Солнце в твоих руках

      Об этом следовало сказать раньше.       Сонхва нужно было сказать это сразу. Как только эмоции стали непонятными, а интерес навязчивым. Ничто не мешало быть честным хотя бы с собой. А теперь всё усложнилось правдой, которую ему пришлось сказать именно в этот момент. В самые неподходящие минуты. Не странным было то, как Хонджун отреагировал. Он просто молчал. Сложно. Слушал, ничего не добавляя на разносящее. «Я улетаю через несколько дней»... Он ничего не сказал. Лишь отразился яркостью на бликующем сознании. Улыбкой, которую он оставил вместо слов и бессмысленностью, которую Пак увидел в его глазах. И прибило это тишиной в неизменно горящем. «Я не думал, что мы будем вместе». Эти углы Ким принял кивком, и с этим упало. Пустующий звук слышен сквозь музыку.       Золотое мнётся в пространстве, пуская по кругу россыпь иллюзорных частиц. Его тревожат мягкими касаниями. Впускают в игру восприятия. Когда блики на вещах, на руках, на коже. Когда особо тёмный цвет радужки глаз получает лёгкую градацию, подсвечиваясь золотистым. Хонджун всегда жаловался на свои глаза, обвиняя генетику и сетуя, почему мужской ген сильнее женского. Сонхва всегда отвечал правдой, что у Кима просто проблемы восприятия своей внешности. Правда… Она всегда была рядом, почти на поверхности. И сейчас восприятие темноволосого не подводит. В золотом. В дымке. В близости двух шагов и снизу вверх Хонджун выглядит соизмерено с этой правдой. Физическое почти ни при чём.       В этом-то и проблема.       Сонхва всегда спихивал всё на физическое — острое, сильное и с перебором. Всегда хотелось ломать, наверное, от непонимания, как с таким обращаться. Ужасно хотелось подчинить, использовать и забыть. Правда. Всё, что приписалось к ней позже — неважно. Не исправит итоговых слов, с которым Хонджун оборвался.       Смотря на Кима, у которого уже и координация выключилась как функция и усталость на каждое медленное покачивание, Пак с себя же на выносе. Смехом в удушливость. Хонджун не планировался надолго. Аренда не предполагала продления. Сонхва и вправду не относился к людям с какой-то значимостью. Прохожие. Приходят на несколько следов рядом и больше не возвращаются. И это в отношении каждого, и даже близкие выстраивают расстояние. Непонимание. Молчание. Закрытые двери отцовского кабинета. Сонхва в целом не любит значимость как понятие.       Движения у дождика прекращаются, и замирание с прикрытыми глазами под музыку. В самое болезненное наслаждение. Киму даже бегать к аппаратуре не пришлось, его вкусы действительно были учтены. Совесть с обидой свой рьяный спор закончили. Обида стушевалась правдой. Ёсан ближе любого стушёванного. Только влюблённость для усложнения всяческого понимания. Ещё одно сложное. Хонджун устал понимать. Себя. Других. Глубоко внутри он до крайности ощущает это чувство. Желание просто отключиться. Сбросить с себя каждую мысль и просто уснуть. Ведь сна вдогонку со спокойствием у него нет уже несколько продолжительных… Так чувствовалось живее, когда на грани. Вот он с неё оборвался, ждал и знал, что так будет. Сонхва не оставлял выбора, Ёсан всегда знает лучше. И теперь спать хочется без момента пробуждения.       Несколько шагов. Нога перед ногой и в покачивание. Координация сейчас только для его усиления. Кто только ни спрашивал, зачем Ким так ходит. С перебором модельности, с недостатком для неакцентности. Всё не туда, а Киму нравится эта его привычка, он рад привлекать внимание. Остановка рядом с диваном, колено на чёрном между ног темноволосого. Взглядом в чёрные, в неизменно тихие. Сонхва никогда не спрашивал, какого чёрта так ходить. Хонджун улыбается. Как-то в первый раз обращённого внимания было только прослеживание шага от задних парт к кафедре, и затем, когда Ким шнырял уже возле доски, следовало лишь несколько опущенных взглядов. Больше ничего. Вопросов по докладу тоже не оказалось. Осознание почему тогда разыгралось красками. А дальше была отмеченная Кимом маленькая победа и ещё более частое шныряние в видимости старшего. Хонджун рад привлекать внимание.       Какое ещё одно глупое могло завести Сонхва больше. Сколько нелепых мелочей ввело бы его в игру сильнее. Физическое… Счёт можно было захлопывать уже на том, что Пак не был азартным, а до этого он всегда принимал без ответного. Правду следовало прижать тем же способом, каким когда-то Сонхва воспользовался, чтобы обездвижить Хонджуна у стены своей комнаты. Коленом. Подчинить, использовать и. Привязаться. Крыса не знает, что застряла, пока ловушка не захлопнется. Безупречно.       