Тень

Когда Саске позвонил и попросил занять денег, Микото напряглась. Сердце забилось в тревоге за сына: неужели старые привычки взяли верх, и слова Фугаку, что его всю жизнь будет преследовать тяга к наркотикам, оказались пророческими? Она была в курсе, что сын хочет вернуть опеку над дочерью, и озвученная причина казалась вполне правдоподобной: хороший адвокат и все необходимые условия для положительного исхода требовали немалых затрат. Хотя Микото не признавала единственную внучку, оплатив эту услугу, она могла бы восстановить отношения с сыном и сделать Саске обязанным ей. Пара сотен — небольшая плата за такую возможность. После встречи её переполняли смешанные чувства: радость вперемежку с волнением, нервозность и страх. Она была так возбуждена предстоящим ужином, что не могла усидеть на месте, ёрзала на заднем сиденье автомобиля и без конца просила водителя переключать радиостанции в поисках нужной мелодии — той, которая могла бы отразить всю бурю чувств в её душе. Последний раз её так трясло на студенческой вечеринке в съёмной квартире, когда она опрокинула в себя три шота, чтобы подойти к парню, который ей безумно нравился. Микото не любила вечеринки, пьяных людей и, особенно, громкую, раздражающую музыку, что молотом била по голове и разрывала перепонки. Ей, выросшей на классике, были противны эти дешёвые звуки. Но причину, по которой она всё это терпела, звали Фугаку. Он сидел на широком подоконнике в потёртых джинсах и синем шерстяном свитере, густо усыпанном катышками, и что-то писал в своём блокноте сломанным простым карандашом. Его имя уже несколько месяцев не выходило у неё из головы. В этом семестре у них были общие лекции по философии права с другими факультетами, и на одной из них парень со второго ряда затеял спор с преподавателем. Все зашептались, переглядываясь, обсуждали смельчака, но Микото молча слушала их аргументы. В какой-то момент девушка перестала слышать слова, погрузившись в уверенный, с хрипотцой, голос парня. Она смотрела на его широкую спину, крупные плечи, короткие тёмные волосы, и мысленно обрисовывала его лицо. Когда пара закончилась, она соскочила со скамьи, подбежала к двери и, облокотившись о холодную стену, ждала, пока парень в тёмном свитере закончит говорить с преподавателем. Когда он прошёл мимо и улыбнулся, у неё перехватило дыхание, подкосились ноги, и она забыла, что хотела ему сказать. Он был красив, но не той смазливой красотой, что так нравилась её подругам. Его красота была мужественной, с грубоватыми, но такими притягательными чертами. От него исходила сильная аура, от которой сердце подпрыгивало к горлу и скручивало живот. Стоило встретиться с ним взглядом, как её тело тут же покрывалось мурашками. Поэтому, когда подруга сказала, что намечается вечеринка, где будет весь поток, она, не раздумывая, согласилась, решив напиться для храбрости и заговорить с ним. Жар разлился по телу, затуманил мозг, притупил чувства, и, взяв один шот, Микото двинулась в его сторону. — Привет, будешь? — Я не пью и тебе не советую, — ответил он, не поднимая головы, продолжая что-то писать. Желание узнать, что он там чирикает, одолело Микото. Она присела рядом с ним, поставила стопку справа от себя и чуть подалась вбок, но, не удержавшись, повалилась на него. Фугаку выронил блокнот и, схватив Микото за плечо, не дал упасть на пол. Ей стало ужасно стыдно. Опустив голову, она спрятала покрасневшее лицо за волосами. — Всё нормально? — Да-а, голова закружилась. Почему не веселишься? — Я не люблю. — Тогда зачем пришёл? — Я тебе мешаю? — грубо ответил он, поправив ворот водолазки. — Нет, — тихо пискнула Микото, заправив прядь волос за ухо, — просто стало интересно. Я… давно хотела сказать, что мне понравились твои аргументы, и я не считаю, что ты проиграл спор. — Спор? А, это… Но я всё же его проиграл, и не признавать это было бы ошибкой. Преподаватель Масуда — достойный соперник. А ты…? — он потёр лоб и, наконец, повернулся к ней. Его чёрные глаза скользнули по её лицу, и её сердце забилось так сильно, что, казалось, готово было разорваться на части. — Микото. — Фугаку, — он протянул ей руку для рукопожатия. Её собственные вспотели от волнения, и, прежде чем подать ему ладонь, она вытерла ее о джинсы, испытывая неловкость. Кто-то пьяный толкнул стол, и пара бутылок упало, разбившись о пол. Запах алкоголя разнёсся по помещению, и Фугаку с отвращением посмотрел на паренька и сморщил нос. Несколько ребят захохотали, другие начали негодующе кричать. — Идиоты, — фыркнул он, поднимаясь с подоконника. — Я пойду. Приятно было познакомиться, Микото. — Я… тоже… пойду. Ты не хочешь выпить где-нибудь кофе? — выпалила она на выдохе, кое-как справившись с волнением. — На ночь глядя? — ухмыльнулся он, скрестив руки на груди. — Можно чай или… сок… — Микото, идём к нам! Не стой с этим нищебродом и задротом рядом, а то заразишься, — крикнул один из её одногруппников, отчего ей захотелось хорошенько ему врезать. Ей стало неловко за своих друзей. — Лучше быть задротом, чем дураком вроде тебя, — вскипела она, сжав кулаки. — Извини, они неплохие ребята, но иногда ведут себя как недоумки. — Так ты с международного права, — многозначительно протянул он, коснувшись побритого подбородка. — Микото Учиха. И почему я сразу не догадался? Понятно, — и ей показалось, что это открытие разочаровало его. — Что тебе понятно? — Лучше иди к своим друзьям. Нищета, говорят, заразна. — Я думала, ты умнее их, а на деле такой же. Он прищурился и, отойдя от неё, нашёл на диване в куче вещей свою куртку. — Тут неподалёку есть кафе, — произнёс Фугаку, взглянув на часы. — Ещё не закрыто. Сердце бешено заколотилось, и Микото чуть не подпрыгнула от радости. Схватив свою одежду, она на лету накинула куртку и выбежала вслед за ним. Прохладный осенний ветер приятно обдувал кожу, алкоголь, всё ещё бушующий в крови, придавал смелости, будоражил и, шагая рядом с ним, она чувствовала себя лёгкой пушинкой, которая вот-вот оторвётся от земли и взлетит. В кафе было не многолюдно, и по потёртым стульям и столам, а также по пожелтевшим и порванным в уголках плакатам на стене, было видно, что оно довольно старое. — Кофе здесь весь одинаковый, — сказал Фугаку, когда она стала рассматривать меню возле стойки, и оглянулась по сторонам в поисках бариста или официанта, — сюда приходят, чтобы поесть мороженое. — Мороженое? — Такого ты больше нигде не найдёшь. — Фугаку, ты сегодня рано, — сказал мужчина, выходя