Солнце в твоих руках

      С этим. Как босиком по снегу. Холодом от земли и до неба.       Без него. Кажется невозможным. Да. Без него невозможно. Сонхва не сможет.       У всего всегда есть свои границы, чтобы вот то переполняющее, дребезжащее на избитой чашке сердца, не слишком заливало за край. Не размывало белую рассыпчатость фарфора на сколах. Глупо. Сонхва никогда не сравнивал своё сердце с чем-то хрупким, невесомым в изгибах и гладким на тоненьких линиях. Его сердце давно не требовало бережного обращения: в пять, вместе с той голубоватой, изнывающей в агонии птичкой, в его грудь положили россыпь белого гравия, на котором кровь уже мёртвых крыльев рисовала грубые штрихи характера. Та сойка могла быть обычной перелётной, которой не повезло долететь до юга, или же представлять популяцию, которая остаётся дома, запасаясь на зиму. Это неважно.       Ей просто не повезло, она не успела домой до снега.       Отец тогда сказал, что это облегчит её страдания. Красного на заснеженном гравии Сонхва не понял, но странное чувство внутри закапало солью из глаз. Отец обещал, что это пройдёт, и твёрдость приходит со временем, забирая слабость сердца.       Теперь у Сонхва камень в груди.       «Чувственность делает людей зависимыми, зависимость лишает тебя самого себя, и тогда, Сонхва, от твоего существования нет смысла», — эта простая отцовская мысль односложным речитативом о колокол головы выбила несколько непреложных истин, с оглядкой на которые и формировались чувства внутри.       У всего всегда есть свои пределы, и для чувств — это глинобитные стены, стоящие и боящиеся огня. Подпускать что-то близко, отдавать этому рычаги управления рациональностью и позволять расставлять приоритетность в решениях — это всегда было не о Сонхва. Вокруг него был дом с крепким фундаментом убеждений и с ровными блоками эмоций. Внутри него были тёмные полотна наглухо закрытых дверей и обитые в безрезультатном ожидании пороги. Камень в огранке из преломления вертикальных плоскостей. Грубо.       Сонхва собирает в ладонь острые лезвия снега, от которого кожа мгновенно раздражается, перекатываясь от белёсо-розоватого оттенка к красным цветам льнущей крови. Неприятно. Некоторую красоту нужно держать на расстоянии, чтобы не обжигала. Парень сжимает руку, формируя маленький комочек в тепле кожи, и капельки лишнего стекают между костяшками пальцев. Сзади до кончиков ушей доносится шуршащий звук снега, сминаемого аккуратными крадущимися шагами, и если это делается не на носочках, то точно на пятках. Как и обычно, занося ногу за ногу в странной привычке. — Хонджун, ещё один снежок, и ты будешь мало чем отличаться от соседнего сугроба, — снег в ладони полностью тает, и Сонхва задумчиво прощупывает влагу между подушечек пальцев. — Обещаешь? — Непременно.       Сзади замирают и даже прекращают пыхтеть. Пак смиренно прикрывает глаза, мысленно высчитывая секунды до артиллерийского залпа. Три. Два. Один…       В спину прилетает пять-шесть снеговых снарядов, а после слышится трение одежды, видимо, в наклоне за более крупным средством атаки.       Откладывая на капот машины фотоаппарат, который перестал быть нужным с неожиданно разыгравшимся шилом детства в некоторых аппетитных формах, Сонхва отклоняется в сторону, пропуская мимо увесистый ком снега. Он падает чуть дальше машины, разбиваясь на двадцать-тридцать неплохих таких снежных шариков. — Ты меня убить им решил? — обалдело округляя глаза, Пак оборачивается на невинно переминающуюся с ноги на ногу шкодливость.       Заискивающе улыбаясь, Хонджун склоняет голову набок. И кидает ещё один снежок прямо в грудь старшего.       