В зале по-прежнему шумно, хотя на часах четыре с нолями. Людей в подсвеченной дымке совсем на немного меньше и скоро будет ещё минус два. Пак видит это в глазах русоволосого. В том, что там больше не держат, в том, что значительнее внешних бликов. А ещё Сонхва видит там немного сбитый фокус. Знакомое и совсем не алкогольное влияние. Он дотягивается рукой к щеке Кима и проводит пальцем под линией нижнего века. — Это же сигарета, Джун?       Под фокусировку чёрных немного расширенных Сонхва ведёт по коже дальше к уголку. На приближение, и темноволосый всматривается в отражающие. На лице их обладателя линия улыбки с мимическими складками на щеках. Он жмётся к руке, склоняя голову, и переводит вес на второе колено, полностью располагаясь между ног старшего. Взгляд летит дальше с чёрными шариками в раскатку, и Ким просто прикрывает глаза. Ладонями по своим ногам и постепенно по грубой ткани пробирается к чужим разведённым. — Это не она… — Сонхва выдыхает, обхватывая русоволосого со спины второй рукой, и помогает ему найти баланс для тела.       Ким приземляется головой на плечо, продолжая перебирать руками, преодолевая кожанку и оттягивая пальцами край джинсов. Скомкивая майку ближе к пояснице. — Не галлюциноген? — разворотом головы к дышащему в шею и вновь глазами по чертам лица, пытаясь понять поведение. — Марка.. — Твою ж, Джун, — отбрасывает упавшие на лицо русые пряди, слегка разворачивая голову. — Кто у вас на потоке такой не пуганный?       Хонджун морщится, отодвигаясь от прикосновений. Ведёт носом по шее и поднимается по изгибам к лицу напротив. В нескольких сантиметрах от других прикосновений. Глаза к серединке, к губам, на рассмотрение, а после резко к вниманию, и Сонхва опять не понимает претензий младшего к своей генетике. Что может завести сильнее… — Придира, — блеск от прожекторов и глаза выразительнее. — Сам когда успел стать таким пугливым? Не хочу взрослеть, если стану таким же, — носом к носу, смежая веки во внимании к другому. — Ты мне скажи, что мне с таким красивым тобой делать, а потом поговорим о моей пугливости. На тон старшего следует удрученность. Хонджун кривит губы, телом опускаясь чуть ниже, но взглядом оставаясь всё там же. На рассмотрении. — Зануда, — склоняется, подбивая носом подбородок. Поднимает свою руку на уровень видимости темноволосого и проводит по мизинцу большим пальцем. — Она пиздатически микро, — сокращает на подушечке расстояние в подтверждение своим словам и поднимает сверкающие от бликов каштановые. — Я же маленький. Такой же микро. — И это должно меня успокоить?       Сонхва отклоняется назад, полностью упираясь в спинку, и убирает руку со спины Кима. На это реакция незамедлительная. На это Хонджун крутит головой в поиске руки, недовольно жмётся к коленям, округляя спину, и резко оказывается вверху. Обхватывает своими ладонями лицо рядом и бегает вниманием от губ к глазам и обратно. Падает в своих эмоциях ниже, потому что всегда есть, куда. — Это невъебически должно успокоить! — тихо истерит, когда Сонхва отклоняет голову, не позволяя поцеловать. — Когда ты такой неспокойный, да? — уворачивается от ещё одной попытки, отодвигаясь ещё дальше. — Так из-за тебя же!       Хонджун притягивает непослушного обратно, перемещая руки к затылку, и фиксирует голову. — Это у тебя такой эффект, из-за тебя я всегда нервничаю…       Со сказанным Сонхва замирает, пока младший улавливает опору, прижимаясь предплечьями к его плечам и проводит своими губами по уголку рта. Движется вдоль дальше, охватывая своей мягкостью. — Джун…       Это обрывают, увлекая дальше, надавливая на голову сзади. Ким прижимает больше и проскальзывает языком между губ. Поддевает чужой, требуя ответа. Дыхание по коже, прикосновение разрывается на миг для жадного вдоха, чтобы дальше отчаяннее и с дрожащими губами. Он пододвигается на коленях ближе, упираясь и не стесняясь. Никак и не перед кем.       «Из-за тебя я нервничаю».       Раскадровкой перед закрытыми глазами и со звучными прикосновениями. Музыка долбит в сознание громкостью, слёзы на щеках рядом делают это ещё с большей амплитудой. Воспоминания и реальность ими объединяются. Пусть и Джун сейчас просто немного под психотропным и слишком восприимчив, Сонхва понимает, что эффект действует только на усиление, а не на создание абсолютно новой эмоции. И он не может ответить, зная, что эта эмоция вся о нём. Ким взрывается в ней, плачет ещё сильнее. Его тёплые ладони перемещаются на щёки, по которым так же стекают его слёзы. В этом Уён прав — Сонхва не понимает. Зачем так? Зачем Хонджун так рвёт себя? Отчего поцелуи тех, кто заставляет плакать, всё равно нужны и значимы? Распадение рядом знакомое, разные помещения вмещают одинаковые эмоции. Но почти. На принуждение правдой и привязкой на расстановку. С задушенной ненавистью к себе самому.       