из подсобки. Он с интересом посмотрел на Микото и улыбнулся. — Я смотрю, ты не один. — Я пришёл как посетитель, господин Нара, — улыбнулся он. — Мороженое и две чашки кофе, пожалуйста. — Будет сделано. И хватит уже фамильярничать, мы с тобой почти одногодки. Называй Шикаку и всё. Они сели за столик, и Микото с интересом стала рассматривать всё вокруг. Несмотря на убитость, кафе было уютным и каким-то родным. Её нога случайно задела Фугаку. Засмущавшись, она отодвинула стул. — Извини, я случайно. Так ты здесь работаешь? — Да, по вечерам выношу мусор, мою тут всё и порой разбираю в подсобке товар, когда его привозят. — Я думала, ты подрабатываешь в библиотеке. — Следишь за мной? — добавив чайную ложку сахара, он помешал кофе и сделал глоток. — Нет. Видела тебя пару раз, ты раскладывал книги и помогал студентам. Вот и решила. Всё же ты удивительный, Фугаку. — И в чём же? — Работаешь и учишься, когда все мои знакомые не успевают сделать ни то, ни другое. И ты не стыдишься. Это прозвучало грубо, извини. Я неправильно выразилась. Не каждый осмелится признаться перед девушкой, что выносит мусор и моет полы. — В труде человека нет ничего постыдного, — пожал он плечами. — А ещё ты очень смелый. Спорить с учителем Масуда — опасно. Ты же стипендиат и мог лишиться денег. — Сократ сказал, что в споре рождается истина. — А кто-то добавил, что иногда в нём умирает здравый смысл, — отшутилась она, отправляя сливочное мороженое в рот. Он хохотнул в кулак. — Действительно, очень вкусное. У меня к тебе просьба: помоги мне сдать зачёт по гражданскому праву. Я хорошо заплачу. — Я не имею отношения к международке, — нахмурившись, выдохнул он, — тебе лучше попросить кого-то из своих. — Если бы там был хоть кто-то толковый. Ты же умный, и я уверена, что ты быстро во всём разберёшься. — Подходи к шести в библиотеку, я постараюсь тебе помочь. И денег не нужно, я ведь не знаю, каков будет результат. — Но… это неправильно, ты потратишь на меня своё время. — Тогда… ты знаешь, в конце года у нас будет групповая работа, и в каждой группе должен быть международник, но никто из ваших не согласится со мной работать. Присоединишься? — Конечно, — чуть не подавившись мороженым, сказала Микото. О большем она и мечтать не могла. — Значит, — Фугаку отодвинул чашку подальше от себя и посмотрел прямо в глаза, — все эти дифирамбы в мою сторону были ради помощи. — Нет, — твёрдо ответила Микото. Она глубоко вдохнула и, не сводя с него взгляда, решила сказать ему правду. Если не сейчас, то другого случая может и не быть. — Просьба — всего лишь предлог, чтобы узнать тебя лучше. Ты мне нравишься, Фугаку, и я не знаю, что мне с этим делать. Его лицо покраснело, а брови дёрнулись вверх, и между ними пролегла оглушающая тишина, которая длилась для Микото мучительно долго, а затем он спрятал улыбку в кулак, сделав вид, что поперхнулся. — Ты очень смелая, Микото. Но я не лучший для тебя вариант. Ты ведь и сама всё прекрасно понимаешь. — Знаю, — Микото сглотнула, опустив глаза, и поджала губы, — но… проблемы можно решать по мере их поступления. Наше общение может и не выйти за рамки дружбы. — А тебе не приходило в голову, что я могу использовать тебя в своих целях? Например, подняться по социальной лестнице. — Может, это наивно, ведь я тебя почти не знаю, но пока наблюдала за тобой, поняла, что ты не такой человек. С сияющей улыбкой Микото попросила водителя остановиться у своего любимого торгового центра. Она выпорхнула из машины и почти вприпрыжку поднялась по ступеням. Если бы знакомые увидели её сейчас, то сказали бы, что она помолодела лет на десять, а то и вовсе не узнали бы. И хотя отношения с Фугаку наладились, конфликт с Саске и его дальнейшая судьба продолжали её грызть, не давая жить полноценно. Она хотела, чтобы сын был счастлив, вернулся в семью. Только не к той меркантильной женщине, которая, как считала Микото, охомутала её сыночка, родила ребёнка (ещё и неизвестно, от кого), отдалила от родителей и довела до зависимости. Желала, чтобы Саске вернулся именно к ней, ведь только она — мать, могла знать, что нужно её сыну. Не в силах совладать со своими эмоциями и решив выпустить всё наружу, Микото вошла в переполненное здание с мыслью освежить дом: добавить красок, обновить мебель, посуду. Пронырливый ассистент, завидев постоянного и щедрого клиента, расплылся в масляной улыбке и отпихнул локтем своего коллегу, который медленно направлялся к женщине. Подводя её к нужному стеллажу, он попутно рассказывал о новых поступлениях и веяньях в сфере дизайна. Микото же слушала вполуха — перебирая ткани, представляла, как они будут сочетаться с интерьером. Оформив заказ, она направилась в мебельный, а затем в отдел товаров для дома. Взглянув на часы, Микото ахнула от удивления и поспешила домой. У выхода она случайно задела девушку, чем-то напомнившую ей бывшую невестку. От этой неожиданной схожести её передёрнуло. Скривившись, она извинилась и быстро вышла на улицу. — Ты должен это остановить! Поговори с ним! — Микото сжала бокал с такой силой, что тот треснул, порезав ей руку. Тёплая, густая кровь потекла по запястью, но, наблюдая, как она капает на лакированный стол, отражая свет хрустальной люстры, Микото не чувствовала боли. Ярость, клокочущая в груди, заглушала её. Её сын решил жениться, создать собственную семью с этой чёртовой девкой. — Ты с ума сошла, — в ужасе посмотрел на неё Фугаку и, бросив столовые приборы со звоном на тарелку, схватил салфетку и подбежал к ней. Почти чёрная кровь медленно впитывалась в ткань. — Приди в себя, Микото. Он больше не твой мальчик, а взрослый человек. — Он делает это назло тебе. Почему ты не понимаешь? — сцепив зубы, прошипела она и, отдёрнув руку, бросила мокрую салфетку на пол. — Ты должен помешать этому браку. Эта девка пользуется им, ей нужны его деньги. — Твой отец говорил то же самое обо мне, — устало ответил Фугаку. — К тому же, если Саске что-то взбрело в голову, то переубедить его довольно сложно. — Если ты не поговоришь с сыном, то я поговорю с этой девкой. Она пожалеет, что вообще появилась в его жизни! — Не приближайся к ней, — схватив её за локоть, Фугаку сдавил его и дёрнул на себя. В его голосе звенел холод, в глазах сверкала злость. — В прошлый раз ты тоже хотела просто поговорить. В этот раз я тебя уже не вытащу. Угомонись. — Не указывай мне, что делать! — ладонью она провела по его лицу, измазывая кожу в крови. — В её смерти виновата не только я. Если бы ты