Оценивая степень своей выбеленности снегом, Пак окидывает взглядом два сугроба, красующихся позади Джуна. Проказа в глазах напротив выжидающе ссыпается снопом искр, и, невозмутимо выгибая бровь, Сонхва делает шаг навстречу этому водопаду. Начиная своё спасательное отступление, Ким пятится на несколько шагов назад, и наступающему достаточно сделать всего лишь одно движение, чтобы русоволосый попал в ловушку. Когда Джун натыкается на уступ одного из тех самых сугробов, Сонхва только и остаётся смотреть на свою победу, заключающуюся в ещё одном близком знакомстве попы Хонджуна с заснеженной земной плоскостью. Вообще эту попу стоит и поберечь, но её владелец сам фиговый такой хозяин, так что темноволосый не чувствует себя виноватым. Подходя к трепыхающемуся в снегу парню, он довольно оценивает результаты своих расчётов. А вот новоиспечённый снеговик удовольствие не излучает и, скользя по снегу руками в варежках, всеми силами пытается из снежного капкана выбраться. — Помогай теперь! — Нет Джун, теперь, — руки опускаются на плечи младшего и подталкивают ближе к его персональному белому савану, — моя очередь, — с хрустом снега тело начинает больше проваливаться в сугроб.       Попытки противодействовать ногами Сонхва пресекает, жёстко обхватывая коленями ёрзающие бёдра, и, опускаясь ниже вместе с Джуном, его уже не волнует сохранность собственных вещей. Да и вообще мало что волнует. Ким выглядит обиженным, побеждённым. Податливым. И это всё, что Сонхва хочет видеть сейчас. — Неужели таки прикопаешь? — поражённо и с шутливостью где-то на тридцать процентов. Ирония в страхе. В понимании, что реально ничего не сможет сделать чисто физически. — По-моему, ты на это и нарывался, — сладко. Сонхва сам не знает, откуда берётся это чувство. Пусть и в шутку, но ему нравится видеть Хонджуна таким кротким, покорным. Ведь в каждой шутке.       Проводя ладонью по замёрзшей красной щеке, Пак усиливает давление на ногах, полностью разрушая сугроб и парня на нём. На сворачивающийся огонь в глазах Джуна остаётся только улыбка одним уголком губ, и, протягивая руку в оказании той самой помощи, о которой требовали, темноволосый соглашается крылья пташке не ломать.       Но вот пташка готова рисковать и дальше. Странная.       Принимая руку, Хонджун без раздумий тянет старшего на себя, вкладывая все возможные силы, чтобы ноги наверняка не устояли. Припечатывая Сонхва в снежные слои, Джун прижимает его весом своего тела. Упираясь руками в предплечья, он всё глубже погружает их в белый плен. Чтобы хоть несколько секунд форы. Старший внешне выглядит почти спокойным, почти заинтересованным. Но вот взгляд палит всё. В этих глазах теперь особая азартность, дымчато-пепельный фон, и Джун тут точно в качестве увлекательной игровой консоли. Наверное, даже покруче той, разрабатываемой с начала года японской новинки. — Не боишься? Смелый? — без действий, только с внимательностью, только с расстановкой тональности голоса.       Ким наклоняется ниже. Прямо к лицу, где тёмно-серое с крапинками во взгляде рисует самые сложные желания внутри. Самые чёткие тени. — А что ты мне сделаешь? — передвигает руки на плечи. Сам сдаётся в чужую власть. И если здравость и говорит где-то о падениях вниз, то вот всё остальное сейчас: — Слышишь, мчатся сани, слышишь — сани мчатся. Эх вы, сани, сани, конь ты мой буланый, — свист и толчки в пах Сонхва. — Хорошо с любимым в поле затеряться, — улыбаться и выдыхать прямо в губы.       