Пак улавливает чужой взгляд, знает, чей он без видения. И между эмоциями ритм желания ни за что не соответствовать тем обвинениям, которые он вмещает. Никогда не быть тем, кто заставляет Хонджуна плакать. У Сонхва заученное с детства поведение в трещинах, в сколах. Разбито окончательно. Он тянется к спине русоволосого. Поддевает руками портупею возле лопаток и понемногу надавливает сквозь пушистость кофты, увлекая ближе для ответа. В этом моменте он чувствует абсолютно прекрасные вещи в отношении парня рядом. Но поздно. А у того смена эмоций под усилением вещества. Под сломленными понятиями и спутанными определениями. — Ты же должен меня соблазнять, — улыбка обрывает, кажется, всё. — Думаешь, отчитывание меня заводит? — Я не отчитывал… — Ну да, «заботился», — с тональностью в уже плохо скрываемую ненависть. — Ты всегда это делаешь, — он опускает ладони к линии челюсти и, вглядываясь в глаза, отрицательно машет головой. — Но меня это совсем не заводит.       Опять губами к губам. Со сменой понятий, с игрой на вылет участников. Тут двое, и выигравший, в любом случае, проиграет. Сонхва не хочет её завершения. — Продолжи свои тонкие намёки на самые толстые обстоятельства и найди способ их реализации.       Ким опять улыбается. Продолжает медленно по коже от скул до мышц шеи. Пробираясь пальцами под чокер и понемногу оттягивая его. У Хонджуна всё перед глазами в самые яркие краски очертаний, таких ни в одной палитре и ни к одному смешению. Карамельная кожа старшего в складочках от натяжения, а металлическое кольцо подрагивает от движения кадыка. Завораживающе. С более сильным давлением. Ошеломляюще. Киму нравится то, что он чувствует, видя постепенно затрудняющееся дыхание. Усилить это хочется до надсадности в сердце. Руки ведут дальше в утяжку, заставляя напротив склонять голову. — Уже хочешь домой? — голос ниже в звучании, а веки прикрываются от давления на шее. — Тебя хочу, — русоволосый не оставляет сантиметров для выравнивания, губами к кольцу и с металлическим привкусом на языке. Несколько движений - и влажная кожа в холодке дыхания. — Уже сильно. И есть большой риск испортить какой-нибудь диванчик на отдалении.       Натяжка чёрной прямо в кожу, вырывая выдох кольцом по середине. Сонхва закрывает глаза, отдаваясь этим замираниям в сердцебиении и в голове. Шум на фоне становится рассыпчатым и невнятным, заполняя восприятие белыми полосками. В голове поразительно пусто и всё в пульсации на шее. Пак наощупь следует по телу рядом. От колен, что между его собственных ног. По животу и груди. Достигая дрожащей кисти, которая пальцами оттягивает чокер. В шуме сознания дрожь прощупывается как сотрясающие волны взрыва. — Иногда мне совсем не нравится то, о чём я думаю, — Ким выдыхает тихо и резко. — Не нравится верить самому себе, — он разворачивается к соприкосновениям рук, наблюдая за тонкими пальцами, следующими по его костяшкам. — Верить, — дрожание отрывное с заминанием кислорода под кольцом, — что я для тебя не более, чем собака, которую ты хочешь рядом.       Смежение век обрывается на жадные вдохи, когда рука падает вниз, накрывая отпустившую. Родную. Сонхва молчит, продолжая вести по ободкам колец, понемногу касаясь кожи. Сонхва не смотрит в открытые рядом, не ищет там что-то. Всё и так ясно. Запястьем ощущается маленькое солнце снизу, и Сонхва просто хочется, чтобы ловушку не открывали. Не выгоняли, уличив в порче сыра. Ему оказалось так хорошо в том, чего он не знал, не видел ни в одном году своей жизни. Но в этом и смысл. Ему было хорошо, и он вредитель, он не принадлежит и не сочетается с этим солнцем. И как бы Джун не пытался, он не найдёт. — Мне больше не нравится себе врать, Хва.       Он не найдёт, за что зацепиться. — Сможешь ли ты сделать так, чтобы это не было ложью? Сможешь?       Движение рук почти незначительное. Как по случайности соприкоснувшихся в толпе. За неимением этого у них только положение на сближение, но без него самого. Джун держит руки на своих коленях и теперь тоже не смотрит и не ищет. Молчание говорит яркими, и что-то затягивается сильнее чёрной полоски. Такую боль не убрать разжатием. Она в глотке на несколько слов, что не посмеют вырваться. Были ли проблемы доверия, когда последним никто не располагал? В играх не доверяют, действуют по предложенным правилам. То, как Сонхва относился к Хонджуну. Что чувствует теперь... Всё равно нужно говорить правдой. — Я не знаю...       