держал член в своих штанах, Фугаку, то Хазуки была бы жива, — она следила за его реакцией, видела, как сузились его зрачки, заходили желваки и вздулись вены на шее. Микото знала — он злился и ненавидел не её, а себя, и, напоминая об ошибке, раз за разом она поворачивала нож в его сердце, выигрывая схватку одну за другой. — Отпусти, ты делаешь мне больно. — Поклянись, что не приблизишься к ней! — Отпусти! — Клянись! — в его глазах не было злости, только мольба. Он разжал пальцы, отодвинул стул и, схватившись за волосы, зарычал. Что-то в сердце Микото дрогнуло. Сжалившись над сломленным мужем, она обняла его со спины, прижавшись щекой к его щеке, и прошептала слова, которые он так хотел услышать. Дом встретил её тишиной и темнотой. Такеру зашёл за ней и, хромая, поставил тяжёлые пакеты в холле. На предложение выпить чаю старик отмахнулся, сославшись на заснеженный проезд, который нужно расчистить к приезду Фугаку. Судя по часам, домой муж не торопился. Скорее всего, он пригласит коллег в бар, где будут крутиться полуголые девицы в надежде ухватить себе богатого любовника. Распаковав пакеты, Микото достала новые горчичные шторы и, пододвинув стул, принялась снимать старые. Внезапно голова закружилась, и она едва удержалась, схватившись за тюль. — Что ты тут делаешь? — Фугаку? — удивилась она. Он словно возник из ниоткуда. Странно, что она не услышала, как подъехала машина и открылись ворота. — Я думала, ты сегодня с друзьями ужинаешь и вернёшься поздно. — С друзьями, — усмехнулся он, снимая пиджак и ослабляя галстук. — Они отвернутся при первой же ошибке, и с удовольствием подтолкнут к пропасти. В нашем обществе друзья — непозволительная роскошь. — Ты преувеличиваешь. — Не думаю. Много ли друзей осталось после смерти отца и продажи акций? Ладно, не будем об этом… Что тут за беспорядок? Почему холл завален пакетами? И это что, новые шторы? — Решила немного обновить дом. Как тебе этот горчичный цвет? — она указала на ткань на диване. — Не мог бы ты мне помочь с ними? — Они тяжёлые. Давай я сам повешу, слезай. — Не нужно, просто придержи, — Фугаку поставил стул и взобрался на него. — Я сегодня ничего не готовила. Может, сделать рёбрышки? — Ты обычно не одобряешь это блюдо, говоришь, что из-за них у меня холестерин повышается. — Иногда можно тебя побаловать, — сказала она с улыбкой, вдевая последнюю петлю в крючок. — Ты же никуда не вляпалась? — подозрительно спросил он, подавая ей руку. — Нет, — Микото закусила губу и прошла на кухню, Фугаку последовал за ней. — Но что-то случилось… — Я виделась с Саске. — Вот как, — цокнул он языком, остановившись. — Чего он хотел? — Ничего, просто хотел увидеться. Разочарован? — поддела она, надевая фартук и доставая из холодильника маринованные рёбра. Осталось только запечь их и приготовить гарнир. — Думаешь, я не знаю своего сына? — усмехнулся он. — Саске звонит тебе, когда ему нужны деньги, или когда он влип в какую-то историю, а Итачи не может помочь. Он снова… принимает? — Почему ты всегда видишь в Саске только плохое? Наш сын изменился, — Микото смазала форму маслом, выложила рёбра и поставила в духовку, выбрав нужный режим. Ей не нравилась интонация, с которой муж говорил о сыне. Будто Саске был потерян для них и не стоил внимания. — Увидишь это сам, когда он придёт к нам на ужин в воскресенье. Фугаку откашлялся, пытаясь понять, не блефует ли она. Налив стакан воды из-под крана, он выпил залпом. Микото заметила в его глазах слабую надежду и теплоту, словно в глубине души он сам желал наладить отношения с сыном. — Хватит, дорогой, — она нежно коснулась его щеки, поглаживая колючую щетину. — Перестань его отталкивать. Пообещай, что протянешь руку, если он сделает то же самое. Что не скажешь ничего обидного. Он думает, что ты его ненавидишь, а я знаю, что это всё ложь, которую ты хочешь выдать за правду. Разреши ему любить тебя и позволь себе любить его, Фугаку. Хазуки была не единственной причиной… — она смахнула слезу с его щеки. — Ты боялся… — Микото, прошу тебя, молчи, — произнёс он дрожащим голосом, прислонив палец к её губам. — Я должна… Теперь, когда я всё поняла, я должна это сказать. Ты боялся, что я поступлю с ним так же, как с Итачи. Чем больше ты его отталкивал, тем сильнее я его любила. Но Итачи — другой. Дело не во мне, просто он другой… Возможно, потому, что я его не хотела. Но я до сих пор стараюсь принять и понять его. И ты тоже должен попытаться наладить отношения с Саске. — Думаешь, он просто простит меня? Бросится в объятия? Он начнёт обвинять меня во всех своих бедах! Вы с отцом его избаловали, он не видит, что в большинстве своих проблем виноват сам. Мой отец пил и избивал меня, постоянно унижал, но я, чёрт возьми, не стал наркоманом. Не пустил свою жизнь под откос. — Ты хотел быть непохожим на отца, хотел доказать ему, что ты другой. Саске хочет того же. Для нашей семьи ещё не всё потеряно. Мы можем попытаться понять друг друга, если простим себя. В воскресенье мы сможем начать всё с чистого листа. Он крепко обнял её, провёл рукой по спине и положил подбородок ей на голову. — Неужели это возможно? — Возможно, дорогой. Ещё возможно… Микото не собиралась говорить Фугаку, что послужило поводом для встречи, ради кого и чего они объединяются. Позже, когда всё уладится, она расскажет правду или придумает историю о чудесном исцелении. После ужина они просмотрели детские фотографии сыновей, вспомнили забавные моменты и занялись любовью при включенной лампе, которая в невыгодном свете показывала их увядающие тела. Ночь была тихой: после исчезновения Греты все собаки в округе словно стали немыми, а может, скорбели. Сон настиг мгновенно, стоило закрыть глаза. Свет в зале не горел, тусклое солнце проникало сквозь тюль, освещая комнату. Отец сидел на кухне и о чём-то спорил с Фугаку, голоса были громкими, но она не могла разобрать слов. Она хотела подойти и разобраться, но что-то удерживало её на месте. По лестнице спускалась Хазуки в ослепительно красивом платье. Микото затрясло, и от ужаса язык прилип к нёбу. — Пытаешься воссоздать семью? — засмеялась Хазуки, подойдя со спины, и обвила её руками. — А мне мою семью вернёшь, Ми? — Я у тебя ничего не забирала, — холодные руки подруги вцепились ей в шею, не давая вздохнуть. «Это всё сон, — твердила себе Микото. Я здесь хозяйка. Хазуки всего лишь плод моего воображения». — Это ты отобрала у меня всё, так что убирайся из моего сна! И всё исчезло, оставив её в бесконечной пустоте.