Темноволосый насмешливо выгибает бровь, лукаво оглядывая Хонджуна, и притрагивается освобождённой рукой к его спине. Поднимается до лопаток, прощупывая строение плеча. И двигается по руке дальше. Пташкам в снег лучше не летать. — Не находишь, что сейчас слишком холодно для этого? Предлагаю продолжить с серебряным веком русской поэзии в машине, — улыбается искренне, приподнимаясь на свободной руке. — Я тоже люблю свой факультативный предмет.       Хонджун так по-сытому хмыкает — как кот, которому удалось стащить колбасу и увернуться от тапка, и оседает на свои поджатые ноги. — А обещал сделать из меня снеговика. — Я вспомнил, что у меня нет морковки, — щёлкает Кима по носу и замирает, пробираемый уже ощущаемым холодом. — Ты почему всё ещё сидишь на снегу? Замёрзнешь.       Отвлечённый обтрушиванием снежной крошки с куртки Джуна, Сонхва не замечает, как тот прячет довольную улыбку в шарфе. И так же не понимает, что вот тут, на минус семи, посреди загородной полосы с её ветреным пространством полей, Хонджун чувствует себя эпицентром тепла. Даже если упасть ещё ниже нуля и замёрзнуть всем телом, будет тепло от… — У тебя снег везде, Джун! Вот зачем ты лез ко мне? …от того, что тени отступают. И Сонхва чувствует больше, чем обладание. Больше превозмогания и подчинения. На кимовском третьем курсе, когда Сонхва защитился и получил возможность принимать экзамены, в группе начали узнавать, что он будет вести. Когда второй семестр подряд Пак был на экзаменационных предметах, многие распрощались со своими надеждами получить диплом с отличием. На пересдачу к нему ходили маленьким стадом баранов, и Ёсан уже тогда говорил Джуну, что он мазохист. А Джун и не спорил. И если говорить о дополнительных вопросах, которыми Пак валил на семинарах и экзаменах, то это будет именно о бесконечных пересдачах и обиванием порога кафедры. Стоит также сказать, что диплом защитил Ким так же хреново, как и всё остальное, что оценивал Сонхва. Это был пятый курс и их первый год уже не дружеских отношений, а Пак всё так и оставался непреклонным и требовательным, холодным во внимании, как если бы Хонджун не пропадал с ним каждую ночь в постели. Как если бы не падал бы ниже.       Но, сидя в машине с Сонхва, он не хочет быть где-то ещё. С кем-то другим.       За окном мелькают заснеженные деревья и танцующая линия то ровной, то поднимающейся земли. Погода обещала затянуть снегами на все праздники, и Ким таки согласился спрятать пальто в тень шкафа. Возможно, там оно и останется. Иногда на вещах эмоций больше, чем того требует человеческая жизнь, и о них следует забыть. И о вещах, и об эмоциях. Снег такой белый-белый, и с ним хочется тоже стать чище. Чем-то таким же особенным, как те замёрзшие хлопья, скользящие по воздуху и завораживающие чужое внимание. Может быть, тогда сердце станет кому-нибудь нужным. — Я не вынесу пятый круг, — Сонхва усмехается в своей обычной манере, когда Хонджун проделывает что-то до боли привередливое, что-то ужасно хонджуновское, — давай остановимся на четырёх уровнях ада и оставим-таки прошлое рождество в прошлом?       Он бросает на Кима короткий взгляд и возвращает своё внимание дороге, пока в магнитоле отданное сердце доигрывает свой четвёртый круг, обрывая стремления русоволосого продолжить эту нескончаемую драму. Оставляя кнопки проигрывателя в покое, Джун притягивается к сидению и наблюдает сквозь лобовое стекло за порывисто ссыпающимся с неба снегом. Всё-таки ещё бы немного и что-нибудь он себе отморозил. Только соприкоснувшись с теплом, напрочь забываешь о холоде. — Можешь включить обдув с улицы? Тут уже слишком тепло, воздух тяжёлый.       