Тень

После ночи на диване у Саске болело всё тело. Не столь из-за дивана, сколько из-за Неджи, который раскинулся на нём, словно король, оставив Учиха жалкий клочок. Тот, конечно, пару раз пнул соседа, но в ответ получил ответный пинок, из-за чего ударился лбом о стену. Единственным утешением был плотный завтрак, приготовленный соседкой, от воспоминаний о котором текли слюнки. Перед тем, как разойтись по квартирам, Неджи сказал, что заедет к дантисту, а затем к Мадаре — передать деньги, тот уже купил билет на этот вечер. Из-за неразберихи с миллионами интерес к делу возобновился, и журналисты наверняка будут повсюду рыскать. С одной стороны, это облегчит задачу, позволяя прикрыться журналистским расследованием, не вызывая подозрений. С другой — усложнит, спугнув нужных людей. Оставалось ещё дело Юмы, которое с чего-то нужно было начать расследовать. По словам Хаширамы, такие «самоубийства» происходили во многих городах, и большинство жертв вступали в половой контакт явно не по своему желанию. Он был уверен, что не все жертвы насилия свели счёты с жизнью, и где-то есть те, кто пострадал, но молчат, боясь либо огласки, либо расправы со стороны «Джашин». У него есть некий «информатор», который рассказал, как завлекают девушек и парней. Жертвами обычно являются сироты или люди в тяжёлых жизненных ситуациях. Но его «информатор» не в курсе, что происходит с ними потом, и почему некоторых убивают. Однако у него было две догадки: либо чтобы замолчали, либо ради удовольствия. Саске передёрнуло при последних словах, ему была противна сама мысль об этом, и если он найдёт этих ублюдков, то задушит собственными руками. Он как-то читал, что есть такая нелегальная секс-услуга для извращенцев, где проститутку везут к водоёму и она, свесившись через борт лодки, задерживает дыхание в воде: это приводит к спазму мышц, принося удовольствие клиенту. Сегодня была суббота, и ехать в университет, узнавать что-то о Юме было бесполезно. Между тем у Юмы была страничка в социальных сетях, которая, к сожалению, не обновлялась со смерти Эйчи. Отметив несколько человек, чаще всего лайкавших её посты, Учиха отправил данные этих людей, а также данные Юмы парнишке из кибер-отдела. Может, в каких-то переписках осталась нужная информация. Немного посидев, Саске подумал: если кто-то, переживший насилие, не может говорить открыто, то, наверное, существуют сообщества или форумы, как у бывших наркоманов, где можно найти таких же пострадавших, делящихся своими историями, ведь такое трудно носить в себе. Погуляв в интернете, он забрёл на одну страничку, где люди публиковали свои истории, оставляя почту. После нескольких прочитанных рассказов, Саске почувствовал тошноту. Всё это было очень тяжело воспринимать: множество пострадавших, не получивших справедливого суда, боящихся осуждения, кричали о своей боли. Он поставил телефон на зарядку и пошёл в душ, чтобы привести мысли в порядок. Открыв шкаф, он стал перебирать свои немногочисленные вещи, задумавшись об ужине. Пиджак, брюки, рубашка — не слишком ли будет официально? Всё же семейный ужин, а не банкет. Свитер и джинсы? Не сочтёт ли отец это за оскорбление? Постучав в дверь к соседке, он поправил ворот и прочистил горло. За дверью послышалось шуршание, и вскоре Хината, в шапке и расстёгнутом пуховике, появилась в проёме. — Ты куда-то собралась? — Прогуляться. Кафе не будет работать целую неделю, а дома сидеть тошно. — Ты можешь сказать, как на мне сидит этот свитер? — он немного оттянул рукав и отошёл. — Нормально, — осторожно ответила Хината, словно ожидая подвоха. — Нормально в сторону плохо, или в сторону хорошо? — Нормально — это нормально. Это не плохо и не хорошо. Это чёрный свитер. Как он ещё может сидеть? — протянула она и, надев сапоги, застегнула молнию на пуховике. — То есть ты хочешь сказать, что чёрный свитер на всех сидит одинаково? — возмутился Учиха, чувствуя незаинтересованность девушки в заинтересованном его вопросе. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, — вздохнула соседка и, выйдя за порог, закрыла дверь и просунула ключ в замочную скважину. — Хочу, чтобы ты сказала, как на мне сидит этот свитер. Это очень важно для меня. — Я же сказала, нормально. — Я не выгляжу в нём уныло? — не унимался Саске. — Он мне идёт? — Свитер или чёрный цвет? — хохотнула она в кулак. — Чёрный делает тебя ещё бледнее. Ты на свидание собираешься? — с интересом спросила, поправив съехавшую шапку. — Нет, на семейный ужин. — Понятно. — Так какой цвет, скажем так, сделает меня не таким бледным? — Я не особо разбираюсь в моде. Ино в этом хороша, — почесала она щёку и двинулась к лестнице. — Ну уж нет, к твоей подруге я точно не обращусь за помощью, — прошептал Саске, представляя эту фурию. Она же может специально всякую ерунду посоветовать, чтобы только повеселиться или отомстить. Хотя за что ей ему мстить? —Ты же собиралась прогуляться. Может, поможешь подобрать? И у меня к тебе ещё одно дело есть. — Какое? — По дороге расскажу. Подожди пять минут, я оденусь. Мелкий снег сыпал, не переставая, а из-за небольшого потепления внизу подтаивал лёд, и ноги вязли в каше, предательски скользя — приходилось идти осторожно, чтобы не упасть. Саске ненавидел такие перепады, но, в последнее время, что не сезон, то сюрприз. Может правы были экоактивисты, трубя со всех щелей о глобальном потеплении, призывая сократить добычу топлива, закрыть заводы и пересадить всех на двухколёсный транспорт? Будет смешно, если человечество вернётся к началу — возделыванию земель при помощи быков, лошадям, рикшам… Мысли вновь вернулись к восстановлению в правах. Может, всё-таки удастся выиграть суд? Служебная машина здорово облегчила бы ему жизнь. А то этот общественный транспорт с его улиточной ездой и забитый до отвала пыхтящими людьми порядком достал. Из раздумий его вывела Хината, внезапно схватившись за его руку: повисла на нём, ноги разъехались, а она, как могла, удерживала равновесие. Саске мгновенно среагировал, перехватил её за капюшон другой рукой, и рывком вернул в вертикальное положение. — Спасибо, — выдохнула она, запрокинув голову. Мелкие снежинки упали и растаяли на её белой коже, а глаза томно приоткрылись. По телу Саске разлилось приятное тепло, и он резко отпрянул, едва не столкнув её в сугроб. Он не понимал, почему она вызывала в нём необъяснимое желание. Лицо казалось до боли знакомым. Скорее не лицо, а этот взгляд прикрытых глаз, эта невинная улыбка. — Мы с тобой точно нигде раньше не встречались? — спросил он, надеясь наконец-то развеять это наваждение. Они точно спали, и видно не раз, иначе бы тело так не реагировало на неё, но он не имел понятия, как. Он просмотрел её личные данные: она жила за тысячи километров, а он из города никуда и никогда не уезжал. Может, она в прошлом была проституткой, а их частенько перевозят из одного города в другой. Своеобразные командировки. Саске взглянул на соседку ещё раз и усмехнулся абсурдности своего предположения, ведь она больше походила на девушку, у которой в жизни и парня-то не было. Наверное, он имел дело с кем-то похожим, и этот кто-то явно был хорош. — Почему ты снова это спрашиваешь…— чуть помедлив ответила Хината и, сняв зачем-то перчатки, сунула в карман. — Я не знаю… ты кажешься мне знакомой. Может, я встречал девушку, похожую на тебя, — он потёр лоб под вязаной шапкой. — Некоторую часть своей жизни я помню плохо… — Травма? — Можно сказать и так. Иногда обрывки воспоминаний вспыхивают перед глазами, и я не могу понять, правда это или нет. — У меня такое тоже бывает, — как-то радостно улыбнулась Хината, словно нашла родственную душу. — С-сотрясение… в д-детстве с турника упала, — она замялась и отвела взгляд. Саске настороженно нахмурился. Обычно люди так делают, когда лгут. Может, он просто себя накручивает? — А у тебя? — Ударили по голове тупым предметом, наложили пять швов. Несколько месяцев пролежал в больнице, — соврал Саске, не моргнув глазом. — Ого… — протянула Хината, на мгновение задумавшись. — Но там, где швы, волосы не растут, а у тебя довольно… густой волосяной покров. — Густой волосяной покров? — расхохотался Саске во все горло. — Я и не знал, что ты такая… смешная. — Я и не знала, что ты ржёшь как конь, — с обидой отрезала она и вздохнула. — Ну, у меня же волосяной покров! — И здесь нет ничего… смешного. Так говорят! — Студенты вет факультета, — усмехнулся он, утирая слёзы в уголках глаз. Он и не помнил, когда в последний раз так смеялся и смеялся ли вообще. — И раз уж мы об этом заговорили, не могла бы ты мне посоветовать какую-нибудь неприхотливую породу