***

Прошло около четырёх месяцев, но Микото так и не могла осознать предательства близких ей людей. Скорее, она отказывалась верить, что лучшая подруга, которую считала сестрой, с которой делилась самым сокровенным, которая всегда была рядом, жила с ними в одном доме, понимающе смотрела ей в глаза, за спиной трахалась с её мужем, пока она заботилась о ребёнке. Говорили ли они о ней? Смеялись ли, считая её слепой курицей? И трахал ли Фугаку её на их кровати? Он клялся ей, что нет, но она больше ему не доверяла. Возможно, если бы Фугаку завёл интрижку с какой-нибудь незнакомкой, ей было бы проще и не было бы так больно. Микото не понимала, как два близких ей человека могли одновременно предать её. И ей, во что бы то не стало, хотелось услышать ответы, посмотреть в глаза этой змее, что разрушила её жизнь, и высказать всё, что накопилось в сердце. Призвать к совести, если та вообще знала, что такое стыд. Обратившись к частному детективу, она быстро установила адрес Хазуки по банковским транзакциям за последнее время. Микото решила поехать туда и, сказав отцу, что ей нужно пару дней побыть в тишине в дедушкином доме, она оставила детей на Фугаку, с которым не разговаривала, и уехала в противоположном направлении. Но перед отъездом заглянула в отцовский сейф и взяла карманный пистолет. Так, на всякий случай, припугнуть Хазуки, чтобы та держалась от них подальше. В какой-то момент Микото стало смешно: кого она собралась пугать? Она ведь ни разу в жизни не держала оружия, хотя отец любил по выходным пострелять уток или мелкую дичь. Когда такси остановилось у нужного дома, Микото в удивлении сняла солнцезащитные очки. Ветхая крыша, обшарпанная облицовка, ржавые подтёки на стенах. Она огляделась: справа шла стройка, экскаватор загребал ковшом гравий и бросал в котлован, поднимая облака пыли, гусеничный трактор ровнял землю, и сквозь весь этот шум доносились детские голоса — видимо, где-то рядом была детская площадка. Может, детектив что-то напутал? Это место никак не вязалось с Хазуки. К тому же, на деньги, которые Фугаку отваливал, можно было купить отличный дом в престижном районе. Но раз уж она сюда приехала, нужно было убедиться. Не успела Микото нажать на звонок, как дверь распахнулась, и на неё чуть не налетела женщина, в которой она едва узнала Хазуки. Выцветшая безразмерная майка, чёрные лосины с потёртыми коленями, собранные в хвост каштановые волосы утратили былой блеск, под глазами пролегли тени, а в уголках мелкие морщинки. И всё же Хазуки оставалась красивой, хоть и потеряла лоск. — Уф… Ну что за ребёнок! Найду и отшлёпаю, честное слово! Если только Нэо снова меня не остановит, — недовольно бормотала под нос Хазуки, не замечая ничего вокруг. Потом она резко замерла, моргнула несколько раз, словно убеждаясь. — Ми… Микото… Что ты… — её голос заглох. По тому, как подруга замолчала и побледнела, она всё поняла. Глаза Хазуки забегали, сначала Микото подумала, что от стыда и неловкости, но затем смутно догадалась, что Хазуки беспокоит что-то большее, чем нежданная встреча с женой бывшего любовника. — Я… Мы п-поговорим… я… Изуми снова сбежала… я только посмотрю, не играет ли она на детской площадке. — Думаешь, притащишь дочь, и я сжалюсь над тобой, не стану говорить при ней, что её мать — шлюха? Ты уверена, что хочешь, чтобы она это услышала? — А ты изменилась, Ми, — натянуто улыбнувшись, сказала Хазуки, нервно схватившись за дверную ручку. Микото и сама не верила, что может говорить так жёстко. — Проходи. — Ты бы тоже изменилась, если бы близкий человек тебя предал, — Микото заметила цепочку на шее Хазуки, ту, что подарила ей ещё в детстве. — Почему ты до сих пор носишь её? Разве она тебя не душит после всего, что ты натворила? Хазуки и сама не знала, почему носит цепочку, подаренную подругой в детстве. Возможно, потому что Микото подарила её от чистого сердца. В её жизни было так мало бескорыстных подарков. Других подруг у неё не было — женщины обычно сторонились, боясь, что она уведёт мужа или парня, а мужчины водили с ней дружбу и дарили подарки в надежде перепихнуться. Мать как-то сказала, что ей повезло родиться красивой, но Хазуки часто считала это своим проклятием. Никто из мужчин не видел её, и рассчитывать она могла только на статус «трофейной жены», которую можно выгулять и выкинуть, как только потеряет красоту. Наверное, тем её и привлёк Фугаку, что, в отличие от других, не смотрел как на объект желания. Они были похожи: оба уставшие от жизни, с грузом проблем и не вписывающиеся в общество. Иногда Хазуки ненавидела Микото за ту простоту, с которой та рассказывала о своей жизни, о своих незначительных проблемах, об однообразии. В то время как за эту стабильность Хазуки готова была отдать всё. Она знала, что Микото делает это не специально, в ней никогда не было злобы. Может быть, имея деньги, легко во всём видеть хорошее и быть доброй? Но, чем старше Хазуки становилась, тем сильнее росла в ней зависть, а потом её охватила ненависть к ней за то, что Микото боготворит своего отца, не замечая его гнилой натуры. Когда она полюбила Фугаку, то нашла себе оправдание, решив, что имеет право на него. Ведь должна же быть хоть какая-то справедливость в жизни? Почему одним достаются любящий муж, достаток, крепкая