Прокручивая колёсико с режимами, Пак протягивает руку к дефлектору воздуховода и сменяет направленность потоков. — Скажешь, когда отключить. — Хорошо, что он у тебя вручную настраивается, а то пришлось бы как Уёну заклеивать скотчем. — Просто Уёну нужно было думать, прежде чем покупать машину европейского образца, там совсем другой климат. — Почему же ты ему это тогда не сказал?       Сонхва иронично хмурится, переводя взгляд на Джуна. — Я-то сказал, но ему нужно было слушать, а у него эта функция из базовой комплектации выпала. — Видимо, ты слишком часто его поучал в детстве. Будь у меня такой брат, я бы тоже нашёл способ пропускать твои слова мимо ушей. — Хорошо, что тебе не пришлось быть моим братом.       Хонджун украдкой смотрит на старшего, прослеживая черты лица от носа до скул, и силится увидеть хоть какие-то эмоции. Но там всё та же сосредоточенность с невозмутимостью в паре, и ничего от живых смен настроения. Всё как в идеальной заводной кукле. Красивой, но холодной в своих фарфоровых линиях. — Почему вы не празднуете Рождество вместе?       Вопрос будто понижает звуки в пространстве машины, резонируя и заглушая в магнитоле чужие желания на Рождество. По Сонхва совсем немного проскальзывает тень не до конца понятных Киму эмоций, но через мгновение всё быстро становится на места, начищая глазурь покрытия до блеска. — Ни он, ни я не любим этот праздник. Не во всех семьях это праздник.       Хонджун бьёт себя тысячи раз в мыслях, а в реальности до боли вжимается пальцами в ладони. Хотя он и сам не может понять, почему так быстро ретируется, не способный дальше гнуть свою линию. Так явно видит проблему и так глупо от неё убегает. То ли это дистанция, выстроенная старшим, не позволяет идти дальше, то ли просто слишком много боли в этом «не во всех семьях». Хонджун не маленький мальчик, и понимает, что для этого мира нет норм, и то, что кому-то кажется обычным, никогда не появлялось в жизни другого. Хонджун знает это. Но вот слов для ответа не находит. Потому как, кроме слова «пиздец», к отношениям в семье Пака ничего не подобрать. И что Ким может? — А со мной ты так же не любишь этот день? — ровным счётом ничего. Только наивные надежды, что один не очень-то большой человек способен закрыть рваную дыру в другом человеке. — Тебе не понравится мой ответ.       И коротко-коротко кивать, заглушая собственную тупость и обиду. Ведь Сонхва даже не думает делиться, даже не считает это хоть немного необходимым. Просто молчит. Всегда молчит. А Хонджун талантами считывающих взглядов не обладает. Потому слишком много вопросов. Слишком много сомнений. Но что-то в глазах напротив не позволяет дать однозначный ответ. Ким в шарф еле слышно бормочет «правда глубоко, а шарманщик продолжает петь о любви». И не видит, как у Сонхва всё бьется внутри, сминая грубость складками. Всё же что-то там из фарфора.       Хонджун дотягивается до переключателя обогрева, чтобы убрать захват воздуха с улицы, но, рассматривая маленькие рисуночки, понимает, что не понимает ничего. — А тут куда?       Беленький квадратик с полосочками, человечек с полосочками у ног, и постепенно в голове что-то начинает формироваться, и, когда рука старшего прокручивает до простого квадратика, Джун может похвастаться тем, что теперь сможет это делать сам. Он резко поворачивает голову к Сонхва, в стремлении поделиться этим достижением. — Теперь буду меньше тебя отвлекать, — по-детски улыбается и сталкивается с живым фарфором, где глаза из маленьких стёклышек отражают свет внимания.       