёрнутое вверх дном сознание. Цепляя с комода сумку, Джун опять задевает мысли изуродованными воспоминаниями. В зеркале теперь больно, там больше нет чего-то от яркого. Там другие отражения чужой власти, и парень давно чувствует себя вещью. А Сонхва не относится к ним бережно. К ним у него лишь обладание.       Вместо того, чтобы квартиру закрыть, её хочется сжечь, и единственное останавливающее Джуна — знание цен на новую. И родители уже не помогут. Их птенец выпорхнул из гнезда. Взрослый до спазмов смеха.       Ключи бросаются в сумку, и, не выходя из помещения, Ким щёлкает зажигалкой, заполняя лестничный пролёт сизым дымом. Принципов относительно курения исключительно на улице он не придерживается с пятого курса. Собственно, с момента переезда в эту самую квартиру. — Блядь, — зажигалка с чёрными полосочками вертится в пальцах с раздражением. В такой ненужной роскоши Хонджун никогда не нуждался. Она была подарена ещё Сонхва-другом. — Я вообще покупал себе что-нибудь сам? — вкладывает металлический прямоугольник в пачку, и влажные от слёз щёки приподнимаются в улыбке. — Ммм, точно, сигареты. А как иначе, если существуют ночные смены. Ну, это хоть что-то.       Медленные шаги вниз как-то плавно собирают в голове хаотичный поток мыслей, выстраивая его в более или менее ровненький строй. Один пролёт вниз, несколько порций дыма, и вот полученная шеренга размышлений дребезжит растерянностью. Хонджун бросает взгляд на светлую полоску окна у самого потолка. Если судить по оттенку, то сейчас около трёх. Часы на стене не идут со вчерашнего дня, а батарейки только в магазине. С мыслями у Джуна в последние дни совсем плохо. Ни нотки о том, что Ёсан же может быть на работе.       Самым рациональным было бы вернуться в квартиру и позвонить другу. Самым рациональным и самым невыполнимым. Проведя два выходных в ней, Джун отмёл все сомнения относительно зарождающегося собственного психического расстройства, и в дополнительных подтверждениях он не нуждается. Единственная цель сейчас — убраться из неё как можно подальше, и, будучи ужасно целеустремлённым по жизни, Ким не собирается сдаваться таким незначительным затруднениям. Позвонить можно ведь и с таксофона, зачем создавать проблемы на пустом месте?       Собственный диагноз продолжает бодро насвистывать дырочкой в правом боку.       Добравшись до ближайшей телефонной будки, Джун вставляет карту в картоприёмник. В голове никак не хочет восстанавливаться график Ёсана, но парень отчаянно верит, что ему повезёт, и Кан будет сегодня выходной. — Да?       И достижение цели знаменуется пиксельным конфетти на экране джуновской жизни. Первый уровень игры «побег из дома» пройден. — Приве-ет, боже, Ёсан, как я рад, что ты дома! — прикрыв глаза, Хонджун расслабленно прислоняется к стене. — Я совершенно не приспособлен к усвоению новой информации, ну никак не могу запомнить твоё расписание. Вот собрался к тебе, иду уже, значит, и тут понимаю, что ты же можешь быть на работе!  — коротко смеясь, Ким прижимает телефонную трубку сильнее, вслушиваясь сквозь помехи в ответные насмешливые выдохи друга. — Джун, это не проблемы усвоения нового, а просто патологическая дезориентация в днях, — ещё одна усмешка, и Джун, втягивая щёки, подкуривает новую сигарету. Из трубки слышится цыкающий вдох, и он буквально видит, как Кан, поджимая губы, качает головой. — Нет, я не на работе. Пометь себе где-нибудь жирным красным, что я никогда не работаю в воскресенье.       Улыбка неволей таки касается губ Хонджуна. Он бы ни в жизнь не вспомнил, какой сегодня день недели. С ночными сменами и несколькими днями отсыпания безвозвратно утраченного здорового сна мозг едва успевает отбивать даты. Сбрасывая пепел с сигареты, Джун неуверенно бегает глазами по двум небольшим ступенькам, которые отделяют пространство таксофона от тротуара. Какой-то слишком многоуровневый «побег» у него получается. — Ёсан, ты… — бывает, что подбирать слова становится очень сложно, — ты ведь не будешь против, если я приду, да? Я совсем ненадолго, чисто увидеться, — последнее добавляется поспешно и с явным повышением уровня навязчивости. Никогда ведь не знаешь, когда превысишь лимит, а Джун доставал Ёсана слишком часто в последнее время.       Тишина, нарушаемая шумом на линии, мигает яркими лампочками перед глазами. Джун затыкает свой ненужный словесный поток сигаретой. — Вот бесишь этой своей мнимой осторожностью, ты же и так собирался ко мне, — с человеком по ту сторону телефона Джун ухмыляется одновременно. — Тогда я выдвигаюсь. Что-нибудь купить?       В трубке слышится копошение, и, спустя несколько таких вот шумовых секунд динамик вновь заполняется низким голосом собеседника. — Ну, у меня хлеб закончился, а так — на твоё усмотрение. — Значит, скуплю продуктовый. — Я верну только за хлеб.       Улыбка прочно контрастирует с постепенно высыхающими слезами на щеках. — Хорошо.       Хонджун тушит сигарету о бетон стены и, вешая трубку обратно, сворачивает в белую полосу прохода между двумя многоэтажками.