Солнце в твоих руках

ноябрь 2003 09:00       Он отпивает горячий крепкий кофе. По белому размывается серый, и зернистость листа заполняется краской. Точечные вмешивания голубого, распределение пигмента вдоль линий контура. Тонкий мазок водянисто-розового для тёплого отсвечивания фиолетовым в тенях. Рука словно по наитию, словно знает, что нужно делать. Обязательное сохранение белого для падения света на фигуру. И чёрным выше с кадмием на теплоту освещения. Движения кистью скорее хаотичные, чем выверенные и поддающиеся какой-то определённой системе. Всегда такими были — у него свой порядок, в котором даже он не предугадает результат. Но он будет. Всегда было так. На листе источники света и цвета в жёлтом хроме, и от этого кожа ещё теплее.       Такой свет был именно у него.       Особенно тёплый для лучшего восприятия. Странно, как сейчас всё сочетается. Будто что-то неотделимое друг от друга. Парень уверен, что это всегда было так, просто для целостности не хватало какой-то незначительной мелочи, особенной детали, и потому всё искажалось в неправильной расстановке. В чём же был подвох? Вот главный вопрос. Есть убеждение, что это вот то самое — сложное. Нет такого второго, приносящего столько боли. С этим каждый справляется по-своему, и прежде осуждения должно идти понимание, каково идти этими шагами. — Ну всё, я закончил, — на капот рядом ставится рюкзак, и паренёк с медным цветом волос залазит на машину, устало роняя голову на плечо сидящего и подбивая движения его руки. — И больше я с тобой не спорю, — активное отрицательное махание головой и тяжёлые вдохи, — ты во всём находишь выгоду.       С несколькими подбитиями руки следует недовольное втягивание воздуха, и кончик кисточки опускается в прикреплённую к палитре металлическую банку. Быстрое и точное скольжение, и на голубом цвете водой размываются жёлтые капли, оставленные неаккуратным вторжением. — Ты не мог бы ронять себя на что-нибудь другое? — несколько мазков на профиле в заключение, и в уголке листа ставятся четыре вертикальные с двумя завитками. Медноволосый, не меняя местоположения, зыркает на профиль парня и, добавляя на свои щёки широкую улыбку, начинает бодаться в плечо. — Не могу, — ещё два подбития и агрессивное зарывание макушкой в складки тёмно-синего пальто. — Ты мягкий и ты мне должен — я твои макеты раскладывал!       Руки отодвигают от папки с листами планшет и палитру, пока по последней начинает расплёскиваться вода из банки. С течением воды по дереву парень выдыхает и отталкивает бодающегося в сторону. В светло-рыжих с отчётливым русым бликует солнце, когда корпус склоняется к краю капота, и цветная вода выливается на землю. — Ты сам спорил, — палитра с разводами промывается с прозрачной бутылки и насухо вытирается недавно выстиранной от красок тряпкой. — Я тебе не должен.       Рыжие по направлению разворота головы, и взгляд каштановых возвращается к рисунку. Контуры быстро высыхают под солнцем, и цвет пигмента становится чуть менее насыщенным. Так даже ближе к реальности. — Вот ведь собственник, ты даже на скетчах ставишь инициалы… Постой, — медноволосый хмурится и больше присматривается к цветным очертаниям, — а это не… — Отличное сочетание цвета, — папка закрывается перед пристальным вниманием. — И я не на всех расписываюсь. Но ты прав, — белые шнурочки завязываются, и рыжеволосый поджимает уголки губ в усмешке, — это кое-что от собственничества. — Кто бы сомневался, — ещё одна широкая, и парень выпрямляет спину, опираясь на поставленные между ног руки. — Ну так о споре? Будет хоть какой-то смысл в нём, кроме того, что я стал твоей рабсилой на сегодняшнее утро? — Ты и так в какой-то степени моя рабсила, Ликс, — рыжеволосый подмигивает и в противоположность опирается на руки, поставленные за спиной. — Ты должен мне помогать. — Я колорист! — возмущение сводит брови на лице парня. — Я исправляю то, в чём ты лажаешь, — улыбка указывает на непрогибаемую самооценку. — И не в моих обязанностях таскать всё на своей спине… И кстати, — он бросает взгляд на папку в руках напротив, — у тебя там голубой проседает из-за неправильного цвета на освещении. Опять, Джун, — акцентно. — Это этюд, — твёрже некуда. — Я ещё подбираю цвета. — Ну да-а, — парень серьёзно качает головой и ещё значительнее улыбается, — вплоть до готовой работы, если я ничего не скажу. — Феля, — Хонджун жмёт полоску не то улыбки, не то боли и склоняет голову к плечу, — иди в задницу. — Вот и вся твоя благодарность! — Феликс осуждающе машет головой и начинает загибать пальцы. — Что на проекте для рекламы, где ты зелёный поставил с красным не по цветовому кругу, и это просто въедалось в глаза, что на цветокоррекции, когда свет у тебя засвечивал буквально до голубизны, и, конечно же! — он акцентно округляет глаза, загибая третий палец. — Конечно, твой «подбор» ракурса, в котором тени ломали правильность форм! И именно это ты величаешь подбором! — Это… Это… — Хонджун