Обрывает всё. Пустота станет ужасной через несколько. Теперь не из-за невозможности касаться своего интереса, который был таким податливым на преподавательском столе. Теперь в измызганности, с отсутствием нетронутого сантиметра тела и без самого главного прикосновения. Невесомого. Выдох рядом будет предупредительным знаком. — Ничего совсем не менялось? — тихо, что, кажется, за музыкой не должно быть слышно. Почему же слышно…       Сонхва позволяет себе смотреть. Прямо в опущенные к рукам, на которых от него только детская просьба. Она не послужит ответом за всё и не образумит несколько продолжительных лет боли. И всё это не имеет смысла, когда билет на самолёт на третье. Второй есть просто как данность детских надежд и совсем не взрослых поступков, но всего напротив достаточно, чтобы знать его бесполезность. Попросить и подтвердить всю правду. Хонджун нужен был как потребность, и теперь это вросло до одурения. Сонхва не сможет назвать любовью то больное желание привязать Кима к себе. — Не молчи! — капли летят вниз. Хонджуну нужно было это помутнение, чтобы больше не фальшивить. Теперь видно, как сильно он от этого всего устал. — Менялось. Но неужели тебе сейчас это важно… — Увези меня отсюда, я не доберусь сам, — резко с поднятием головы и стиранием слёз.       Ким выпрямляется на ногах, прокручиваясь вокруг оси, и замирает где-то посередине. Сонхва удерживает за талию своевременно, не позволяя русоволосому потерять равновесие, и без разрешения склоняет его корпус к своей груди. Не может иначе. Как и не вдыхать персиковый запах шампуня вперемешку с лаком. Не может. — Но, пожалуйста, не домой, — произносится в плечо, когда Ким утыкается в кожаную куртку носом и обхватывает предплечье руками. В тех же причинах невозможности делать по-другому. — Куда тогда? — Не знаю.       Несколько вдохов, в которых смысл ускользает дальше, оставляя пустующую бездну. Она в основе сплетена из непоследовательного и алогичного — вся из желаний, не подкреплённых возможностями и привычками. В ней всё в абсурдность. — Могу к себе.       Тихо на звуковых и с направленностью не к русоволосой голове. Музыка должна заглушить. Расстояние должно заглушить. Нежелание слушать может это сделать. — Хорошо.       Движения переплетаются, когда Хонджун встаёт. Ладони соскальзывают по кожаному, подцепляя рукав, и соприкосновение рук из самых простых, что были до этого. Абсурдность продолжает высчитывание возможностей, а Ким переходит в намеренность. Смыкает пальцы на мягкости внутренней стороны и тянет на себя. Конец у него явно не предполагает изгнание. Во всяком случае не сейчас, когда голова ещё не до конца вычертила горизонт падения. Просто не сейчас, есть ещё куда падать.       Пять по утру и шум замыкается в тишине медленно ползущего рассвета. За дальними домами он прячется, выглядывая из-за их торцов, и понемногу выливается дальше. Воздух пропитан чем-то большим. Что-то на молекулярном, Ким не знает подробностей. Дышать просто легче, даже несмотря на свёрнутые лёгкие. Окно не закрывается по причине одного из этого. И пространства так больше. Зелёная кассета и шуршание колёс. Он как-то себе это и представлял. Знал, что будет совместимость для этой песни. Месяц дал отсрочку, но не дал возможность изменить что-то. Да и было ли это возможно?       Хонджун не знает таких подробностей. — У меня есть некоторые твои вещи, — в горле першит от сигареты. Хонджун так считает. — Я могу их не забирать?       В наклоне между сидениями русоволосый жмёт плечами и засовывает пепельницу в ячейку. — Там пальто.       У руля лишь коротко машут головой, а Ким соглашается. Всего лишь пальто. Он смотрит на зарождающееся пасмурное утро. Весна ещё не скоро, а осенью этот фасон точно будет не в моде. Сонхва такое не нужно. Оно широковато в плечах… — Уён совсем не может претендовать на часть акций? — наверное, ему всё же интересно. Чтобы хотя бы понять родство. Зачем, он не знает. Привычка. — Может, но не сейчас. Директора выбирают все, кто владеет акциями. Часть принадлежит моему отцу… мне, другая часть у двух компаний, которые выкупили их у моего дяди. И часть у брата мамы. Он не выберет человека не из семьи, и тогда мы потеряем преимущество. — Но Уён же… — Для него никто, — короткий взгляд - и он осекается, дёргая головой. Ким улавливает более сильное сжатие рук на кожаной обивке руля. — Брак для слияния компаний — это договор, в котором есть ряд условий и обязательств. Отец их нарушил ребёнком вне брака и сейчас соблюдает тем, что не учитывает его в наследстве. — Но он дал ему свою фамилию?       