семья, а другим — лишь объедки со стола? Разве она не имеет права на счастье? Сейчас, стоя перед Микото, Хазуки испытывала раскаяние. Ей хотелось повернуть время вспять и не совершать ту роковую ошибку. Микото не заслуживала предательства. Она скучала по былой дружбе, когда можно было позвонить или приехать и поддержать друг друга, похихикать над шуткой и поплакать над фильмом. Но Хазуки понимала, что это невозможно — некоторые вещи уже не склеить, и ей придётся жить с этим грехом всю жизнь. Жизнь, которую она стала ценить с появлением дочери. Она и назвала её Изуми — как символ нового начала. Странно, но Хазуки мечтала, чтобы дочь выросла похожей на Микото — честной и доброй. — Ми, прости меня. Мне… жаль, что так получилось, — она взяла её руку и вложила цепочку в ладонь. — Жаль? — Микото издала нервный смешок, и ярость захлестнула её. Она готова была услышать что угодно, только не это грёбаное «жаль». Стоя в тесном коридоре, она со всей силы оттолкнула Хазуки, та попятилась и впечаталась в стену. Случайно опустив взгляд, Микото заметила в углу розовый трёхколёсный велик, рядом — поддон с множеством маленьких туфелек с бантиками и цветочками. Чуть выше пестрели детские рисунки на альбомных листах: слишком яркие и позитивные, совсем не такие, как рисовали её мальчики. Неровные детские буквы складывались в слова: «мама», «папа», «я», а кривые рожицы расплывались в улыбках. Волна чёрной завести окатила с ног до головы: Хазуки оказалась не только лучшей в постели, но и хорошей матерью. — Тебе жаль?! Да пошла ты, Хазуки! — выплюнула она, и слёзы заволокли глаза, а от обиды и гнева трясло всё тело. — Спала с моим мужем, родила от него… шантажировала нас. Ты разрушила мою семью! — всхлипывая, она продолжала кричать: — И всё, что ты можешь сказать — «жаль»?! — А что ты хочешь от меня услышать?! — её голос был на грани истерики, Хазуки заплакала, размазав слёзы по лицу. — Хочешь, я на колени встану и попрошу прощения! — За что? За что ты так со мной? Я всегда была к тебе добра, считала тебя сестрой. — Знаю, Ми. Это меня не оправдывает, но я любила. Любовь делает эгоистом, затмевает разум. Может это и не любовь была, Ми… Я ведь всегда завидовала твоей идеальной жизни, и мне просто захотелось присвоить себе её часть. — Завидовала? Чему? — в недоумении прошептала Микото. — У тебя тоже всё было: мой отец относился к тебе как к родной дочери, оплатил учёбу, помог устроиться на работу, даже стажировку за границей организовал! И вот как ты отплатила нашей семье? — А он тебе не говорил, что попросил взамен за свою щедрость? Думаешь, он всё это делал по доброте душевной? — неконтролируемый гнев затмил разум, и Хазуки захотелось разоблачить её отца, показать гнилое нутро, разрушить тот прекрасный мир, в котором жила подруга. — О чём ты? — Микото вытерла слёзы и нахмурилась. — Наивная Ми… Ты ничего не знаешь… Когда я пришла просить помощи с университетом, Рю сказал, что за всё нужно платить, а если нечем, то можно продать душу. Я и продала, потому что хотела жить хорошо. Твой отец трахнул меня прямо в офисе, в самой унизительной позе. А потом подкладывал своим партнёрам, словно вещь. И… Фугаку давно бы ушёл от тебя, если бы твой отец не держал его крепко за яйца. Вот какая у тебя семья, Микото. Все лгали тебе, чтобы сохранить твой идеальный мир. — Замолчи! Это ложь! Ты всё выдумала! — она достала из сумочки пистолет, случайно сняв предохранитель. Дрожащими руками направила оружие на подругу. Ладони вспотели, и, боясь выронить пистолет, она крепче сжала рукоять. — Скажи правду! — Ми, убери пистолет. Ты ведь даже не знаешь, как им пользоваться, — спокойно сказала Хазуки, приподняв руки и слегка подавшись вперёд. — Стой на месте! Возьми свои слова назад! Скажи правду! — Это и есть правда. — Ты врёшь! Мой отец… он не такой человек! И Фугаку любит меня, он остался, потому что любит меня… Это всё ты… ты… запудрила ему мозги. Что-то грохнулось на стройке, отчего дом встряхнуло, Микото от испуга вздрогнула и непроизвольно нажала на курок. Футболка Хазуки покрылась тёмным пятном, и она скатилась по стене, оставляя кровавую дорожку. — Х-хазу… ки… — помертвевшими губами произнесла Микото, выронив пистолет. В ужасе глядя на подругу, она опустилась на колени и, прижав ладонь к ране, попыталась остановить кровь, которая тёплой водой просачивалась сквозь пальцы. — Я… я не… хотела… — С…корую, — прохрипела Хазуки, откашливаясь кровью, — п… поз… — Д-да, — дрожащим голосом ответила Микото и, кровавыми пальцами лихорадочно начала рыться в сумке, а затем вытряхнула всё её содержимое на пол. Набирая номер, она не отводила взгляда от Хазуки и обтирала липкие руки об одежду. В трубке раздались длинные гудки. — Х… холодно, — просипела Хазуки. Кровь запузырилась у неё во рту. Гудки прекратились, и в трубке раздался флегматичный голос оператора. Микото, осознав, что произошло, сбросила звонок и попятилась назад. — Ми… — Я… я не… могу… — слова давались с трудом, — прости… — Накрой меня… Ми, не хочу… чтобы она меня видела. Накрой меня… — смирившись с судьбой, прошептала Хазуки, собирая последние силы. — Прошу… — её голова склонилась набок, взгляд застыл. Новый грохот со стройки заставил её вздрогнуть. Заливаясь слезами, Микото набрала номер Фугаку.