поражённо открывает губы и бегает взглядом по парню напротив. — Это всё разово! Это случайность! — Что есть хорошая закономерность, в твоём случае, — медноволосый приподнимает руку и, смотря на Кима, кивает на неё. — Я ведь могу и продолжить список. — Ну так и объясни же мне, умник, — закипание на уровне прежнего офигевания и ущемленного самолюбия. — Почему ты так топил за то, чтобы я отправил наши работы на конкурс?! — Так потому что они наши, — он улыбается и отклоняется к Хонджуну. — В них всё идеально. Семьдесят процентов от твоего видения, — со своевременным поднятием акцента, предвещая неконтролируемый кимовский взрыв, — и тридцать от моего идеально знания основ, — он наклоняется ещё ближе и толкает головой плечо. — Ну признай же.       Ким закусывает уголки губ и скользит взглядом по насыщенным с красным оттенком. Изводящий цвет, заставивший в конце концов испортить собственные волосы. Теперь как два придурка. Джун выдыхает и возвращает внимание к тёмной папке в руках. — Будто я когда-то отрицал это, — правдой и с немного грустной, но больше благодарной улыбкой.       Первый месяц в школе дизайна показал Хонджуну это даже ярче оценок по композиции и технологии. На колористику даже смотреть не стоило. И даже спустя три года Ким понимает, что его взбалмошная натура не может ужиться даже с творческой профессией. Несмотря на примерную ознакомленность со спецификой, переквалификация всё равно была значительной. Тем более от того, что вузовское образование хорошо забило память, стерев все знания художественного техникума. Если бы только человек мог уже в свои девятнадцать знать, чего он хочет…       После года дизайна была фотография — что-то уже более цепляющее и, с возросшей популярностью к этому, более реализуемое в материальном плане. И именно тут нашёлся парень с насыщенно-медным цветом волос. Ким не Ким, если бы не обратил внимание, а Феликс — просто изумительная человек-машина, знающая буквально всё о цвете, свете, расположении в кадре, общей компоновке и, что самое важное, со своим критическим взглядом, подмечающим буквально любую диссонирующую мелочь. Единственный и самый главный его недостаток заключается в том, что ему не хватает идей. Его собственный двадцать первый год жизни ещё не принёс обширное пространство опыта, и вот именно на этом случился идеальный тандем. У Кима этого самого опыта было навалом и идей на постоянную культивацию. Тут вузовское образование всё же дало плоды расширения мировоззрения. Во многих смыслах. — Так… таки да? — зелёные с крапинками всматриваются, и в них играет солнечный свет. — Ты отправишь работы на конкурс?       Ким коротко улыбается и перебирает пальцами по папке. Под выжидающим взглядом он переводит вес на одну руку и, выпрямляясь, взлохмачивает медные волосы свободной ладонью. — Можно сказать, что я уже это сделал. И, вполне вероятно, у нас в скором времени появится работа.       Феликс непонимающе хмурится и отводит взгляд в сторону. В секундах мерцания света в нём рождается искрящая догадка, и он ещё ближе придвигается к Хонджуну. — Так вчера работа не просто понравилась? Ты о чём-то вчера говорил с тем мужчиной?       Ким кивает головой и опускает взгляд. Всё к папке с неправильным голубым. А он ведь в целом-то довольно сложный в оттенке, чтобы его сразу так передать. Его нужно понять и ощутить — вот тогда будет правильно.       В кармане пальто несколько раз вибрирует смс-уведомление, и рыжеволосый тянется за сотовым. На монохромном экране буквами важное. Подтверждающее. 14 часов назад       На серой обивке дивана чёрные пряди волнами и немного растрёпано. Голова по наклонению в усталость, и прикрытые веки говорят о примерном расстоянии до точки срыва. Довольно незначительном расстоянии. Руки в попеременном скольжении бумаг, усваивать информацию с которых стало привычкой и каким-то особенным навыком. Сверхспособностью. Несмотря на внешние и внутренние обстоятельства, для этого всегда есть время. Даже на дыхание, пожалуй, его меньше.       С ещё одним проговариваемым в телефоне глаза всё-таки не выдерживают и закрываются полностью. Руки подхватывают эти импульсы и опускают бумаги на поджатые ноги. Оставляя белое на коленях, ладонь смещается к чёрному сотовому и выуживает его из зажатия между головой и спинкой дивана. — Уён, я, конечно, всё понимаю, — сведение бровей и потирание переносицы говорит об обратном, — но мне вот совсем немного кажется, что этот вопрос меня не должен касаться? — с вопросом к самому вопросительному знаку и неуверенностью в его необходимости. С выдохом усталости и с уверенностью к отсутствию его необходимости. — Я только сегодня заключил договор о поставках, и я очень хотел бы не заниматься твоими прямыми обязанностями. Так, между прочим, напоминаю. — Боги, я же не прошу тебя заключать договора с рекламщиками, — на линии возникают шумовые помехи от стуков по клавиатуре и втягивая воздуха. — Я прошу тебя посмотреть презентации, оценить