Сонхва кивает, и уголки губ дёргаются в иронии. Руль поворачивается, и машина съезжает с проспекта. — Почти выполняет. Семейный бизнес легко разрушается, и компания становится акционной. Два сына лучше одного, — поднятие на ручник, и темноволосый глушит двигатель. В тишине дыхание получает привилегию слышимости. Сонхва поворачивает голову в сторону Хонджуна и прослеживает кнопки на магнитоле. — Но не сейчас. Сейчас сложно, и любая мелочь станет причиной, поводом, чтобы оттянуть или сорвать переизбрание. А моя кандидатура в корне изменит расстановку сил в будущем…       С наступающим молчанием никто не соединяет взгляды. Сонхва просто не может, а Хонджун не считает нужным. Утро проливается через лобовое стекло и причины виднее. Ким ненавидит человека рядом за то, что тот их не видит. Во всяком случае не до конца. Не понимает… что Хонджун бы в увязку, Хонджун бы тряпочкой. Безропотно за каждым движением и туда, куда скажут. Он бы задушил в себе всё болезненное, и Сонхва никогда бы не узнал. Он сделал бы это. Был бы нужным в том виде, в каком это требуется, наплевав на то, куда это приведёт и как покалечит. Хонджуну отчаянно нужно найти другое отражение.       Дыхание для тишины, салон для рассматривания. Чего угодно, но не друг друга. А Хонджуну больно с красным пятном над зеркалом заднего вида. Он не сможет его забрать, ведь такое не забирается. Оно отдалось с первого приезда к этим высоткам и теперь существует в тех воспоминаниях. Забрать их обратно… — Для этого право… Для этого получал квалификацию?       Всё собирается в обоюдном внимании. Сонхва то ли кивает, то ли опускает голову. Ему смотреть сложно. Хонджун ни в чём не планировался даже пунктом в маленьком квадрате ежедневника. И теперь он никуда не вписывается. Ни в жизнь Сонхва, ни в свою собственную, ведь без Пака её, по сути, нет. — Это всё для меня сложно, — то ли соглашается, то ли констатирует и дёргает ручку дверцы.       Ветер раздувает русые пряди и закручивает их между собой. Ким смотрит поэтажно на здание, с которого, в общем-то, сразу было понятно, что для него это сложно. Просто Сонхва не говорил, насколько. Не считал нужным. А Хонджун понимал, что знает не всё. Мечтатель не по причине наивности, просто Сонхва был разительнее. Рядом с ним ослеплялось, и виноватых, по факту, нет. Просто Ким влюбился так, как только он и может — с безрассудностью.       Серебристый лифт поднимается так же бесшумно, а сверху дверей как будто в раскадровке памяти так же отбиваются цифры. Для полноценного дежавю не хватает малого. Ким смотрит вверх, находя в уголке пустоту. — Тут, вроде, была камера.       Реагируя на слова, темноволосый прослеживает взгляд Хонджуна. — Её убрали после жалоб. — Правильно, — Ким качает головой и разворачивается к Сонхва. — Почему люди не могут поцеловаться в лифте? Должны стесняться камеры и терпеть.       На него смотрят, слегка опустив голову и опершись о перила. Хонджун всё-таки видит, что теперь этот взгляд, как и та камера, мешает для полноценного дежавю. — Тебе она не помешала. — Не все же я.       То, как смотрят эти глаза теперь, отбивается в голове предупредительным знаком. — Да.       С той горечью, чтобы голову эту и потерять.       Быть вжатым в эту холодную стену важно и тогда, и сейчас. Терять равновесие в руках старшего — необходимость загнанного дерзкого, жаждущего быть уязвимым перед кем-то одним. Перед тем, кто сможет найти рычаги, чтобы принять и послать. Сможет заставить чувствовать себя значимым и ненужным, желаемым и посредственным, ненавидимым и любимым. Перед тем, кто даст Хонджуну понять, что всё это из-за него. Что руки у Пака дрожат только из-за него. Он тянет ими, прижимает ими. Ласкает пальцами за мочкой уха. Он держит ими — потому что Ким едва ли стоит. Сонхва знает, как такого добиться — просто показать, что он тоже теряет голову.       Несколько угловых до квартиры, и замок самой большой преградой. Русоволосый достаёт из кармана старшего ключи и сам открывает двойной, пока на шее цветут горячие и влажные безрассудства. Когда дверь поддаётся третьей попытке, Хонджун перестаёт чувствовать пол, а на талии закрепляют крепким кольцом. Смутно знакомые очертания квартиры видятся плохо, потому что Сонхва не разрывает поцелуй ни на секунду. И понятие стен, смещений и дверей теряется в падении на мягкое и горизонтальное. В рецепторах бунт и хаотичное сжигание трафаретов восприятия. Хонджун никогда не чувствовал ваниль так ярко — всё в комнате пахнет именно Паком, и теперь обоняние не знает, как ему действовать. На чём следует сосредотачиваться, и что пахнет сильнее.       