Ким замирает, рассматривая Сонхва с этого ракурса. — Джун, — смотрит на дорогу, перестраивая машину с одной полосы на другую, чтобы обогнать неспешно едущий голубой бус, — я понимаю, ты привык так праздновать Рождество, и я не хотел бы быть причиной изменения этого, но…       В машине чужой мелодичный голос о слезах в Рождество, и русоволосый пытается вспомнить, когда он так полюбил драму и почему выбрал именно эти песни, а напротив, видимо задаваясь подобным вопросом, выбирают подходящие слова, чтобы сказать самые неподходящие вещи. — Но зачем мне быть там? Ты, твоя семья — это всё семейный праздник. Зачем? Кем там буду я?       Хонджун смотрит снизу вверх, постепенно растворяясь в тех эмоциях, которые выливаются за край, и которые Сонхва не может контролировать. Обида тушится чужим явным страхом, и всё вытесняется лёгким, почти незаметным содроганием голоса на кончиках связок. Сонхва смотрит на дорогу, но вот точно видит что-то большее, чем полосы движения. — Ты будешь моим снеговиком, — откуда это взялось вообще неважно. — Будешь со мной слушать тупые истории о моём детстве, как в три года я прятался от мамы, пугая её до полусмерти, или как думал, что если вставить в бумажный самолётик ручку, то он будет лучше летать. И ещё они обязательно вспомнят, как я закрылся в ванной, а потом не мог выйти несколько часов. И ты не оставишь меня в этом кошмаре. — А разве это не о тебе двадцатилетнем? — Сонхва прикусывает уголки губ в усмешке. — Или ты всё будешь отрицать, что защёлкнулся тогда у меня в ванной?       Ким вытягивает подбородок, недовольно осматривая наглость старшего, но, щурясь в настороженности, находит в смене эмоций своё маленькое преимущество. — Если хочешь, можешь об этом им рассказать, они будут в восторге. — О, значит, ты не отрицаешь это? — А ты так рад?       Сонхва улыбается шире. В линиях лица всё ещё остаётся что-то не то, что-то о напряжении, и, заворачивая в поворот, где уже частные дома в сверкающих огоньками шапках, темноволосый неуверенно переводит взгляд на Хонджуна. — Когда они узнали о твоей ориентации? — и опять спокойность и рассудительность поддёрнута шумом страха. Немного, но достаточно, чтобы Джун впустил его в лёгкие. — После роли Джульетты в средней школе, — он ухмыляется, оглядывая знакомые дома. — Хотя мама сказала, что поняла это намного раньше, я всегда слишком уж отличался от старшего брата. — Роль Джульетты, Джун?       На скепсис в глазах старшего Ким вскидывает руками. — Это было даже не по моей воле — реальная Джульетта заболела, а я не мог оставить Ёсана без возлюбленной. Это была бы драма масштаба уже его семьи, в которой все так ждали эту постановку. — Ким игриво вскидывает брови, поднимая щёки в хитрой улыбке. — А ты бы меня видел, ммм, длинные волосы, платье — я был неотразим. Тебе бы точно понравилось… О, вот сюда — этот дом. Сонхва, следуя указаниям Джуна, заворачивает на подъезд к дому. — Ёсан? — Ага. Его родители отчаянно видели в нём актёра, — он открывает дверь и начинает выбираться из машины, — а он потом неделю со мной не разговаривал, потому как сам видел в этом неизлечимые проблемы его родителей… Ну что, снеговик, — наклоняясь в проёме дверцы, Ким заглядывает на уже порядочно расплескавшиеся эмоции старшего, — идём. Они не кусаются, честно.       Смотря через лобовое стекло за спиной в бежевой куртке, Сонхва не знает, как научиться опять дышать ровно. Зелёненькие двери с окошком, венок в красных бантиках, а за окнами с белыми занавесками горит жёлтый свет. Родительские дома бывают разные. Дом его родителей никогда не был таким. Такое действительно может сочетаться только с Хонджуном, и из Сонхва выйдет самый неказистый снеговик с красным шарфиком и пуговицами на шпильках, потому как иначе не держатся. И почему только Джун тогда, в средней школе, не слушал чужую клятву на луне, которую точно не играли. Зачем он искал этот снежный буран, из которого птицам не выбраться.       