собак? У моей мамы умерла, хочу ей подарить… — А какие ей нравятся, — спросила она, — большие или маленькие? — У неё был ротвейлер. Впрочем, я не скажу, что она помешана на собаках… Отцу подарили Герду, и мама её полюбила. У них загородный дом и специальный вольер для собаки. В основном жила на улице и редко заходила в дом. На людей она бросалась, но членов семьи любила. — На ум приходит овчарка или дог. Правда, догу в этом случае нужен отапливаемый вольер, так как шерсть короткая. Но это недешёвые породы. Может, лучше взять какую-нибудь дворняжку из приюта? Она будет благодарна всю жизнь. — Наверное, так будет лучше, — пожал он плечами. — А это правда, что собаки умирают вдали от дома? — Так говорят, но не доказано. Кто-то связывает с инстинктами волков, кто-то считает, что собаки, чувствуя свою смерть, уходят, чтобы не причинять боль своему хозяину. — А ты к какой версии склоняешься? — Наверное, ко второй, — выдохнула она облачко пара, — но это неправильно… умирать вдали от дома. — Почему? — Думать, что, уходя, ты не причинишь боль, глупо… Хотя это же животные, разве им объяснишь? — Ты ведь не о собаках говорила? Хината замолчала, поджав губу и, размазав капли воды по лицу, посмотрела в сторону остановки. Саске понимал, что это личное и лучше туда не лезть. Он и не был человеком, который ковыряет чужие раны, но её личное как-то перекликалось с его, и ему хотелось лучше понять отца. Это было похоже на игру, в который один прошёл её, а второму только предстоит пройти. — Скоро автобус подъедет, нам бы ускориться. — Я узнал, что мой отец умирает. И он, как эти собаки, хочет уйти тихо… подальше от дома. — Мне… жаль, — остановилась она и с сочувствием посмотрела на него. — Мы не очень-то ладим с ним. Он сложный человек, и я… В общем-то, тоже не подарок. Мы с ним не разговаривали уже несколько лет. Я всегда думал, что я для него пустое место… Но мама сказала, я ошибаюсь… В какой-то мере я его ненавидел… Но, узнав, что он умирает, я почему-то готов простить ему всё. — Мой папа говорил, что ненависть — для детей. — Для детей? Почему? — удивлённо спросил Саске. — Я и сама не могу понять, что он имел в виду… — рассеянно произнесла Хината. — Может, дожив до его возраста, до меня дойдёт смысл. Может быть, он имел в виду, что ненависть разрушает тебя изнутри, а деструктивное поведение чаще проявляется у детей и подростков, чем у взрослых. Не смотри на меня так, — улыбнулась она, — я недавно книгу по психологии прочла, вот и понабралась умных терминов. — Нравится психология? — Помогает прихлопнуть тараканов в голове, но, кажется, их становится больше, когда приподнимаешь ковёр. Я рада, что ты решил простить отца. В прощении заложено спасение. — Ты, видимо, ещё и религиозной литературой увлекаешься, — усмехнулся он и, убрав снег со скамьи, сел, смотря на проезжающие машины. — Но это действительно так, — прошептала она, присев рядом с ним и, сняв шапку, стряхнула снег. — Не всё в этой жизни можно простить… — Прощение не равно оправдание, Саске. Автобус подъехал и, лениво открыв дверь, забрал пассажиров. Они с трудом протиснулись в переполненный салон. Окно было покрыто тонкой ледяной коркой и Хината достала монетку, процарапала небольшое окошко размером с глаз, которое вскоре запотело. Саске, нахмурившись, задумался над её словами, не до конца понимая их смысл. — А что же тогда прощение, если не оправдание? — Освобождение, — тихо ответила она, продолжая тереть стекло монеткой, — ты отпускаешь обиду, принимаешь случившееся и решаешь не тащить этот груз в будущее. Это непросто, но жить с негативом и прокручивать прошлое ещё сложнее. Обида преследует тебя, разрушает и не даёт жить настоящим. Разве ты не почувствовал облегчение, когда решил простить отца? Она говорила спокойно, словно тысячу раз повторяла эти слова себе. Что-то подобное он слышал в клинике от врачей и даже от Цунаде, но все эти пафосные речи не производили на него никакого эффекта. Может быть, дело в том, что за её словами стоял личный опыт? Одно дело, когда такое говорит человек в белом халате, устало поглядывая на тебя, на медкарту и часы, совсем другое — прошедший через все это. Это располагало и вселяло доверие. — Я ему ещё ничего не сказал. Вдруг увижу и передумаю, — ответил он без задней мысли, отлично понимая, что