Влажность от губ тянется за Сонхва. Руки с обеих сторон растрепавшихся русых волос. Две белые линии из-за задёрнутых штор на очертания нависающего. Быстрые сокращения лёгких. Ярко-розовые губы манят открытостью. Отталкиваясь на локтях, Хонджун проникает в неё жадно, сразу добавляя красного на нижней и рисуя этим на верхней. Во влечении он поднимается на колени, когда Сонхва медленно встаёт с кровати, он тянется за ним до самого края, и только горячие ладони поверх собственных рук заставляют оторваться от губ.       Скольжение по коже, обхват вокруг запястий. Отведение их от шеи. Кофейные прикрываются, и вдоль пальцев Хонджуна следуют лёгкие поцелуи. Выдох. Сонхва отпускает. Взмокшая чёрная чёлка прикрывает отражение глаз. Хонджун хочет тянуться дальше, пока не забьётся в падении. Хочет дойти до него без рассчитывания цены. Но Сонхва сам опускается, стягивая куртку с плеч. Она падает почти одновременно с тем, как он опускается на колени рядом с кроватью.       Дыхание. Руки. Взгляды. Пальцы перебирают складки джинсов на коленях, чтобы обхватить с внутренней стороны и резко потянуть на себя. Хонджун помнит, что ненавидит это. Но только помнит. Режущий звук молнии, трение ткани об кожу, и Ким находит свои руки на полоске чёрного. Сонхва всегда делает идеально. Хонджун следует из ощущений, ведь сравнивать не с кем. Влажные поцелуи чередуются с заглатыванием точно в расстановке. Будто у старшего всегда своё знание кимовских потребностей. Он отпускает всегда вовремя, доводя исступление до пульсации. Гладит руками чувствительные складки, заставляя теряться в этой реальности. У Хонджуна не с кем сравнивать. Кончает он, никогда не понимая, когда прошла та самая грань. У Сонхва никогда нет возможности отстраниться.       Хонджун ненавидит, ведь Пак со своей стопроцентной проницательностью точно знает, когда это нужно сделать. И сейчас Ким пытается уловить ускользающее восприятие, чтобы оттолкнуть самостоятельно. Зеркало на стене отражает реальность. Чокер между пальцев как сцепка с ним. Быстрое скольжение языка у головки. Натяжение. Размеренное всасывание, ласкающие движения по чувствительному. Очертания в зеркале теряют резкость. Горячая узкость горла и вязкие резкие толчки. Пальцы соскальзывают, поддевая кожу, и теряются в изгибах шеи. Вибрация от тихих стонов, и Хонджун поджимает ноги, не в силах это терпеть. Не в силах. На движение старший руками поднимает ляжки и подталкивает их выше к себе на плечи. Давлением заставляя их там и свести. — Хва-а…       Содрогание, сжатие. Падение на кровать и абсолютная пустота в голове. Киму всегда кажется это быстрым. Выдержки, равно как и мыслей в голове. Нет. Ненависть у русоволосого к тому, что Сонхва знает. Знает, что это делает его податливым для всего дальнейшего. Он поворачивает голову и видит в зеркале беспорядок. Покрывало стянуто, и белое объёмное одеяло в смятости под рукой. Джун даже не понимает, как он смог это сделать. Но больше он не понимает, почему он не видит Сонхва. Только серая штора, тумба и кровать. Руки не держат, но упорное пробирание позволяет-таки приподняться и взглянуть на другую часть комнаты. У края мягкого обнаруживается темноволосая макушка. — Хва? Подползание к чёрным прядям и склонение над ними. — Сонхва…       Не тот взгляд. Не те выражения. Не те игры. Устремлённый куда-то в пространство и, похоже, такой же уставший, каким и Ким может поделиться.       Босыми ногами по паркету и рядом. Рядом… Хонджун так и не может найти отражение. Другое. Оно тоже вросло. И каждому от этого больно. От правды. Приручить проще, чем полюбить. А разлюбить сложнее, чем отпустить концы привязки.       Хонджун понимает раскладку, видит коридоры, ходы и выходы. Он знает, что это добьёт их. И он привык добивать. Разрыв следует чёткий, когда он с решительностью опускает руки на пряжку и вытягивает её из отверстия. Сонхва не говорит ни слова, а только смотрит. Дёргается телом, когда Ким резко тянет за пояс и расстёгивает молнию. Поддается каждому движению, из-под полуприкрытых следуя по режущей кожу сорванности. Впитывает её по капле. Небо за окном обрывается так же каплями.       