идеи и, в конце концов, просто прогуляться, — цоканье и выдох, и сознание Пака транслирует характерное к этому прикрытие глаз. И, конечно, обязательное поджатие губ. — Как раз-таки о тебе забочусь, Сонхва. У тебя на последние четыре дня три перелёта, и даже я не успеваю это проследить– вчера ты был ещё в Глазго, а сегодня уже в Бостоне. — Ты путаешься в часовых поясах, — хмыканье и поджатие одного колена к туловищу, — у меня сейчас пять вечера. — А я могу сказать, что у меня на часах двенадцать часов ночи, и я сейчас предпочту чуть меньше вычислений. — С такими заявлениями я могу смело тебя увольнять, Уён. — Только утром, на эту ночь, пожалуйста, оставь меня человеком с работой, и… — на линии слышится шуршание с клацаньем, — через сорок минут тебе на выставку. Поторопись, если ты ещё не готов.       Сонхва выдыхает, отклоняясь от спинки дивана, и подцепляет рукой два последних листа в стопке. Пробегая взглядом по строкам, он хмурится и придвигает телефон ближе. — Почему именно такой выбор? Это довольно маленькая фирма. — Маленькие фирмы часто содержат свежие взгляды, — Уён отпивает из чашки обжигающий и не совсем кофе и перекладывает телефон в другую руку. — Более молодые дизайнеры, более гибкие директора — с этим всегда проще. — Это, конечно, верно, — он встаёт с дивана и делает несколько шагов в сторону шкафа. — Но ты мог бы поручить это менеджеру по рекламе, для чего занимаешься этим лично? А вернее, — выдох этак десятый за весь разговор и очередное прикрытие глаз, — втягиваешь меня. — Сонхва, на американском рынке у нас пока не лучшие показатели именно из-за работы отдела маркетинга. В этом виноваты даже простые социальные различия — ты сам уловил разницу жизни и взглядов, когда приехал в Европу, — Уён поджимает губы и смотрит в светящийся экран компьютера, опускаясь в конец файла. — Я подумал, что этому следует уделить больше внимания. Я не прошу тебя встречаться с коммуникаторами. Просто взглянуть на работы.       Пак качает головой и снимает с вешалки вещи, которые он надеялся надеть только завтра. Взгляд на пустующее пространство комнаты, и темноволосый щёлкает выключателем, погружая спальню в темноту. — Я всё равно не понимаю, зачем всё так усложнять. Если ты проверяешь мои нервы на выдержку, то они согласны сдаться прямо сейчас. — Как раз именно так я стараюсь исправить все усложнения, Сонхва, — его взгляд следует по списку имён художников-оформителей и визуализаторов. — И разбавить твоё односложное существование красками. Я тебе подкинул культурную программу, а ты и не рад. — Рад, — чёрный гольф опускается по рукам к запястьям, и темноволосый поправляет ткань на руке с телефоном, открывая часы и браслет с оранжевыми плетениями. — Но с большим бы удовольствием я бы провёл эту программу во сне. — Как и всегда, — отклонение на стуле, и Уён кивает для собственного убеждения. — Погружение в творческую атмосферу пойдёт на пользу хотя бы твоему давлению, старикашка.       Со сдавленным смешком на линии Сонхва поражённо останавливается перед зеркалом. Анализируя услышанное, он проводит кончиком языка по губам и оскорблённо покачивает головой. — Мне не пятьдесят, братец, — в отражении взгляд от чёрных брюк до высокого горла гольфа. Смешки на линии становятся отчётливее. — Я ещё слишком молод, чтобы мой секретарь покупал мне билеты на художественные выставки.       В телефоне слышится стук. Сонхва улыбается своим догадкам. — И я же говорил тебе, что раскачивание в кресле чревато падениями, — заискивающе и с прикусыванием губ. — Какой я тебе секретарь?! — выравнивая спинку кресла одной рукой, младший Пак придвигается на изначальное место возле стола. — Дерьмовый, я могу сказать, — дребезжание динамика вызывает ещё больше удовольствия, и, пожимая плечами, темноволосый медленным шагом подходит к оставленному на кресле пальто. — Ты мог бы меня предупредить, что тут минусовая температура. — Я вообще-то отправлял тебе прогноз!.. И вообще я не должен это делать! Сам следи, чтобы твой гардероб был по погоде! Ты ещё достаточно молод, чтобы запоминать информацию, — Уён фыркает, принимаясь набирать текст на клавиатуре.       Голубая ткань вместе с держащей её рукой опускается к босым ногам, а Сонхва заторможено вглядывается в пространство перед собой. В памяти всплывают чёткие цифры с минусом впереди. Он ведь действительно видел прогноз. — Ты тут? — Д-да, — по трикотажной материи и с условностью на понимание. — Возможно, мне и правда пора покупать билеты на художественные выставки.       На изменение тональности Уён хмурится и отвлекается от экрана компьютера, вслушиваясь в звуки на линии. — Это креативный показ, Сонхва. Там участвуют ребята, умеющие привлекать внимание, так что не впадай в кризис среднего возраста и проведи этот вечер с пользой для себя и для компании, — он прикасается губами к белому ободку, допивая последнее, и думает, что польза будет для каждого, кто входит в окружение Сонхва. Если всё пройдёт хорошо, то пить Уён точно станет меньше. — Хорошо, — Пак кладёт пальто на спинку кресла и садится на него, поджимая одну ногу. — А ты побеспокойся о компании прямо сейчас и не трать её бюджет на международку. — Вот она — ответная братская забота. — Ты тратишь на звонки больше, чем мой секретарь. — И выполняю часть его обязанностей, да. — Значит, у меня есть все основания сместить тебя с должности?       