***

Больничный заканчивался в понедельник, а состояние Изуми по-прежнему было тяжёлым. Девушка была очень слаба, отчего ночью Итачи просыпался и прислушивался к её едва различимому дыханию, нащупывал призрачный пульс. Её маленькое сердце едва справлялось с возложенной на него нагрузкой, и он искренне боялся, что оно остановится в любой момент. Ему было страшно укрывать её одеялом: казалось, оно могло придавить хрупкое тело. Тогда он сменил его на простыню, лёгкую, невесомую. Хоть в запасе оставалось ещё два дня, и ситуация вполне могла измениться в лучшую сторону, он слабо верил в такой исход. Оставлять её в таком состоянии без должного ухода было крайне рискованно, но и взять отгулы не представлялось уже возможным: деньги, обнаруженные в съёмной квартире, и вечно сующие куда не надо нос журналисты вызвали огромный интерес у общественности, ведь коррупция в исполнительных органах власти всегда порождала бурную реакцию. Какому-то стервятнику даже удалось выбить встречу с «коллекционером» и тот, дав интервью, опроверг свою причастность к убийству Изуми, сказав, что ни за что не сжёг бы тело. Главное управление требовало немедленно разобраться в сложившейся ситуации и даже хотело эксгумировать тело, чтобы провести повторную экспертизу, но, видимо, подсчитав расходы, быстро передумало. К тому же, этот вечно угрюмый сосед потерпевшей пригрозил разнести всё управление, если они попробуют потревожить вечный сон девушки. И хоть Итачи подменил её стоматологическую карту, по которой в основном и прошла идентификация, он боялся, что человек, заинтересованный и дотошный, мог бы определить несоответствия по отрезанным пальцам. Вчера он решил не пичкать её снотворным, чтобы дать организму небольшую передышку, оставил только таблетки, прописанные Орочимару. Но, несмотря на это, весь день она была вялой. Стоило ему вернуть её в кровать, как она засыпала, только коснувшись подушки. Аппетита у неё не было, она даже не притронулась к любимому клубничному мороженому, и, если бы он не впихнул с силой две ложки овсяной каши и не закрыл рот, то она выплюнула бы её на стол. Итачи готов был купить что угодно, лишь бы в её полусонных блёклых глазах вспыхнул хоть какой-то интерес, но на его вопрос: «Чего ты хочешь?», Изуми бесцветно отвечала: «Спать». Орочимару сказал, что такое состояние вполне ожидаемо, и главное — давать ей достаточно жидкости. Итачи приходилось прилагать немало усилий, чтобы влить в неё воду, которую она наотрез отказывалась пить, сцепив упрямо зубы. На мгновение ему показалось, что Изуми решила уморить себя голодом и умереть, но затем, наблюдая за ней, он видел, с каким трудом ей даются движения. Создавалось впечатление, что поворот головы и даже вдох грудной клетки отзывались болью во всём её теле. Может, он перегнул палку, сказав, что родители её бросили? Однако её вечные вопросы о матери с отцом так раздражали, что он желал тогда лишь одного — поставить точку. Но сейчас, когда за целый день она не проронила и слова, он безумно хотел, чтобы с её губ слетел хотя бы звук. Молчание выводило его из себя. На его предложение подстричь волосы она никак не отреагировала, лишь вздрогнула, когда холодные ножницы коснулись шеи, устало взглянула на сухие пряди в его руке, и осторожно опустила голову на подушку, закрыла глаза. Посреди ночи Изуми проснулась и, хныкая, начала жаловаться на сильную головную боль, зудящую ногу и ломоту во всём теле, из-за чего, кроме обезболивающего, ему пришлось вколоть ей небольшую дозу снотворного. Оставив её в постели, он вышел из комнаты и прикрыл дверь. Взяв телефон, пачку сигарет и зажигалку, направился на лестничную площадку. В это время здесь никто не ошивался, и он мог покурить без осуждения проходящих мимо жильцов. Облокотившись о перила, он затянулся, выпустил тонкую струйку дыма и просмотрел последние новости в сети. Люди строили абсурдные теории о найденных деньгах, которые его забавляли. Может, если бы он не знал правды, то тоже присоединился бы к ним и ломал голову, откуда у молодого стажёра шесть миллионов. Стряхнув пепел, он задумался о том, как поступить с Изуми, когда она поправится. Скорее всего, через два месяца шумиха вокруг её истории утихнет, а дело останется висяком. Тогда-то и нужно будет перевести её в другое место. Может, в психиатрическую лечебницу, о которых мало кто знает? Возможно, придётся подключить Орочимару и потратиться, устроить всё без лишнего шума. Но что, если Изуми именно этого и добивается: ослабляет его бдительность, набирается сил для побега? Будь он на её месте, поступил бы так же. Единственное, что подвергало его теорию сомнению — её убедительная и правдоподобная игра, в которой он ни разу не уловил фальши. Его телефон завибрировал и, посмотрев на входящий, он сильно удивился. В такой поздний час звонок от Саске не предвещал ничего хорошего. Неужели тот снова решил идти по кривой дорожке и ему придётся ехать и вытаскивать брата из очередной дыры? — Не разбудил? — донёсся хрипловатый голос братишки, затем последовал долгий, тяжёлый вздох, хлопок двери и шарканье тапочек. — Нет, мне не спится сегодня. Что случилось? — стряхнув пепел, Итачи поднёс сигарету к губам, пожалев, что, возможно, прозвучал слишком резко и грубо. — Выдохни, со мной всё в порядке. Ты знал, что отец… Молчание в трубке затянулось, и Итачи замер, испугавшись, что брат узнал каким-то образом о «сводной сестре», или о своём деле, который отец аккуратно подвёл под несчастный случай. Однако он тут же отмахнулся от этих мыслей, решив, что попросту накручивает себя. Если бы всё было так, сейчас Саске, скорее всего, лежал бы где-нибудь с передозом, не в состоянии набрать его номер. — Стал главным прокурором? — Что он болен… — Болен? — пытаясь осмыслить услышанное, он невольно свёл брови и растерянно взглянул