намерения и действия могут отличаться. После разговора с мамой, когда они друг друга простили, ему стало легче. Любовь матери была безусловной, а отца — условной, и он никогда не подходил под стандарты. Задушевного разговора с ним Саске не мог представить даже в мечтах. «Прощаю» прокатил он слово на языке. Оно было горьким на вкус, вяжущим, словно таблетка от головной боли. Сможет ли однажды сказать ему это Неджи, сможет ли он сказать это себе? Саске задумался: почему сейчас он готов простить отца? Помнится, когда он писал список людей, у которых ему нужно попросить прощения, ему даже в голову не взбрело записать туда его. Скорее, Фугаку должен был просить прощения у него. И, может быть, сейчас, не дождавшись раскаяния, он готов простить лишь потому, что тот умирает. Считая, что небеса вернули ему по заслугам. — Твой отец… он так сильно тебя обидел? — Саске покосился на неё, ему стало любопытно, какие отношения у них были. — Он не обижал… — она вздрогнула и посмотрела на него серьёзно, словно готова была биться насмерть за каждое плохое слово в сторону её семьи, — иногда… — она сглотнула и полушёпотом произнесла, — это ты сам. Нам скоро выходить… Саске замолчал, потёр стекло пальцами, растапливая лёд. Есть ли смысл выдавать желаемое за действительное, и неужели он всё ещё хочет понравиться отцу? Новая одежда и освежающий цвет не сотрут страницы прошлого и не замылят настоящее: он был наркозависимым, восстановлен на честном слове, посещает психиатра и клуб анонимных наркоманов, его куратор формирует отчёт, а он сдаёт анализы. Об этом знает каждый член его семьи. Кого он хочет обмануть? — Я решил, что пойду так… Доеду до приюта и выберу собаку. Не хочешь со мной? — предложил он. — Мне тяжело там находиться… Я чувствую вину из-за того, что не могу забрать всех. — Понимаю, — кивнул он, облокотившись о поручень, и спрятал руки в карманах пальто. — Пока, — она улыбнулась, махнула рукой и, протиснувшись сквозь толпу, исчезла за пуховиками и угрюмыми лицами.

***

— Ты это серьёзно? — Итачи криво усмехнулся, когда облезлый, косоглазый фокстерьер запрыгнул в машину и принялся обнюхивать сиденье. — Я думал, ты возьмёшь щенка… Где ты откопал это чудо? — с лёгкой брезгливостью он окинул собаку взглядом через плечо. — В приюте… Хотел другого, но этот посмотрел на меня как-то… Я не смог устоять, — пожал плечами Саске. — Косоглазие делает его глуповатым, но он понимает многие команды. Мне, наверное, лучше назад пересесть, а то вдруг на переднее сиденье запрыгнет. — Как хочешь. Собака гавкнула и, как только Саске сел, положила голову ему на колени и протяжно заскулила, виляя коротким хвостом. Итачи тронулся с места, плавно выезжая из переулка. От собаки слишком сильно пахло псиной, и он подумал, что после придётся заехать на автомойку и вымыть весь салон, чтобы избавиться от запаха. Он надеялся, что ужин не продлится долго. Скорее всего, отец скажет что-то Саске, тот вспылит и уедет на такси, оставив убитую горем мать. По крайней мере, Итачи на это рассчитывал, так как, пожалев Изуми, дал слишком маленькую дозу снотворного. Хоть он и установил камеру и приковал к кровати руку наручником, Изуми могла проснуться и начать орать. Полуглухая бабка сверху навряд ли бы её услышала, но вот соседка снизу его беспокоила. Сегодня днём, возвращаясь из магазина, он увидел её у подъезда в компании Рока Ли: тот из-за чего-то её отчитывал, но, заметив его, притих и поздоровался. Вопрос, что их могло связывать, засел на весь день. Ли не казался ему человеком, способным на измены, да и реакция его была сдержанной, а не заискивающей, как у людей, пойманных с поличным: было видно, что он немного напрягся, но это не был стыд или страх. Узумаки, затем Ли… А это дамочка с сюрпризом. Нужно будет узнать о ней побольше, проследить и познакомиться. Выявить слабые места и, в случае чего, обратить против неё. Запах стал невыносим, и, чтобы притупить обоняние, он закурил сигарету, открыв окно. Собака тут же поднялась и задрожала, принюхиваясь. — Синяк стал менее заметным, — нарушил тишину Саске, почёсывая собаку за ухом. — Когда на работу? — Завтра, — безрадостно ответил Итачи, затягиваясь сигаретой. — Первый раз слышу недовольство. Мне всегда казалось, ты обожаешь свою работу. — Дело Изуми вернули. Сказали, кровь