Губы с тёмной родинкой вытягиваются в улыбке. Уён разворачивается лицом к тёмному окну и встаёт с кресла. — Только утром и только если ты будешь не занят. — Договорились.       Звонок обрывается. Тусклые огни засыпающего города прямо на уровне зрения. Возможно, Уён и не считает себя особо заботливым братом. Это в целом сложное понятие, чтобы так просто находить его обозначения и проецировать их на жизнь. Портить желанием сделать лучше — на это натыкаются с частотой удара стрелки. Но когда бездействие явно не удерживает ситуацию в какой-то видимой стабильности… Уён оставляет сложность понятия и просто делает так, как подсказывает первая мысль в голове. Выключая процессор и экран компьютера, он снимает с вешалки плащ. Щелчок света, и в кабинете остаются тёмные предметы. Выходя из приёмной в офис, темноволосый оставляет всю вероятность в условности нужности действий. Всё равно никто не сможет сделать правильно. Ни одно действие за три года не было правильным. Телефоны, намёки, любая информация… всё отсекалось без права на рассмотрение. Сонхва принял решение себя добивать, а Уён… А Уён всё же брат, пусть и забота может выйти ему боком.

***

      Крутящийся извилистыми дым частично попадает в салон машины и размывается в её пространстве. Касаясь сигареты губами, Сонхва проворачивает руку, чтобы увидеть циферблат часов. У него в запасе ещё минут пять, но дорога наверняка займёт дольше. Вызванный водитель едет до горя медленно… Офис в этом городе открыт чуть меньше года, а проблемы с поставками начались несколько месяцев назад. Потому Сонхва успел выучить всего несколько маршрутов и определённую часть местности. И потому он всё ещё заказывает машину. Возможно, стоило бы купить или взять в аренду собственный транспорт. Сложность освоения на новом рынке подсказывает, что удобнее всего будет вообще переехать сюда на какое-то время. Но Сонхва не находит это хорошей идеей. Хотя и не понимает, почему он всё ещё избегает возвращения назад…       Выдох с серым за окно и мелькающие неоновые вывески. Огни тут и там. Сонхва нравится этот ритм. К такому он привык больше, чем смог согласиться с тем, что с одиннадцати и до семи — это строго ночное время. Сигарета тушится в пепельнице и всовывается обратно в дверцу. Переезд сюда стушёвывается временностью. Пак знает, что не выдержит больше месяца, и жизнь в самолёте — это по части побега от той самой действительности. Уже год назад он мог бы спокойно возвращаться в свою квартиру в Берлине и даже мог бы делать это довольно часто. Год назад он мог похвастаться возможностью возвращаться домой, как то обычно делают после работы. Мог… Ответ на эту возможность был дан открытием нового филиала и нового рынка. Сонхва глубоко в себе понимает, что он просто не может возвращаться туда, где ждут только стены. Он, на самом деле, очень давно это понимает, за эти годы он уже почти у точки срыва.       Машина останавливается рядом с выставочным залом — Пак уже видел его несколько раз за пребывание в городе. Здание в три этажа и с модульной конструкцией внутри, позволяющей трансформировать пространство под назначение — самое целесообразное для презентационного центра. Выходя из машины, Сонхва ёжится от понемногу пробирающего холода. Порывы ветра поднимают полы пальто и заставляют темноволосого ещё раз вспомнить о тёплой постели, которую Уён любезно исключил из его культурной программы. Желание стреляет пусть и нелогичной, но возможностью умоститься обратно на пассажирское и исправить повестку вечера на более выгодный вариант. Подсвеченное жёлтыми огнями перед глазами пускает в сознание лёгкую грусть от такого решения. Что-то как в детстве, когда вредное внутри спорит с любопытством и со стремлением к неизвестному. В детстве всегда выигрывает последнее. Сонхва отпускает машину и, кутаясь сильнее в ткань, быстро перебирает конечностями до входа в комплекс.       «Если что, Уёна можно будет уволить сразу по нескольким причинам».       Пролёт лестницы на второй этаж также по стенам подсвечен холодным светом ламп, и этим создаётся очень сильный контраст с тем, что находится за стеклом входа в сам выставочный зал. Сонхва даже замирает на долю секунды от такого контраста. Кирпичная кладка небольшого коридора заметно тускнеет на фоне того смешения цветов, которые отблесками покрывают остеклённую по периметру арку. К зрению сразу стекается яркий синий от подсвеченной водной инсталляции на центральной линии выставочного зала. Насыщенно морской на полотнах мозаично собирает очертания человеческой фигуры.       