на тонкую серую струйку дыма, что тянулась вверх и растворялась в воздухе. Итачи не вполне понимал причину своего удивления, ведь в этом возрасте иметь стандартный перечень болезней не было чем-то экстраординарным: сердце, давление, проблемы с опорно-двигательной системой были вечными спутниками старости. Мужчина озадаченно потёр висок и глубоко затянулся. По правде говоря, его никогда не интересовало здоровье отца, а может, он ни разу не допускал мысли, что такой стойкий и жёсткий человек будет сломлен какой-то болезнью. — Мама сказала, у него лимфома… — О чём ты? Подожди… лимфома? — невнятно пробормотал Итачи, вцепившись в перила одной рукой, стараясь найти в голове нужные знания: лимфома — это рак, доброкачественная опухоль или лимфоузлы? — Говорит, не доживёт до весны… Он умирает, — сигарета выпала, пролетела несколько пролётов и исчезла где-то на нижнем этаже. Голос брата теперь звучал приглушённо, будто издалека. — Мама тебе ничего не говорила? Она хочет собрать нас к ужину в воскресенье. Наверное, позвонит тебе завтра. Я не хотел встречаться с ним, ну, знаешь… пока не докажу ему, что он ошибался на мой счёт. Но сейчас я понял, что это уже не важно… будет не важно. Отцом он, может быть, и был херовым, но всё же был им… Может, пока не стало совсем поздно, лучше сделать шаг? Ему не позволит гордость, да я и не уверен, что это ему нужно. Но если я не сделаю, то буду сожалеть об этом всю жизнь. Он же не всегда был таким, правда? — Не всегда, — сказал Итачи со вставшим поперёк горла комом. Он сжал челюсть до боли, заморгал и посмотрел наверх, чтобы сдержать слёзы, которые собрались в уголках глаз, но, тёплые, они упрямо покатились по щекам, стоило ему вспомнить детство. Рука отца была тяжёлой, и от его ремня синяки сходили недели две, но слова отца, сказанные с холодной отстранённостью в наглухо закрытом кабинете, били больнее ремня: «Ты позор семьи, не способный занять первое место в мелких соревнованиях. Тебя обыграл какой-то четвероклассник. Стыдоба, да и только». Тогда, ребёнком, он не понимал, почему должен был заслужить собственную фамилию, и не имел права на ошибку, но из раза в раз повторяя ему одно и тоже и наказывая физически за неудачу, отец вдалбливал в его голову единственную мысль: уважение и любовь в этой семье ему нужно заслужить. Позже, будучи уже стажёром, Итачи узнал, что Фугаку был выходцем из двадцать пятого, без гроша за спиной. Ему тогда сразу же стало ясно, в чём причина высокой планки к нему и напряжённых отношений с дедом. Но отец не всегда был таким. Итачи помнил, как папа заходил к нему в спальню после работы, поправлял съехавшее одеяло, возвращал книжку под кроватью на стол, сдувая собравшуюся пыль и, постояв минут пять в тёмной комнате, уходил на цыпочках, прикрывая неслышно дверь. Он читал ему сказки и смеялся, когда герой чудил, учил играть в шахматы, терпеливо объясняя ценность фигур и важность каждого хода. Гулял с ним в парке после тренировок, покупая иногда вредную еду, за которую мама и тренер его ругали. В его памяти глаза отца всегда светились неподдельной радостью, когда он рассказывал прочтённую историю, в то время как у матери он не замечал во взгляде интереса. Итачи так же помнил, как отец брал на руки новорождённого Саске, пока мама крепко спала от беспокойной ночи, придерживал голову, словно она была хрустальная и ходил по дому, напевая детскую мелодию. «Нас однажды не станет, так что держитесь вместе», — говорил Фугаку, с особенной нежностью трогая крохотные ладошки, и улыбался открыто, когда маленькие руки сжимали его большой палец или тянулись к лицу, растягивая в улыбке беззубый рот. В отце была любовь, но отчего-то тот боялся её проявлять. — Мама случайно нашла анализы. Кажется, он не собирается говорить до последнего. — Это на него похоже, — прошептал Итачи осевшим голосом, ощущая горечь на языке. Отец никогда не позволял себе слабости, всё всегда прятал в себе. Итачи сомневался, что папа делился своими переживаниями с мамой, казалось, перед ней он тоже отыгрывал роль непоколебимого и непобедимого. Может, именно эта черта так привлекала мать: всегда собранный и гордый, он казался нерушимым огромным айсбергом, и этим нельзя было не восхищаться. — Он же не продал дедушкин загородный дом? — Нет, — чуть помедлив ответил Итачи, — но собирается. Почему ты спрашиваешь? — Я подумал… было бы неплохо нам всем вместе поохотиться, — братишка замолчал, прочистил горло, — скучаю по тому месту. Как ты думаешь, он не будет против провести время со мной, или это плохая идея? Ты знаешь его лучше меня… Итачи шумно выдохнул в трубку и нервно потёр лоб, прикрыв глаза. Придётся ехать за город, вставлять стекло и соскрести следы крови, припорошённые снегом, тщательно всё осмотреть на наличие улик. Внимание брата могла привлечь любая вещь, которая не соответствовала месту: с детства тот любил играть в детектива и порой доставал его всякими теориями. И почему в голову брату припёрло ехать именно туда? — Я не знаю, Саске, — он порывисто провёл рукой по лицу, — не слишком ли ты спешишь? Отец может заподозрить неладное и разозлиться… — Думаешь? Я просто хотел, как раньше… Разве странно вернуться во времена, когда мы были относительно счастливы? — через трубку была слышна ухмылка. — И Герда будет рада пробежаться по лесу, правда, наверное, она уже не так резва. — Герды больше нет, — шёпотом произнёс он. — Вот как, — тихо сказал Саске, — странно, мама ничего о ней не сказала. Она любила эту собаку. — Может, надеется, что вернётся… Герда была больна, а собаки умирают подальше от дома. — Не знал. И почему же? — Считается, что волк — прародитель собак, а у тех в инстинктах заложено умирать подальше от своей стаи. Видимо, чтобы не быть обузой. Между ними повисло молчание, и было слышно, как каждый из них прерывисто