В доме шумно. И если Хонджун и сказал о родителях, то десяток друзей семьи и родственников он не упомянул по чистой случайности. И Сонхва просто отвратительно справляется с этим ребёнком, обласканным солнцем.       В доме пахнет теплом. А родители Джуна в точности такие, какими их видел Сонхва. Тут ошибиться было практически невозможно, так как совокупность черт младшего не могла появиться в иных условиях. — Хонджун, ну почему так долго?!       Тонкая фигура, аккуратное телосложение и небольшой заострённый нос, чтобы понять, что внешность Джун под копирку срисовал с мамы. Только вот смешанность европеоидных и азиатских черт лица Киму не досталась — его глаза были явным наследием генетического кода отца.       Женщина откидывает на банкетку бежевое кухонное полотенце, которым она вытирала руки, когда показалась из-за широких остеклённых дверей, и подходит ближе к стоящим в прихожей. — Ты же понимаешь, что тут просто дурдом с десяти утра, как только твой дядя решил разбудить всех салютом, и ты так опаздываешь?! — яркие глаза женщины скользят по парням, и вся она выглядит очень взволнованно, всё чаще останавливая свой взгляд на Сонхва. — Шериф предупреждал его ещё в прошлом году, что в следующий раз он точно выпишет ему штраф, и вот сегодня он разбирался с ним до одиннадцати, — она прикрывает глаза с улыбкой явного смирения, а после возвращает внимание на Пака. — Ты, должно быть, друг Хонджуна? Сонхва, верно?       Ким неловко зыркает на старшего, понимая, что степень осведомлённости мамы всё же всегда держится на определённом допустимом проценте, и Пак мог быть не готов даже к такому. Но Сонхва выглядит совершенно спокойным, когда улыбается на слова женщины, слегка склоняя голову в почтительном жесте. Он выглядит приветливо, добродушно. Хонджун только и может, что офигевать с такого контраста.       Миссис Ким провожает их в ту самую большую дверь, которая оказывается проходом на широкую кухню, заставленную бесчисленным количеством кухонной утвари. На разъяснения женщины, что она совершенно ничего не успевает и что с ещё одной выходкой её младшего брата этот дом точно взлетит на воздух, Пак невольно подмечает характерные несоответствия между сыном и матерью. Всё-таки в гиперопеке привить хорошие качества тоже невозможно. Все вопросы относительно причин джуновской избалованности отпадали сами собой. — Сонхва, прости, если это будет немного бестактно, но Хонджун мне рассказывал, что ты хорошо готовишь, — мельтеша между кухонными столами, миссис Ким пытается дофаршировать несчастную индюшку, параллельно проверяя готовность чего-то парующего на плите. — Мог бы ты помочь мне закончить с этими салатами? Иначе это всё затянется ещё на несколько часов. — Да, конечно! Вы можете заняться другими приготовлениями, а на кухне мы с Хонджуном всё закончим, — принимая из рук женщины прихватку с горячим пирогом, он заверительно кивает головой. — Не беспокойтесь об этом.       Она ярко улыбается темноволосому и, скользя взглядом по Хонджуну, замирает на несколько секунд в какой-то приятной растерянности. За этот миг Сонхва успевает многое увидеть. Мама Джуна, равно как и её сын, не умеет скрывать ни одной эмоции. С неё ссыпаются искры тех же чувств, которые Пак так часто может видеть у младшего. В этой женщине так же много любви, и абсолютно очевидно, что именно этими тёплыми руками был обласкан Хонджун. Она ничего не сказала, ничего не дала понять, но Сонхва всё понял. И если его чувства и каменные снаружи, то внутри него остался тот тонкий фарфор с рисунками гжелью. И голубые крылья не выдержали. Лопнули. Руки от этого звона задрожали.       