Из-за пустого пространства до высокого потолка в зале тонут любые звуки. Несмотря на приличное количество людей общий шум не создаёт дискомфорт и не отвлекает от рассматривания макетов, Сонхва кажется, что так даже лучше. Большинство посетителей, как и говорил Уён, пришли просто посмотреть да поразглядывать идеи визуализации, без запросов и коммерческой цели. Только на нескольких определённых площадках задействуются предметы, указывающие направленность рекламы, и вот к ним с большей частотой подходят люди в дорогих костюмах и с презентабельной внешностью.       Небольшой чёрный коридор и простенок, ведущий в другую часть зала освещается точечными круглыми. Перекладывая пальто на другую руку, Сонхва сверяет время и по привычке зачёсывает волосы по укладке. Наверное, все привычки такие. Незаметные. Их появление начинается с незначительно. С чего-то глупого и цепляющего. А после это становится цельным и обыденным. И таким же глупым. С ещё несколькими композициями темноволосый понимает, что должной пользы явно не будет. Если бы он ещё хоть разбирался в том, что видит вокруг и понимал, как это можно применить в рекламе. Идеи разные, идеи в большинстве своём интересные. Но не более. Яркие и назойливые цвета раздражают и заставляют проходить их быстрее, смещаясь к последнему простенку в зале.       В этой самой маленькой отделённой части гораздо меньше людей и всего несколько представленных площадок, от чего свет ярче проливается на стены за пределы макетов. Несколько холодных источников Сонхва так же пропускает мимо и цепляется за насыщенную охру на крайней тёмной стене.       Несколько шагов к ней, и Сонхва видит, что в самом пространстве инсталляции пол полностью чёрный, отражающий свет, но поглощающий его основную насыщенность. На этом контрасте стены сами становятся светом. Через прожекторы в жёлтый добавляется лёгкий красный и белый, выдерживая цветовую палитру закатного солнца. Посередине небольшая выставочная тумба из тёмного стекла. На ней на тонких проволоках представлены чёрные наручные часы с контрастирующим бирюзовым циферблатом. Вокруг часов золотые брызги, а само золото будто стекает сплавом с окаймления стекла. И к этому хочется прикоснуться. Сонхва уже без иронии находит в этом производящее впечатление. В голове загорается убеждение, что эту подачу можно хорошей рекламой, без необходимости заставляющей рассматривать представленное. И так оно невзначай навязывается.       Смещаясь фокусировкой на саму стеклянную поверхность, Пак замечает, что и она и весь пол в восприятии создают ощущение движения воды за счёт извилистых неровностей. И это восприятие продолжается проекцией фотографий на стене. Там такое же течение вод океана, их движение на фото с длинной выдержкой, которое медленно затемняется проектором и сменяется голубыми скалами. В фотографиях всё больше белёсости, засвеченности и постепенно скалы растворяются чёткими очертаниями крыльев. Ощущение движения в экспозиции усиливается и рассветные цвета освещения красят взмах крыла. Постепенно фото исчезает, и последнее остаётся с теми самыми часами на руках в золотых брызгах. На время проекция замирает.       С выдохом Сонхва замирает так же. На погрешность всегда можно многое списать, и в итоге так оно и будет. Ошибка и случайная узнаваемость. Просто въевшаяся болезненность на три года в сознании и узнаваемость в каждом напоминающем. На это можно списать. Но у Сонхва не получается. Чем дольше он смотрит на фотографию, тем больше он уверяется. Эти руки с часами слишком знакомые, чтобы была вероятность на ошибку. Абсурдно, но взгляд тянется к привычному справа, где на небольшой табличке указываются имена. Глаза никогда не верят внутренней глупой убеждённости. Им нужны доказательства. В количестве примерно на несколько слогов имени.       Визуализатор: Феликс Ли       Художник-оформитель: Ким Хонджун       Между мыслями что-то скачет. Гулко отбивается в ушах. У Сонхва, может, и вправду давление не в порядке, и потому тело пробирает тремор. Три года он отчаянно хотел увидеть эти сочетания букв, и, увидев, он понимает, что боится. Не больше, чем ребёнок и намного меньше того взрослого, каким он себя когда-то считал.       Проекция фотографий опять сменяет очертания, а Сонхва высчитывает вероятность, ведь абсурдность себя уже доказала. А ещё он не знает как будет, если придётся. За это время он понял, почему всегда получалось неправильно, и также он знает, на ком лежит вина за это. Взрослый, который не преодолел своё детство без любви. Тот, который всегда делился той же болью, что осталась в нём на правах потребителя. На Сонхва теперь много вины. И он не знает, каково будет это — смотреть в каштановые.       