дышит. — Может, подарить маме щенка? — предложил Саске. — Я сначала думал о кошке, но она их терпеть не может, считает продажными. — Думаю, она будет рада любому подарку от тебя, — искренне ответил Итачи. — Может, поедешь со мной выбирать? — Я сейчас… не совсем в форме, — уклончиво сказал Итачи. — Ладно, — Саске вздохнул. — Извини, что разбудил. Просто хотелось поговорить. И поедем вместе в воскресенье к родителям. Спокойной ночи, Итачи. Итачи ещё долго стоял на лестничном пролёте, прислонившись лбом к шершавой холодной стене, и судорожно втягивал воздух сквозь дрожащие губы. Пытался переварить услышанное. Отец умирал, и вместе с ним, казалось, умирало что-то в нём самом, какая-то важная часть отделялась от его сердца, вызывая тягучую боль, которая сдавливала и обжигала грудную клетку. Цифры выравнивали дыхание, возвращая почву под ногами и, сосчитав до ста, он сделал два шага и вернулся в квартиру. Бросив телефон на диван, Итачи зашёл в ванную, плеснул в лицо холодной водой, смывая застывшие слёзы. Почему, чёрт возьми, он плачет по человеку, которого не любил? Но который, как оказалось, занимал в его сердце гораздо больше места, чем он предполагал. Ему отчаянно хотелось выговориться, рассказать о детстве, об их странных отношениях в семье, о тех моментах, когда папа смотрел на него как на сына, а не некий проект. Саске бы не понял: тот всегда считал, что отец к нему благосклонен и все эти разговоры только разозлили бы или причинили боль. Зайдя в спальню, он надеялся, что Изуми ещё не заснула, но она лежала на боку, подперев рукой щёку, и под её сомкнутыми веками беспокойно бегали зрачки. Итачи присел рядом, дотронулся до её плеча и потряс с силой, почти с яростью. Её тело безвольно упало на спину, и с губ сорвался жалобный всхлип. — Я буду хорошей… буду хорошей… Больше не буду убегать… только не злись… Па, ма, почему вы не говорите со мной? Она бредила и, что его удивило, говорила без заикания и выговаривала букву «р». Он придвинул её к себе, обнял, и, пройдясь по обстриженным волосам, поцеловал в макушку. Изуми успокоилась, и её рука обняла его, вцепившись в футболку так, словно она была спасательным кругом. Он накрыл их покрывалом и положил голову на подушку. Теперь, когда буря в его душе стихла, новость о болезни отца показалось ему странной. Зачем человеку, стоящему на пороге смерти, просить об убийстве «дочери»? Стремиться к должности главного прокурора, если через несколько месяцев ты станешь прахом? Может, это выдумка, чтобы всех объединить под одной крышей? Отец на такое никогда бы не решился, но мама, так давно мечтавшая о воссоединении, могла к этому прибегнуть. Неужели это всё часть её плана? И знает ли отец, что его преждевременно хоронят? Он проснулся от ощущения чужого взгляда на себе. Распахнув глаза, встретился с Изуми, которая бесстыдно его рассматривала, ни разу не моргнув. Это было жутко. Вздрогнув, Итачи соскочил с кровати, хрустнул шеей и открыл шкаф, достав две футболки, швырнул на кровать. — Сегодня тоже будем играть в молчанку? — грубо спросил он, копошась в вещах. — Мне больно. — Это единственное, что ты говоришь как заевшая пластинка. Вижу, нормальная речь к тебе вернулась. Сколько тебе лет, Изуми? — Двенадцать. — Как же быстро ты взрослеешь, — усмехнулся он, закрыв дверцу. — Раз теперь ты достаточно взрослая, то буду говорить с тобой как со взрослой. Если сегодня не будешь есть, то пеняй на себя: до следующего утра ты не получишь ни глотка воды, ни крошки хлеба. Я хочу, чтобы ты поняла — игры закончились. — Ты злой, — уголки её губ опустились вниз и ему показалось это довольно милым. — А ты вредная, — улыбнулся он ей и, подойдя, прикоснулся ко лбу тыльной стороной ладони. Жара не было, и это радовало. — Ты соврал, — упрямо буркнула она, отодвигаясь на самый край кровати. Взгляд исподлобья делал её похожей на загнанного зверька. — И в чём же я тебе соврал? — Меня никто не бросал. Я… я вспомнила. Ма и па… они любили меня, — голос дрогнул, она опустила взгляд и принялась рассматривать свои руки, перебирая пальцы. — Они бы никогда меня не оставили. Никогда. Когда я вернулась… их убили. — Убили? Твой отец пристрелил мать, а потом себя, — сказал он жёстко. — Нет, — она мотнула головой, закусив щёку изнутри, — я слышала, — понизив голос, продолжила она, — как они шептались. — Кто — они? — с интересом спросил он, поддавшись чуть вперёд. — Мужские голоса. Они говорили положить его напротив, чтобы не было сомнений. Если это было убийство за долги матери, то девочку должны были забрать. Итачи знал, что многие так делают: перепродают или заставляют работать на них. Неужели его отец убил её мать, потому что та шантажировала его, и внезапно пришедший муж случайно подвернулся под руку? Тогда желание отца избавиться от неё продиктовано страхом перед законом. Но почему тогда Изуми так медлила с местью? Взяла деньги, когда могла разом уничтожить всю его семью, рассказав историю СМИ. Их семью смешали бы с грязью, а на нём и Саске осталось бы навечно позорное клеймо детей убийцы. — Тогда почему ты не рассказала всё полиции? — Изуми нервно почесала шею и, схватившись за край покрывала, судорожно потянула его на себя. — Или… может быть, никого не было? Может, это игра твоего воображения? — Нет! — она подняла на него взгляд, полный животного ужаса. Всё её тело била мелкая дрожь и, испугавшись за неё, он схватил её за плечи, отчего она вскрикнула. — Я… я думала, это я их убила. — Ты? Как… как ты могла их убить? — он нахмурился, пытаясь осмыслить её слова и, коснувшись щеки, стёр стекающую по ней слезу. — Ребёнок не способен убить двоих взрослых, глупышка. Изуми поджала ноги к груди, обхватила их руками и отвернулась к стене, давая ему понять, что разговор закончен. Итачи устало вздохнул и вышел из спальни, закрыв за собой дверь.