Солнце в твоих руках

      Измятые простыни. В беспорядочности. Хонджун просто не умеет быть аккуратным. В нём слишком много даже для простых проявлений эмоций, что уж говорить о чём-то более сложном. Привыкший отдавать всё не сможет следить за системностью отдаваемого. Если горит, то должно догорать – по такому принципу Ким делает всё в этой жизни. Как звезда, которая не знает, к чему стремиться, в его разрушении рождение, и чем выше шкала, сильнее порывы – тем больше лазурь неба заливается оранжевым светом. Вспышки на поверхности огненного шара разрушительным образом сказываются и на соприкасающихся с ним.       Как же Сонхва об этом забыл?       Свет лавой струится по коже, пока не оставляет после себя чернеющий след. И, в конце концов, ничего не остаётся – ни солнца, ни оказавшихся рядом. Тех, кто нежился в его потоках. Попросить бы его не гореть так. Молить хоть немного умерить пыл. Ведь никто же не выдержит. Никто не спасётся.       Джун играет с отсветами гирлянды на стене. Сидит на коленях и водит пальцами по золотым бликам, соединяя их с расползающимися причудливыми тенями. В комнате плотно задёрнуты шторы, закрыты двери входа и совместной ванной. Чтобы никто не узнал о главной джуновской тайне. О его лабиринте сознания.       Сонхва никогда бы не подумал, что у этого парня может быть всё так сложно внутри. Соглашаясь на игры с ребёнком, никогда не думаешь, что окажешься в сплетении коридоров, где место мифического зверя займёт собственный внутренний монстр. Когда Сонхва принял шутку двадцатилетнего парня, он не думал, что всё зайдёт так далеко. Сколько их было подобных? Такую простоту не запоминаешь. Постоянная скука и неумение любить сменяли их без зарисовок лиц. От семнадцати лет всё это стало похоже на смазанную картину без чётких оттенков и сочетаний. Добавляя в палитру пепельно-бронзовый цвет теней Джуна, никто не думал, что с этого начнётся растяжка цвета, и в круговом перемешивании будут растапливаться новые градации. Хонджун не был подобен ни одному. Сонхва понял это непозволительно поздно.       В этой комнате по углам шмыгают тёплые тени, рисунки на стенах играются с сознанием, а небольшой пленэр на полу делится историями. Холсты в людях, формах, лицах, в бесформенных мазках, в молчании гор и во взмахах крыльев. Везде эмоции яркие, сильные. В них много боли, много надежды, много страха. Столько душераздирающих чувств, что кажется невозможным. В них слишком много отпадало от человека – даже тут Ким не мог умерить себя и не ронять голову на полотна. Он делился каждым цветущим в его глазах, отдавал цветы персика с губ и едва ли заботился о том, что это мало кому будет нужным. Что почти никто не поймёт и не оценит. В его дыхании было сил на полнеба. И он всё это отдавал.       Сонхва прослеживает каждый выпирающий позвонок на спине Хонджуна, опускается до поясницы и ласкает более светлую кожу мягких форм. Открытость напротив становится для него испытанием, в котором собственничество спорит с непонятным, с противоречивым. И если люди именуют любовью именно это, то Сонхва решительным образом ничего не понимает. Это не сочетается с чем-то светлым и беззаботным, не играет смехом ревности и желания, не заполняет надеждой. В этой видимой сладости человека рядом одна горечь. В том, как Ким кладёт руки на ноги и смотрит вверх, пляшет одинокая грусть. Неестественная в причинах. Неоднозначная в последствиях. Это не страх, не догадки – это данность с тупым лезвием знания. Ничто не делает больнее того, что очень плохо режет. А на теле русоволосого есть порезы. О них Сонхва знать не хочет, их он ластиком стирает каждый раз. Потому как где один – там и второй, где есть мысли, есть и действие, и снаряд всегда летит в одно и то же место. В то, которое уязвимее.       «Мне всегда нужен был ты».       Сказать и построить небо.       «Но поверь, тебе нужен не я».       Промолчать, чтобы с него не сталкивать. Ни себя. Ни его.       И только грусть, что любовь какая-то не такая. Она как деревья в зеркале заднего вида. Плывёт в перспективе уходящего, скрывающегося за горизонтом...       Темноволосый до белеющего сжимает талию в руках и знает, что делает больно. Целует чуть выше лопаток, прихватывая кожу зубами, заставляя воздух из лёгких выходить порывисто. Он тянется ладонью к грудной клетке Кима, чтобы чувствовать каждый болезненный выдох. Надавливает на кости сильно, абсолютно понимая, что это не может быть приятным. Но не выпускать это из себя не выходит, когда в руках загнанно содрогаются и не мешают. Джун только старается быть тише, хоть и на втором этаже никого, кроме них.       Просто родителям не нужно знать, что их сын мазохист, а приветливый друг... – Мне больно, Хва-а… – Прости, – шёпотом возле уха. С резкими неприятными движениями внутри, – потерпи совсем немного.       Открывает то, что пугает и самого Джуна. Но, как и со всем другим, не позволяет противиться. Не потому, что это немного, а потому, что это вросло. Начиная с картинок виденья, с таких простых очертаний, когда не пытаются контролировать. С тех солнечных зайчиков, которые не пишут чернилами навзрыд. Это не честно – Хонджун как-то думал об этом важном.       Уже ясно.       Сонхва подталкивает Кима к стене, заставляя его вжаться в неё руками.       По обоям продолжают плыть золотые блики огней, гипнотизируя. Заводя сознание Джуна в тупик. Боль разливается вдоль позвоночника и так странно сочетается с режимом мигания гирлянды, что всё смешивается. Формируя ловушку восприятия. Руки старшего продолжают давить на тело. Управляют им. И Джун отдаёт эту власть, не претендуя хоть на что-то взамен. У них, вроде, было что-то о правилах близости, чтобы не вредило, чтобы особо педантичный Сонхва был уверен в джуновском здоровье.       На месте соприкосновения тел пульсирует болью. Разгорячённая плоть пронзает тело спазмами.       Видимо, уже неважно.       Часто, бывало, в студенческие дни Ким поджидал старшего возле здания университета, чтобы невзначай навязаться, попросить довезти домой. Он до деталей помнит, как, завидев его ещё на входе, Пак устало выдыхал, опуская голову вниз. Как стоял так несколько секунд, переминая в ладони ручку сумки, видимо, прося небо о спокойствии и тактичности. Чтобы не послать парня дальше положенного.       Джун прочно зарисовал эмоции преподавателя не только в мыслях, но и реальным угольным карандашом в блокноте. В них даже было что-то от иронии, когда Ким задалбывал особо изощрённо и напористо. Так осенью ему удалось-таки раскрутить старшего на «доставку на дом». И полная неприспособленность подбирать вещи под резкие заморозки являлась не совсем врождённым дефектом. Свой шарф и вельветовую куртку Хонджун тогда всучил Ёсану, решив: пан, или пропал. Сонхва у открытой двери машины смотрел всего пару минут, выслушивая пояснения. А после открыл дверь и для парня.       Рядом со страшим было теплее, чем в куртке. Глупо. Всё так. – Сонхва-а, – тянет тихо, поступательно обмякая от оргазма у старшего в руках. Как так вышло – тоже не важно. Эмоции в голове смешались поразительно хорошо.       Тяжело выдыхая в шею Джуна, Пак ослабляет хватку на груди. Его ладони начинают аккуратно массировать места соприкосновений, а у виска шепчется пришибленное «прости». Смешно. Вот сейчас Ким не чувствует себя использованным. До абсурдности, до летящего вниз осознания, он чувствует себя нужным. Вещью. Но нужной. С итогами того октябрьского решения получилось очень неоднозначно.       