В кармане пальто звенит смс-уведомление. Под засветы оранжевого Пак вычитывает на экране «Как тебе?». Уголки губ сами содрогаются, когда взгляд очерчивает номер отправителя. Сонхва узнал его год назад случайно, а теперь абсолютно очевидно, что всё у Уёна в закономерность. Если Сонхва не смел, то Уён делал. Не хватило номера — он нашёл способ надёжнее. Всё в случайность. Сонхва слышит приближающиеся и даже не думает о стечениях обстоятельств. В жизни всё всегда подстроено. — Это чтобы не пугать? — А ты пугливый?       Движение рядом. Такое простое, с которым темноволосый не должен бояться оборачиваться. Но он боится. И делает это, скорее, отрывно, чтобы не спасовать на самом краю. В видении первое, за что он цепляется — изменение. Больше, чем он когда-либо себе представлял. — Рыжий? — чтобы хоть как-то оправдать ступор. Ведь не в этом дело. Цвет не может так менять. — Не нравится?       Ким подходит чуть ближе, останавливаясь почти рядом. Смотрит такими насыщенными, такими бездонными. Быть может, от того, что Сонхва давно их не видел. А быть может, там и вправду глубина на эти самые три года. Изменились… — Неожиданно, — что ещё глупее. Будто у него была наглость ожидать.       Видимо, вычитывая эти мотивы, Хонджун усмехается и опускает метры в глубину. На нём чёрные брюки и свитер под горло. Такой же чёрный пиджак. Рыжие пряди единственно яркое. Но такое. — Видеть тебя, — добавлять это с опозданием глупее, но Пак хочет изменить промелькнувшую мысль не только в своей голове. — Я не ожидал увидеть тебя, — собрать воедино, чтобы наверняка звучало цельно и правдой. И ещё ему ужасно хочется уволить-таки Уёна.       Хонджун опять поднимает взгляд, утапливая всё желание Сонхва говорить что-то ещё. Если оно было, конечно. Ким приподнимает подбородок, продолжая изучать, пока Сонхва улавливает всё больше нового в человеке напротив. Джун чуть разворачивается, и прямо на рыжие льётся тот самый красный с белым. Эффект освещения получается тот же и даже лучше. — Так как тебе? — губы в усмешке, а глаза обводят всё. Тёмные. — Нравится, — только это и возможно. Будто у Сонхва могут быть отклонения — Я даже не знал, — взгляд к табличке с именами и обратно в глубину. — Сразу произвело впечатление.       Рука опять в привычке по волосам, а Ким вылавливает движение закрепляющим внимательным. Пак поздно понимает почему и одёргивает руку вниз уже с небольшим прищуром напротив. В районе запястья под плетениями фенечки пульсация вен чётче, и взгляд стушёвывается под углом вниз. И Сонхва ждёт пока напротив так же спадёт. — Тебе идёт… — а они и не собираются. Смотрят без погрешности.       Сказать что-то на это кажется странным и Сонхва просто смотрит ответно. Хонджун в закатном свечении — безусловно сочетающееся. Сомнений в этом у Пака никогда не было. Палиться в этих своих чувствах спустя три года так странно. А делать это так глупо… Темноволосый уже не считает себя взрослым.       На внешней лестнице со второго этажа они курят в течении десятка и на несколько. Третью из пачки достаёт Сонхва и подмечает полностью исчезнувшую дрожь. Лишь холод изредка пробирает. Ветер закручивает рыжие пряди Кима, которые даже в темноте остаются яркими, а Сонхва не может не смотреть. Отлавливает себя, чтобы не пялиться так открыто, но на каждый опущенный следует свой невзначай возвратный. Просто зацепившийся за какое-то движение, за незначительное изменение на лице рядом. Там на наглость учтиво не обращают внимание, только прямо к шумной автостраде в мелькающих красных и белых. А ещё Хонджун точно бросил курить. Одна взятая у Сонхва из пачки была медленной и нехарактерной. Изменилось, наверное, всё. А у Пака острая необходимость задохнуться в своей третьей, которая на весь день уже берёт исчисление в пачках. — Ты поменялся, — первая реплика и на замирание с сигаретой. — Не в том, что куришь, — добавляется с небольшим поворотом и скольжением взгляда вниз. — Как и ты.       Тёмные смотрят недолго, но Паку достаточно, чтобы сделать ещё одну последнюю затяжку. Содрогание холодка на губах и дыхание в сторону. — Ты тут один? В плане, — он качает головой, опуская затушенную сигарету через перила и находя правильные слова, — на табличке был указан соавтор работы, — Сонхва понимает, что всё равно глупо. Он понимает, что спрашивает не об этом. — Феликс тоже был тут. Он уехал минут двадцать назад, — Хонджун тушит свою едва ли выкуренную и всматривается в полёт белого до земли. — И пока ты не спросил — нет. Я не хочу вдаваться в подробности. Просто нет.       Сонхва просто кивает, ощущая, как холод металла окончательно пробирает кожу рук. Спрашивать он бы и не стал. Не смог бы подобрать ту наглую форму, которую можно было бы полностью посчитать вопросом. С кем-то ли ты… — Я тоже, — счётчик глупого давно сломался, но разве это важно. Сонхва соврал бы, если бы сказал, что ему не нужно было это сказать. Нужно. На все три года.       Хонджун разворачивается в сторону входа для персонала и опирается локтями на металлические перила. Смотрит на квадратики плитки и проводит по шву носком челси. — Наверное, это нормально, — выдох и поднятие тёмных до глаз рядом. — Невозможно так быстро.       