из носу, но найти объяснение деньгам. — Что думаешь? — Не знаю, — Итачи пожал плечами, и выпустил дым в окно. — Шисуи теперь склоняется к твоей версии о мести. — А ты? Тебе не кажется убийство её родителей странным? — Нет, — ответил он, посмотрев в зеркало заднего вида. Ему не хотелось, чтобы брат копал в этом направлении. Разговор с Изуми его озадачил. А что, если отец действительно причастен к убийству её родителей? Саске точно слетит с катушек и уже не сможет вернуться к прежней жизни. — Её мать была та ещё штучка, и любой мужик не выдержал бы. — Это могут быть просто слухи. Почему отметаешь мою теорию? Боишься, что я могу быть прав? «Да, чёрт возьми» — чертыхнулся про себя Итачи. — Боишься признать, что младший брат тебя уделал? — усмехнулся он. — Не зазнавайся, — улыбнулся Итачи, на секунду повернувшись, — но я буду рад твоему успеху. — Её убили шесть месяцев назад. Возможно, хотели вернуть деньги или пытали, чтобы узнать, как много людей об этом знают. Поэтому и сожгли тело. — А может, её всё же убил коллекционер? Могла его чем-то разозлить, и он сжёг тело в порыве гнева. Кто знает, что в голове у этих чокнутых маньяков. — Бред, — фыркнул Саске, — зачем так долго удерживать её у себя? К тому же, он признался, что непричастен. — Может, она ему понравилась, и он как можно дольше хотел держать у себя. А признание — способ выставить полицию идиотами. А деньги? Может, они вообще не её. Или наследство от родителей, мать что-то припрятала для дочери. — Согласен с частью твоих доводов. Но зачем, имея такие деньги, ютиться в такой квартире и работать в полиции? В любом случае, скоро хоть что-то прояснится… Мы отправили Мадару разузнать о её матери. Сегодня ночью он уже будет на месте. — Этого чокнутого соседа? — с удивлением произнёс Итачи, не ожидая, что брат так быстро возьмётся за дело. Ему казалось, что его загоняют в угол, хотя пока опасаться было нечего. — Ты знаешь, что мы с Шисуи его подозревали? — Видел отчёты. Неджи говорит, что он очень к ней привязан. — В любом случае, держи нас в курсе. Нам с Шисуи не помешают дополнительные руки. Когда дело закроют, мы скажем, что вы помогли, — сказал Итачи. Сейчас нужно было держать ситуацию под контролем. — Конечно, мне всегда хотелось с тобой поработать. Не мог бы ты включить музыку? Хочу немного отвлечься. — Волнуешься? — Да. Я не представляю этот ужин, — потёр лоб Саске. — Я тоже… Ты не воспринимай серьёзно, если отец скажет тебе что-то обидное, — произнёс Итачи, пытаясь его приободрить. Ему искренне хотелось, чтобы братишка наконец-то получил то, чего давно желал, но, зная отца, этого могло не случиться. Если только он действительно болен и переосмыслил некоторые вещи. — Я ни на что не рассчитываю. Я знаю, что он за человек. — Почему он тебе так важен? — с интересом спросил Итачи, выбрасывая окурок, который тут же раздавили шины проезжавших машин. — Чтобы стать цельным, — глухо ответил Саске, прислоняясь к холодному стеклу. — Цельным? — Я всегда чувствовал себя неполноценным. Словно, если отец признаёт меня, я обрету форму. — А если этого не произойдёт? — Буду жить как жил, — с грустью произнёс он. — Не думай, что с тобой что-то не так. Это у отца непонятно что в голове. —И у меня тоже, — ухмыльнулся Саске. — Нормальный не дошёл бы до такой жизни. Салон затопила задорная мелодия, и собака, почувствовав веселье, начала подвывать. — Так он ещё и певец, — рассмеялся Итачи. — Весёлый пёс, теперь понятно, почему его прозвали Бёрд, — Саске потрепал пса за ухом. — Ты когда-нибудь слышал о «Джашин»? Итачи кивнул, сжимая руль. Он напрягся, ведь прекрасно знал о секте «Джашин» и о том, насколько она опасна и влиятельна. Именно поэтому они с Кисаме убирали членов этой секты по наводке, ведь бороться с ними в открытую было бесполезно. — Почему ты спрашиваешь? Столкнулся с ними? — Да так, попалось одно дело. Стало интересно. Неджи хорошо помнит тот случай, а я ни в курсе. — Что за случай? — Девушка состояла в секте, и её мать ходила с транспарантами и требовала вернуть дочь, а потом девушка внезапно сводит счёты с жизнью. — Помню, было такое, после этого случая они и залегли на дно, — цокнул недовольно Итачи и остановился на красный. В впередистоящей машине ребенок, присосавшись к окну, показал ему язык. — На дно? Разве они