Складками белая майка тянется вверх. Ким на коленках к ногам Пака. На них с выдохом и навзрыд руками к уже виднеющимся полоскам от натяжения на шее. Пока не ухудшится окончательно. С касаниями язык рисует от кольца что-то странное, пытается получить оправдание для каждого искажения. Разлизывает засохшую кровь на губах и скользит вглубь, позволяя зубам оставлять новые источники металлического вкуса в поцелуе. Хонджуна трясёт, тело в каких-то спазмах, от которых не получается избавиться проделываемыми манипуляциями. Всё так же сжимается и ничего не достаточно. Он толкается руками в плечи и просит делать, делать. Что угодно, только бы отпустило. Локти в грудь, губы в ссадины. Сонхва ладонями к шее не так аккуратно, как хотелось бы, но Ким соглашается с этим отражением, пока давление не размыкает терзание. — Джун… Джун, — на отрыв и с привлекающими внимание касаниями. — Джун, у меня не хватит смазки… — Похуй, — дёргая шеей и высвобождая себя из сцепления портупеей. — Просто войди в меня. Дёргает джинсы, подцепляет резинку и заставляет темноволосого поднять бёдра, соскальзывая между. — Зачем? — хрипло и смешиваясь со стуком откинутых вещей. Распаляющееся перед глазами, и он прикасается к горячим рукам, следующим по его телу. — Зачем ты это делаешь… — Я же сказал, что хочу тебя, — пушистая кофта с тела, раскачивание на ногах и поднятие корпуса. Синеватость выше тазовых косточек в квадрате видимости и руки, которые поднимают за подбородок к другому вниманию. — И я не настолько плох, чтобы ты не хотел меня. — Я не буду…       Отворачивание Ким сразу сцепляет пальцами и смотрит всё так же сорвано. Дыхание этому вторит. — Сделай то, что я прошу.       Он подвигается на коленях ближе, оставляя сантиметры до соприкосновения. — Просто сделай это. Не заставляй унижаться…       Содрогание воздуха пробирает кожу. Собирает понимание. Сонхва оттягивает руки от лица и опускает голову. Синяки накрываются ладонями, и, закрывая глаза, Пак оставляет розовые пятна от пупка и до талии. Руками просит развернуться и продолжает цепочку до двух ямочек. Хонджун выдыхает с каждым влажным на теле, и слишком много смысла в этих колебаниях. Не нужно чего-то ещё, чтобы сделать больнее.       У Хонджуна не было возможности видеть себя со стороны в такие моменты. Зеркал у Хонджуна в комнате нет. А жаль. Он смог бы многое увидеть. Кто виноват в расстановке ролей? Наклон. Столкновение. И гнуться дальше. Хонджун видит это отражение. Ладошки соскальзывают, и локти становятся новой опорой. Сильнее и по кривой вниз. Отражая всю суть. Выстанывая в руки, он чувствует нужную боль, чтобы понимать потребность. Поражённость в отражении, и для этого Хонджун это делает. Это нужно вытравливать. Зависимость нужно выводить самым ядовитым химикатом.       Сонхва спускается ниже по наклонению, чередуя полные толчки и выскальзывающие покачивания. В комнате только стоны и метроном дождя на сто девяносто два удара в минуту. Сердце отстаёт лишь на десятки. Сонхва старается, отчаянно пытается понимать, когда черта ускользнёт и оставит одну лишь требовательность. Он не знает насколько и кому больнее. Физически и по-разному. Хонджун под рукой поперёк груди дрожит сильнее, почти заходясь от каждого резкого. Взгляд в отражении стирается наждачной. Огонь на свёртывание. Сонхва это не нравится. Попытки на отстранение и медленное отклонение назад он находит самым необходимым и правильным. Изначально всё это неправильно. Он дыханием по коже вниз и руками по телу, чтобы прекратить. Но чужая ладонь сжимает кожу на бедре и давит как может. — Не надо.       На выдохах не громко. Но громко. Сонхва останавливается и смотрит на линию позвоночника, изгибающуюся от дрожания и быстрого заполнения лёгких. Смуглая кожа блестит от пота. Хонджун всегда как картинка. Сонхва хмурится от отчаяния. Голова падает между лопаток Кима, где Сонхва надломлено целует, собирая солёные капли своих слёз. Он продолжает толчки бёдрами, заполняя полностью. Несколько выдохов. Изводящие движения со звуками столкновения тел и разъезжающимися коленками Хонджуна. Всхлипывание снизу, и, удерживая одной рукой слабеющее тело, Сонхва кончает с гортанным стоном от сокращения в нём.       Стук дождя нарушается ещё каким-то шумом за смежной стеной. В неё стучат. Пак не думает, что шесть утра — это рано. — Можешь не мыть пол, а пойти со мной в душ?       Прижатие головы к груди и тепло пальцев по рукам, которыми Сонхва обхватил тело и не отпускает уже в течении долгих. Он пробирает носом русые пряди, запечатляя каждую особенность запаха. От персикового шампуня и лака, до приторной влажности пота. Качает головой в согласие и, не расцепляя рук, встаёт с места возле кровати. — Я не смогу идти, если ты будешь меня держать.       