Пока руки старшего продолжают свою заботу, взгляд русоволосого бесцельно скользит по стопке холстов у стены. Его собственные руки давно не рисовали, кисти были оставлены в тумбе, и глаза не заглядывали туда года четыре. Наверное, последнее выведенное тёмно-серым было именно лицо Сонхва. Больше Ким не помнит. С того наброска все эмоции уходили в другом направлении, и отдавать ткани было нечего. Вести умброй по белому было некогда. Да и незачем. Взгляд продолжал рисовать картины уже других плоскостей и масштабов. Живые, яркие, необходимые – и нынешний момент не является исключением. Всё с обнажённой грубостью и с эмоциями в разбавителе. – Всё в порядке, – пальцы рисуют чёрные пряди склонённой на плечо головы и притягивают ближе. Взгляд рядом получается сложным, в несколько слоёв и с пропиткой. Хонджун такой ни в жизнь не нарисовал бы. – Спать хочется.       Губы Кима добавляют розового на это бронзовое полотно, ведя им по щеке с едва уловимым касанием, и картина оживает новыми переходами цвета. Сонхва смотрит совсем так же, как тогда в машине. Взглядом не на тебе, а о тебе. Не прослеживая черты лица, а представляя вероятность догадок о всей субъектности тела.       Непонятно, нравится ли Киму этот взгляд, или он просто не в силах ему сопротивляться. Это врывается в восприятие разноцветными крыльями бабочек и задаёт новую цветовую палитру. На овальных пятнышках пёстрый витраж. В витраже свет. По стенам сознания плывут радужные блики. Должно быть, тут сопротивление вообще невозможно – парень всегда легко поддаётся таким картинам, цепляясь за мало кем видимое прекрасное.       В моменте.       На несколько секунд.       Но голове достаточно, чтобы сорваться в этот танцующий цветными образами омут. Синее волнами вплетается в дыхание, довершая гармонию композиции, и Джун подаётся вперёд. Не требуя. Не срывая.       Ожидая и прося витраж не разбивать. Солнце уже за горизонтом.       На лице темноволосого понимание, а взгляд дрожит ресницами, когда всё внимание падает к персиковым губам. Хонджун опять пахнет маем. Несмотря на белое за окном. Не вникая в суть всего дня. Ким Хонджун пахнет пылью залитых солнцем дорог и синим небом. Черные буквы забытого сборника покрыты светом длинного дня, и по страницам лёгкие тени цветов. Сонхва целует эти лепестки невесомо, боясь опять сорваться грубостью силы. Потому что легко. Потому что неконтролируемо.       В саду напротив растут слова. Цветы чувств сорваны. Сонхва это видит. – Я подожду, пока ты уснёшь. Потом вернусь в свою комнату. – Хорошо. – Во сколько мы будем уезжать?       Пак укутывает Кима в одеяло и притягивается ближе к спине. Обнимая свыше всяких причин, не отдавая себе отчёта в них. Просто, чтобы держать. Просто, чтобы держаться. – Когда я высплюсь, – слышится улыбкой в сонной неге, – и поем, – и Джун уже точно на грани восприятия.       Любовь остаётся в невысказанных словах, которые у Сонхва всё путаются в формах. Он смотрит, как под рукой постепенно замедляется вздымание цветастого одеяла. Прислушивается к выдохам в подушку и, когда они становятся совсем тихими, наклоняется через плечо Джуна. С безмятежностью век и расслабленностью губ, темноволосый тянется к голове парня. – Сладких, сойка, – прикасается поцелуем к виску и тихо встаёт с кровати.       Он выключает золотой свет гирлянды и, бесшумно закрывая дверь ванной, оставляет в комнате темноту.       Хонджун лениво оглядывает очертания книжных полок на стене, мыслями закапываясь в самые сложные сюжеты рассказов. В комнате почти тихо, и это радует. Возможно, он сможет уснуть через час. Может, два. Но сегодня стоит верить в удачу – мыслить получается действительно плохо. Ужасно хочется курить, и голова от этого кажется более тяжёлой. Ким и хотел бы бросить эту не приносящую пользы привычку да сократить свои месячные траты. Он уже не раз подсчитывал, как эти коробки влияют на его бюджет, и даже пробовал несколько раз бросить.       