не ушли? Итачи тихо засмеялся, удивляясь наивности брата. Такие разросшиеся организации не исчезают, а мимикрируют. Теперь их гораздо сложнее распознать: многие сидят во власти, в исполнительных органах, в СМИ, и выглядят как обычные работники. Они тихо проворачивают свои дела, вербуют новых последователей. Он ошибочно и подумал тогда на Изуми, когда встретил в переулке, что она является одной из них, послана разоблачить их с Кисаме деятельность. — Ты представляешь масштаб этой секты? Такие не уходят. — Хочешь сказать, что у нас в городе есть «джашинисты»? — с неким волнением спросил Саске и просунул голову в проём между передними сиденьями. — Ты уверен в этом? — Почему, по-твоему, ещё существует двадцать пятый? И кто снабжает город дрянью? Куда исчезают сотни беспризорников, если верить годовой статистике? «Джашин» изменился, больше не действует открыто, и к его деятельности не подкопаешься. Точнее, не найдёшь конец нити, за которую можно потянуть. Знаю, что уже несколько лет их хочет поймать следователь Хиширама Сенджу, но всё безуспешно, — загорелся зелёный свет, и Итачи тронулся с места. — Да, он связался с нами. — Связался? Зачем? — удивлённо приподнял бровь Итачи. — Мы с Неджи решили возобновить дело Юмы и написали ему. Итачи резко затормозил, чуть не врезавшись во внедорожник впереди, а в них самих чуть не въехала ауди. Раздались недовольные сигналы, Бёрд залаял и начал прыгать по салону. — Ты чего? Сдурел? — недовольно пробурчал Саске, ударившись головой о сиденье. — Не ввязывайся в это дело, эти люди опасны, — зашипел Итачи, стараясь успокоиться. — Встанешь поперёк их дороги и прихлопнут как мошку. — Я что, по-твоему, трус?! — Послушай, Саске. Эти люди не шутят, — повысил он голос, — они могут и не тебя убрать, а людей, которые тебе дороги. Подумай о дочери! — Если полиция боится бороться с преступностью, вправе ли она называться полицией? Те следователи, что вели дело, видимо испугались и закрыли его. Никто не узнал правду, преступники безнаказанно разгуливают и продолжают совершать преступления. Вот от кого я не ожидал такое услышать, так это от тебя, Итачи. — Я беспокоюсь за тебя! Ты и Неджи ничего не измените… — Возможно, не изменим, но хотя бы запустим процесс. Мы оба осознаём масштаб, и не стоит за меня переживать, я не маленький ребенок, и это мой выбор. — И когда вы успели так спеться с Неджи? Он же тебя терпеть не может. — Ради общей цели иногда можно заключить союз даже с заклятым врагом. На часах было ровно шесть, и на заволочённом тёмными облаками небе изредка появлялась луна. Когда они подъехали к дому, крупными хлопьями повалил снег. Ворота отворились и на мгновение оба замолкли, даже собака притихла, прижав уши. Такеру, выскочив из своей сторожки, приветливо помахал им, и Итачи заглушил мотор, вышел и подошёл к тихому, почти незаметному жильцу дома пожать руку. Пёс выпрыгнул из машины следом за Саске. Глаза старика тут же увлажнившись, заблестели в тусклом свете фонаря. Он не видел молодого господина несколько лет и всегда сочувствовал госпоже и господину Учиха. После трагедии, случившейся с сыном, они словно увяли, и на их лицах застыла печать боли. Такеру помнил детишек: сдержанные, не по годам взрослые, изредка смеющиеся на заднем сиденье автомобиля. Младший сын нравился ему больше: подвижный, улыбчивый мальчик, любитель попроказничать. Он так резво бегал по саду в поисках сокровищ, которые мать припрятала утром, что это непроизвольно вызывало улыбку. Теперь же перед ним стоял мужчина — не ребёнок с наивными глазами, не подросток с юношеским пушком на щеках, не парень, начинающий свой путь, а человек с осунувшимся лицом и печалью в глазах, прошедший через многое в жизни. — Здравствуй, Такеру, — хрипловато произнёс Саске, обнимая старика. Ему стало грустно от осознания, что всё стареет. Этот когда-то казавшийся грозным мужчина, отчитывавший его за полив маминых цветов холодной водой, за дождевых червей, намотанных на ветки деревьев, теперь иссох и потерял силы. — Как там Юзу? — Саске наконец вспомнил имя парня, которого видел от силы пару раз: костлявое тело в голубой футболке и с грустью смотрящие на мир глаза. Саске порой завидовал Юзу, у которого в жизни-то были лишь стены больницы, но безграничная любовь отца. Такеру с особым трепетом