На молчание сказать нечего, кроме ответного молчания. У темноволосого вообще есть сомнения, что это возможно. Это Киму было нужно, это он рвал до последнего в утро первого, не оставляя ни шанса для продолжения. Ему нужно было перестать зависеть… И это сделало Сонхва ещё более зависимым, потому что всегда есть куда и как, и потому что в этом сквозном ноябре под не стушёвываемое внимание к тому, кто напротив чувства теперь выписываются буквами. — Ты как здесь вообще? Я думал ты в Европе.       Цепляется слух за это «думал» слишком требовательно. И в голове всё так смешно и абсурдно, но Паку действительно важно по буквам разбирать это слово, чтобы понять вкладываемое в него. Осуждение? Ничего не вмещающий факт чистого предположения? Сонхва чувствует, что сигареты не помогают и что сердце опять пропускает удары. — Это так, — он выдыхает и так же смотрит. — Но здесь был открыт филиал. Год назад, наверняка Уён тебе рассказал… Я прилетаю сюда время от времени, — потерянность нужных форм и слишком много эмоций. — Но не живу здесь… — Ты оправдываешься сейчас? — рыжеволосый перебивает, выгибая брови в удивлении. На недоговорённом Сонхва приоткрывает губы шире и, сталкиваясь с этим изумлением напротив, вновь резко выдыхает и вглядывается в движение вдалеке. — Думаю, да, — морщится и возвращается к не помогающей пачке. — Думаю, должен. — Неправильно думаешь, — прослеживает движение с картонной и машет головой. — Твоё дело, где ты живёшь.       Ничего не вмещающий факт. Слова, делающие больно. Сонхва ведь в здравомыслии и не надеялся на что-то другое. Даже верил, что так будет лучше, если у Хонджуна совсем ничего не останется. Лучше. Но не для самого Сонхва… У него это в боль. У него это в увязку с тем самым пониманием, что было неправильно. То, что он никогда не ценил, когда слова вмещали любовь и привязанность. Отданное без требования чего-то взамен он принимал за данность и с безразличием. Он мог нуждаться в этом, мог даже любить это своим странным, но он ничего не отдавал взамен… И теперь отдающий должен забрать столько, сколько отдал. Сонхва знает, что находит любовь там, где её уже нет. Прямо перед собой. — Ты плачешь…       Звучит в вакууме, за плотной непробиваемой плёнкой. По щекам самые незаметные привычки, которые появляются с мелочи и меняют внутри всё. Всё, чем смог поделиться Хонджун. Самым маленьким и аккуратным движением рядом, и огромной цепью ответвлений на всю жизнь Сонхва. — Прости. — За что?       Ким выдыхает так же и смотрит широко на усеивающиеся влажными дорожками щёки. Это пробирает до одури, заставляет пропускать вдыхание воздуха. Это лицо он никогда не видел таким. Простым в своем отчаянии и с простыми формами его выражения. Хонджун действует словно по наитию, когда завороженно подходит и стирает полосующие кожу ладонью. И реакция рядом говорит о том, что его действия неожиданные не только для него. Но мог бы он сделать иначе? — За что ты извиняешься, Хва…       Для Сонхва стреляет ярче салюта и для видимости на всё небо. Простое сокращение и интонация. Простое, проговариваемое по тому трафарету, что был таким привычным. Забытое звучание и обострение до максимума, хотя никогда нет предела. Слёзы теперь не получается остановить и с пониманием необходимости это сделать. И руки в смещениях на собственных щеках не дают перестать задыхаться в своей боли. — За всё… За всё, что я сделал не так. За всё, что получалось неправильно, — слёзы выдушивают до остатка, но продолжать кажется единственно правильным. Самым открытым за… Самым открытым. — Я должен был говорить, должен был делать, должен был отвечать на всё, что ты мне давал, что ты для меня делал… Должен был… — выдох и падение в складки тёмно-синего пальто под давлением рук его обладателя.       Хонджун всегда думал, а смог бы он сделать иначе? Смог бы не прижимать к себе человека, пока тот распадается на части и теряет голову. От боли. Смог бы вернуть всю боль, которой тот делился несколько продолжительных? Получилось бы забрать обратно всё самое лучшее, что было в той маленькой квартире на краю города… — Сонхва… — впуская знакомый сладкий, который так и остался только его. Проходясь по широкой спине рукой, пока та содрогается от удушливых. Не зная ничего о таком Сонхва. На плечах слёз больше, чем за те несколько лет, что они были… друг у друга. Там слёз на каждый год его жизни, на все тридцать с лишним. Хонджун уставал его понимать. Уставал его оправдывать. Но даже после обрывающего «нет» он так и не смог отпустить. И сейчас всего в руках достаточно, чтобы понимать важное. Сонхва с самого начала полюбил Хонджуна. Сделал это с тем возможным проявлением, которое в нём воспитано, и сделал это так сильно, что было больно. А Хонджун не знал, как с таким обращаться. Всё же он был ужасно наивный... — Хва, я тоже делал неправильно, не вини лишь себя.       