Не получилось.       Хонджун любит сигареты за честность. Пишут, что вызывают зависимость – и вызывают. Пишут, что убивают – и делают это. Всё предельно ясно, и каждый предупреждён в своём сознательном шаге.       На Сонхва же никто ничего не писал. Не предупреждал чёрным на белом квадратике. Ни одного обозначения и намёка на зависимость и вероятность болезни.       Ничего.       Жаль. Быть может, Хонджун тогда бы не стал… А, впрочем, уже было ясно.       Утро для Кима никак не хотело начинаться даже в двенадцать. В час эстафету пробуждения принял день, но Сонхва и дальше не будил. Сам не понимал, почему. Согласно ждал, когда солнце вспомнит о русоволосом и пролезет в его комнату своими наглыми лучами. А Ким даже не думал о том, чтобы вспомнить о топком диске и, реагируя на зарево, впустить его отголоски в сон. Чтобы в арочном своде сновидений внезапно обрушился ослепительный свет и заставил-таки проснуться. Нет. Парень продолжал спать, даже когда солнце потоками било в его подушку. Ким хмурился, морщил нос, прятал лицо в хлопок наволочки, но на навязчивость лучей не вёлся.       Часы отбивают половину. Тогда Сонхва всё же решается немного лучам посодействовать. Он садится на край кровати, склоняясь ближе к лицу младшего, и опускает маленькую подушку у быльцы кровати. Когда луч руды вновь льётся по векам, и черты лица опять пестрят несогласием, Пак проводит пальцами по кончику носа. Несогласие создаёт новые складочки на лице напротив. Противясь вторжению, Ким опять начинает уворачиваться, прятаться в тени одеяла. – Джу-ун, – настойчиво пробираясь пальцами к носу, Сонхва продолжает свои манипуляции. – Джун, малыш, просыпайся.       В одеяле слышится мычание вперемешку с возмущёнными выдохами. Там уже крутятся более активно и резко, а спустя ещё несколько прикосновений к лицу из-под края выглядывают два недовольных глаза. – Мы же договорились, что как только проснусь. Что я сам проснусь, – хрипло ото сна и с обидой в тональности.       Сонхва полностью прикасается ладонью к тёплой щеке. И эта температура начинает скользить по его мыслям. – Так мы можем вообще не уехать, – очерчивая большим пальцем уголок губ, Пак смотрит в насыщенную умбру глаз младшего. Любимые цвета всё же существуют. – Останемся тут до нового года, – усмехается и отводит взгляд в сторону, – твои родители точно будут в восторге. – Не-не, – крутит носом под разноцветным одеялом, – на новый год были другие планы. – Планы? Ты что-то планировал?       Цвет взгляда заполняется золотом осознания. Прикрывая веки и сокрушённо щурясь, Ким отрывается от подушки и, бормоча неразборчивое «точно», переводит виноватое внимание на старшего. – Я забыл тебе сказать, что Ёсан пригласил нас на тридцать первое. Будет что-то вроде пати. Я не знаю, как они собираются это всё организовывать, но да, там будут ребята с моего потока. – Класс, Джун. Спасибо, что хоть не тридцать первого об этом сказал.       Русоволосый смущённо жмётся плечами и продолжает взглядом просить прощение. – Я так понимаю, что права голоса меня лишили? – Понимаешь, – Хонджун склоняет голову набок и проводит по ключицам ладонью, – я не могу отказаться. Это не просто какой-то движ. Это Ёсан, – усмехается и опускает взгляд к рукам.       В сознании Сонхва замирает. Он вглядывается в изгибы плеч Джуна, подцепляя тонкие бронзовые оттенки кожи. – Понимаю, – огранка до формы и линий. – Давно не был на студенческих вечеринках, – и улыбка напротив явно с ними не сочетается. Никогда не могла. Сонхва знает.