держал сына за руку, помогал надевать обувь и говорил спокойно, почти ласково. Лицо старика преобразилось, наполнилось светом, и в уголках глаз появились слёзы. — Ты его помнишь? — с благоговейным восторгом произнёс он, сжимая руки Саске своими загрубевшими ладонями. — Смутно, но помню. — Благодаря твоему отцу ему гораздо лучше. Итачи посмотрел на наматывающие круги по всему двору собаку и направился к дому, оставив Саске позади. Когда он вошёл, то встретился с матерью. Её лицо светилось счастьем, и, казалось, он ещё никогда не видел её такой красивой. Она обняла его сдержанно и коснулась тёплыми пальцами лица, обеспокоенно нахмурив брови. — Что это, Итачи? — Попал в небольшую аварию. — Почему ты ничего не сказал? Ты не сильно пострадал? — дотронувшись до его плеча, Микото оглядела его с ног до головы, удивляясь тому, что сердце у неё забилось в тревоге за нелюбимого ею сына. Иногда, лёжа в кровати, она задавалась вопросом, почувствует ли хоть что-то, если он умрёт. — Всё в порядке, мам, — ответил Итачи и, обняв её крепко, поцеловал в макушку. — Не волнуйся. Я взял белое сухое, ты вроде бы его любишь. — Спасибо, милый, — сказала она, взяв подарочный пакет. Как ни странно, Итачи знал все её привычки и покупал подарки, всегда нацеленные на её вкусы, а не на вкусы Фугаку. Он словно специально игнорировал его, в отместку за что-то. Порой она думала, что Итачи так мстил ему за брата. — А где Саске? — с тревогой посмотрела она ему за спину. — Разве он не должен был с тобой приехать? — Говорит с Такеру. А отец…? — У себя в кабинете сидит. Позови его, а то будет там весь вечер, — произнесла она торопливо. — И, Итачи… Саске тебе уже сказал… — Да, — сглотнул он, всё ещё не веря в эту новость. — Сделай вид, что не знаешь, сынок, — Микото провела по воротнику его рубашки и с мольбой посмотрела на него, — он разозлится, если узнает… — Так он… действительно… — Да, — на её глазах появились слёзы, и она тихо заплакала, прижавшись к нему. Как ни странно, выдавить пару слезинок было просто, стоило лишь представить больного Фугаку в постели и, кажется, она и сама начинала верить в свою ложь. Итачи растерялся, и тяжесть снова сдавила грудную клетку. Мать вскоре отпрянула от него и направилась к двери встречать Саске, тут же отбросив плохое настроение в сторону. А он в смятении медленно зашагал к отцу, мимоходом заглянув в телефон. Изуми всё так же лежала в постели, лишь покрывало соскользнуло и валялось на полу. Не успела Микото открыть дверь, как на неё налетела собака, громко залаяв. Она обнюхала её и, облизнув руки, весело завиляла хвостом. — Итачи сказал, что Герда пропала, вот я и решил привести тебе нового пса. Герду он не заменит, но скрасит будни. Зовут Бёрд, — при упоминании своего имени собака гавкнула, словно в подтверждении. — Он, наверное, голодный. Я вынесу ему еду, запусти его пока в вольер и заходи уже в дом. В доме пахло детством, и знакомые запахи пробудили воспоминания. Вот он разувается, бежит по коридору, спотыкаясь у порога, чтобы обнять маму на кухне, а от её рук отдает пряностями. Прежде, чем сесть за стол, мама, взъерошив его волосы, напоминала о мытье рук. Под раковиной лежала подставка, на которую он вставал, чтобы дотянуться до крана. Иногда мыло выскальзывало из рук, и он катал его по раковине, издавая бурчащие звуки. После плотного обеда он уходил в свою комнату, где строил железную дорогу и ждал Итачи. Брат, вернувшись, сразу заходил к нему, и они вместе нагружали вагоны, смеялись, если поезд не мог сдвинуться с места. Иногда к ним присоединялся отец, наблюдал за игрой или читал инструкцию по сборке, а затем, словно опомнившись, уходил. Вечерами вся семья собиралась на кухне, и дедушка Рю спрашивал его, как прошёл день. Тогда он без умолку рассказывал обо всем, пока отец не напоминал ему, что за столом нужно меньше болтать и больше кушать, а то еда остынет. Дед тут же вступался, говоря, что на это есть микроволновка. Потом Саске повзрослел: проходил мимо кухни, сразу поднимаясь в свою комнату, где вместо игрушек лежали книги. Итачи иногда заходил узнать, нужна ли помощь с уроками. А отец лишь молча пролистывал дневник. Если мама пыталась привлечь его внимание, он отмахивался, говоря, что занят школьным проектом. И вечерний ужин превратился в минуту молчания.