Под порывами ноябрьского ветра виднее. Три года дали время для осознания. Поджимая дрожащего от холода, Хонджун видит, насколько он был глупым ребёнком, полагающим, что понимает жизнь. Их безвозвратно утраченное не вернуть, десятилетия никак не отматываются старыми песнями. Ностальгия по потерянному. Хонджун всё так же слушает те, с которыми Сонхва учился терять себя. Утраченное и приобретённое. — Скажи мне, во что ты вообще одет? — растирая спину ладонями и пытаясь хоть как-то унять содрогания. — У вас там вообще что за климат? — Умеренный, — Сонхва отвечает скорее на автомате, не понимая ничего из происходящего в голове рядом. — А тут бывают резкие перепады, — он снимает со своих плеч чёрный вязанный шарф и обкручивает его вокруг шеи Сонхва. — Пальто красивое, но точно не подходит. Не тебе — погоде, — для уточнения и опираясь руками на перила, пока напротив продолжают недоумевать и едва заметно дрожать. — Джун… — тёмные яркие, рассказывающие лучше любых слов. — Не говори ничего, Хва… — Ким переводит взгляд на дорогу, к утопающей в огнях темноте. Самое яркое только за счёт самого тёмного. — Я не очень готов сейчас к разговору, — голова машет огненным рыжим, а глаза прочерчивают ровную до внимания. Голос в ветер. — Я просто хочу побыть с тобой. Сонхва может располагать лишь тишиной и вдохами. Кутаться сильнее в бесполезную голубую тряпку и зарываться носом в одолженный тёплый шарф. Слёзы на щеках остывают холодным в минусовой, а замерзание открывает со всех сторон. Делает до невозможности простым. Сонхва ужасно нравится быть таким уязвимым перед Хонджуном. — Я тоже, — не сводя глаз с любви перед собой.       Ким улыбается лёгкой и знакомой. Такой, какой Сонхва её помнит ещё через пространство аудитории, когда он в самый первый раз увидел русоволосого парня с идеальной укладкой и ровной подводкой на уголках глаз. Тогда он ещё не мог оценить, насколько парень перед ним был красив. А теперь не хватит времени для оценивания. — Тогда я тебя, так уж и быть, отвезу домой. — Ты водишь? — Да, и уже довольно сносно…  — несколько шагов вниз по лестнице, и рыжие пряди раздуваются ветром, когда Хонджун оборачивается. — Идём. На улице минус… 09:00       В широкие окна спальни прокрадываются лучи солнца. Шторы оставлены не задёрнутыми. Намеренно забыты в таком положении. Тихий тик наручных часов на тумбочке и размеренное дыхание в белом одеяле. На кровати сущий хаос, и Сонхва в нём умышленно растворяется. Подушки и одеяло впервые за три года пахнут смешанно, не выдерживая чёткость одного запаха. Носом в подушку и с безразличием на то, как это может выглядеть. Хонджун после покраски сменил шампунь и теперь он пахнет не бог весть чем. Такая ядрёная химия, что можно отлично прочищать дыхание. Сонхва нравится.       О таком вообще никто не думал. Здравомыслие говорило держать хоть какую-то дистанцию. Но если бы она между ними была… Случайно подожжённая в салоне машины спичка, смена привычного пассажирского и водительского, и полыхающий огонь в знакомых каштановых. Это не приспособлено к остановке, ни один из них не может это остановить.       По простыням с улыбкой и с невозможностью на оценивание. Оно не отобразит и даже малую часть правды. Старой и чистой, с ужасно застиранными краями, но оттого родной до замирания. По комнате оранжевые блики с полосами, и Сонхва знает, что делает комнаты большим, чем просто четыре стены с углами в пыли.       Заправляя тёмные волосы рукой, Сонхва тянется к сотовому с одной единственной целью — делать правильно. Они уже никогда не будут такими, как прежде, никогда не забудут то, что было. Сонхва ни на что не рассчитывает и не ожидает на безусловность. Её у них уже не будет. Сонхва просто будет делать правильно здесь и сейчас. Отдавать всё за полученное понимание в маленькой вечности между секундами. На экране высвечиваются нужные.       «Спасибо».       С оглядыванием наведённого беспорядка, Сонхва тянется к изголовью кровати за подушками и стягивает с матраса белую простынь. Между белыми складками в солнечном свете золотом блестит нечаянно снятый ночью браслет Хонджуна. Тот, который так же не снимался в течении трёх лет. Фенечку на солнце… У Хонджуна на это нашлась очень хорошая шутка… Сонхва никогда не сможет за неё отплатить. За всё, чем Ким поделился.       Приставучий и однообразный сигнал уведомления, с которым отлично вырабатываются рефлексы, и Пак читает знакомые.       «За что?»       Солнце на белой подушке с небольшими рыжеватыми разводами. Стирать их не застирать.       «За солнце».       С полностью стянутым постельным стиральная машинка ставится на быструю стирку с каким-то новым режимом, а новое смс на экране высвечивается как самое личное.       «Оно тебе подходит, Хва».       Сонхва никогда не курил. Сонхва никогда не любил. У него не было места, которое он мог бы назвать домом. Всё это изменил парень, который может быть лишь обожаемым. В это солнечное утро под шум вращения барабана машинки Сонхва абсолютно точно знает, как выглядит дом.