Поднимаясь над макушкой, Пак вглядывается в зеркальную поверхность напротив. Запах укутывает лёгкие, и с ним не хочется расставаться. Сонхва склоняется головой, следуя за русым цветом. В отражении усталость. Привычки делают больно. А Хонджун должен идти. Сонхва должен отпустить. Он опять кивает и опускает руки, ненавязчиво цепляя кожу ногтями.       Босые следуют из комнаты. Шрамы на теле говорят гораздо больше их обладателя. С появляющимся шумом воды, темноволосый собирает белое с пола майкой и думает, что, наверное, это будет больше в минус его педантичности. Хонджун многим смог поделиться, и теперь всё так. Об стекло душа разбиваются капли, которые Сонхва больше не услышит со стороны. Это нужно понять. В последний раз. На улице дождь и снег будет таять. Долго-долго будет сыро, и зима будет затягиваться. Солнце будет не скоро.       Хонджун под струями воды почти засыпает. Стык тысячелетий дался ему особенно тяжело. Сонхва руками распределяет по его спине гель, понимая, насколько это странно. Ким никогда не пах им в полной мере. Не жил в его квартире. Не просыпался с ним каждое утро и не засыпал каждую ночь. Уён не знал, что Хонджун всё ещё есть в его жизни. Может быть, он и сам так думал. Но сейчас становится ясно. Хонджун ближе всего остального. — Почему у тебя всё с запахом ванили? — он хмурится, смывая пену с рук.       Пак приоткрывает губы, смотря на подставляющегося под душ. Ким направляет воду и сильнее морщит нос, когда не дотягивается до верхнего крана. — Я не знаю почему, — он протягивает руку к крану и добавляет горячей воды, — но мне нравится этот запах с детства. На каникулах повар часто делал для меня и Уёна десерты с ванилью.       Каштановые глаза изучают, пока Сонхва ставит гель на место. Они смотрят с присущей для них эмоциональностью, которую Пак очень плохо сейчас интерпретирует. Смотря в ответ, он не знает, стоило ли ему это говорить или же нужно сказать что-то ещё. Не знает, чего от него ожидают. И так же он не понимает, как следует реагировать, когда Хонджун, не говоря ни слова, сокращает расстояние и едва ощутимо целует в губы. Сонхва смотрит в широко раскрытые каштановые и просто ничего не знает. А Ким смывает последнее мыльное и шмыгает за стекло, оставляя всё замешательство в пространстве душевой кабины.       Сонхва не умеет играть на Хонджуне. Закрывая кран, он остаётся в тишине и всё больше в ней путается. Осознать, что в этой русоволосой голове невозможно. Что-то в темноте. Что-то яркое. И что-то такое, что никогда не уйдёт. Сонхва просил себя не надеяться, просил выстроить в своей голове системность, чтобы всё наконец сделать правильно, то, что нужно Киму, а не ему. Откидывая на тумбу полотенце, он прячет тело в домашних вещах и принимается складывать грязное в стирку.       Безмятежное шлёпанье босиком по паркету мимо двери обрывает эту системность, вновь собирая слова в хаотичный рой. С кухни слышится раскатывающийся шум вытяжки.       Совмещённая с гостиной комната визуально отделяется прозрачным книжным шкафом. Заходя внутрь, Пак замечает сквозь ячейки фигуру, обёрнутую в белый халат. Ким сидит на кухонной тумбе рядом с плитой и подставляет сигаретный дым под серебристый зонт. — Прости, я не рискнул опять открывать эти окна, — беззаботно и взглядом к широким в пол.       Кивая, Сонхва продолжает смотреть на самое неоднозначное в своей жизни. Усталость и спокойствие на серой поверхности. Ноги свисают и покачиваются в известный только русоволосому такт. Хонджун действительно должен быть обожаемым. — У тебя есть пепельница? Или что-то, что может ею стать?       Обходя Джуна, Пак дотягивается до полки и передаёт ему в руки прозрачную ёмкость с бортиками. — И зачем она только тебе. — Для тех, кто курит, — тихо, чтобы дождь заглушил глупое «для тебя». — И кто у тебя тут бывает курящий.       Пепел сероватостью оседает на стеклянное донышко. — Ты.       Дождь не помогает. Хонджун пробегается взглядом по линиям рядом и дёргает головой обратно. — Меня тут не бывает.       Вытяжка никогда не казалась Паку шумной. Сейчас она выигрывает по всем параметрам. Он плохо слышит себя самого. — Да, — выдох и молчание на одну затяжку. И взглядом к белому окну. Он внезапно не умеет обрывать надежды. — Не бывает.       Сонхва видит каштановые. Но не отвечает. Знает, что так лучше. Одного взгляда достаточно, чтобы всё исправить. Одного же хватит, чтобы испортить. Всегда есть, куда и как. Пусть это будет последнее утро. Пусть будет так.