Джун в поле зрения старшего остаётся таким же целым, с именем из пяти букв.       На кухне в зелёных шкафчиках Пак долго пытается себя по частям собрать. Не получается. Слишком большой контраст отношений в семьях подбирает в руки осколки и неуклюже, трясясь как беспробудный пьяница, роняет их обратно на пол. Грубость складками по кафелю, и Сонхва ничего не может с собой сделать.       Хонджун тихо помогает ему с какими-то кухонными делами, подавая то нож, то лопатку, то перерывая шкафчики с посудой, чтобы найти подходящее блюдо для салата. Смотрит понемногу и видит то, что заставляет жалеть о всей этой затее. Он видит холод. — Сын, там не хватает ещё трёх бокалов, — на кухне внезапно появляется отец Джуна с какой-то установкой в руках, которая в формах очень похожа на короб салюта. — Я тут немного занят, отнеси их маме, пожалуйста.       Джун хмыкает, окидывая взглядом пиротехнику, и с прищуром смотрит на родителя. — Мама этого не одобрит… — А разве без них будет празднично? — старший Ким улыбается точь-в-точь как Хонджун, и вечно играющее детство в заднице младшего приобретает своё наследственное обоснование. — О, а ты друг Джуна? — мужчина перекладывает установку в одну руку, чтобы протянуть другую для пожатия. — В этой суматохе вообще невозможно кого-либо уловить, я — Ким Сухо, если Хонджун тебе не говорил.       С этим «друг» Сонхва вспоминает об ещё одной проблеме его с Джуном отношений, но решает, что это для него уже слишком и отпускает эти колющие в сердце шпильки. Кима-старшего это же явно не волнует вообще, и он остаётся искренне приветливым, ненавязчиво рассматривая темноволосого. Скорее всего, ненавязчивость является тем самым главным качеством отца Джуна, которую, чисто по генетической осечке, Ким-младший не унаследовал. А ещё, быть может, мужчина напротив не излучает настороженности и недовольства, так как сейчас его мысли слишком заняты салютами. И спичка в одном месте у Хонджуна с безусловностью подтверждает эту теорию. — Сонхва, — он откладывает нож в сторону, ведь точно не до него сейчас, и жмёт руку мужчины, — Пак Сонхва. — Но сегодня он снеговик, так что зови его так, — внезапно прилетает сзади.       Пак даже уже не пытается удивляться и недоумевать, он просто принимает тот факт, что неделю назад он был не в себе, когда согласился поехать на Рождество к Киму. Он тогда был сонный, плохо соображал, а яркие глаза напротив этим воспользовались. — Тогда приятно познакомиться, мистер Снеговик, — мужчина ещё раз улыбается, крепко сжимая руку парня. — Не растайте тут. И, Джун — бокалы! — Окей, не взорви его в доме. — Не каркай, — это звучит уже из прихожей, и Сонхва ловит себя на мысли, что всё же природа не дура. Генетику нужно оберегать. Такие люди и вращают шар земли, вытаскивая других людей из петель.       За широким окном, располагающимся прямо над кухонной поверхностью, снег всё продолжает свой незамысловатый танец. Наверное, чисто по погодным условиям, это Рождество смахивает на чудесный день, ведь дождаться снега на зимние праздники в этом регионе всегда было проблемой. А тут весь месяц в снежных руках. — Эй, — руки Джуна невесомо касаются плеч старшего, — мистер Снеговик, ты же не таешь?       Ким продолжает следовать ладонями по коже, касаясь скул, а Сонхва неотрывно смотрит на белый горизонт. «Есть радость в душах — топтать тот цвет, на первом снеге свой видеть след».       Нежные щеки скользят у самого лица темноволосого, а после на губах, на несколько пролетающих в небе снежинок, оказывается тёплый и лёгкий поцелуй Хонджуна. «Но кротость краше, и стихший пыл, склонивших веки пред звоном крыл». Птицы же все такие странные? — С Рождеством, Хва…