***

Фугаку не находил себе места, слонялся по кабинету, как неприкаянный, спускался на кухню, где Микото вместе с приглашённым поваром обсуждали меню. Судя по всему, ожидался грандиозный ужин: с аперитивом, первым, вторым и десертом. Такое они закатывали на День Рождения Рю, приглашая его друзей. Поняв, что он там лишний, ходил по дому, вслушиваясь в грохот посуды. Фугаку не знал, чем себя занять, он слишком сильно волновался, чтобы сосредоточиться на бумагах, которые привёз с работы. Мысли то и дело возвращались к Саске и их последнему разговору в клинике. Расстались они не лучшим образом, и после всего, что между ними было, сложно возобновить общение. Забыть он всё мог, Саске был его сыном, а детям прощаешь многое, как бы сильно они тебя не обидели, но вот дети не прощают родителям даже малейшую оплошность, а он совершил столько ошибок, что жизни не хватит их исправить. Как ему встретить сына, от которого отрёкся? Фугаку сожалел о сказанных тогда словах, вырвавшихся в порыве злости, обиды и разочарования. Возможно, он хотел отрезвить этим Саске, переступившего все мыслимые и немыслимые границы, но, кажется, лишь подтолкнул к краю пропасти. Как смотреть ему в глаза? Стоит ли его обнять или пожать руку? Спросить ли о лечении и о работе? Затронуть ли вопрос о дочке и бывшей жене (не при Микото, конечно)? Он видел внучку пару раз издалека — хорошенькая девочка и резвая, как Саске. Наладить отношения с сыном значило для Фугаку признать свои ошибки. Ведь Саске не был трудным ребёнком, трудным сделал его он. Когда родился малыш и он увидел на руках жены спящий комочек, Фугаку расплылся в улыбке умиления: он и не знал, что новорождённые могут быть такими красивыми. В отличие от Итачи, Саске постоянно требовал внимания и начинал плакать, стоило Микото отойти. Он словно не мог представить свою жизнь без тепла рядом. Микото обожала младшего сына, и Фугаку хотел, чтобы так было всегда, и сильно боялся, что однажды младший сын повторит судьбу старшего. Чтобы избежать этого, он намеренно отдалил от себя обоих детей, став жёстким и холодным. Когда он наказывал Итачи или отчитывал его, Микото сочувствовала мальчику и обнимала его, заходя в комнату. Когда он перестал обращать внимание на малыша, то жена начинала окружать его двойной заботой. Вся её любовь сместилась на ребёнка, и теперь, смотря на старшего сына, который был привязан к Саске, он боялся, что Микото в порыве ревности причинит ему вред. Поэтому и записал Итачи на всевозможные секции, лишь бы тот как можно меньше времени проводил дома. Саске любили все: воспитательницы в детском саду, продавцы в магазине, соседи. Даже вечно всем недовольный Рю таял в его присутствии. Он был невероятно милым ребёнком с огромными чёрными глазами, смотрящими на мир с таким доверием, что хотелось оградить от всех бед. Он ходил за Фугаку хвостиком и, если рядом никого не было, тот брал его на руки, целовал смеющегося, а Саске хватал слюнявыми пальцами его за волосы. И в эти моменты он вспоминал Хазуки и девочку, которая, по её словам, была вовсе не его. Что, если бы он мог всегда так, без страха, обнимать своих детей? Какая бы жизнь была, если бы он мог быть другим отцом? Иногда Фугаку мечтал о побеге: взять сыновей и уехать туда, где их никто не найдёт. Но он знал: Рю достанет его из-под земли, и тогда он потеряет детей навсегда. А Микото… что станет с Микото? Сойдёт с ума и проведёт свои дни в клинике, а потом бросится из окна, как её покойная мать, всеми покинутая. Он не хотел такой судьбы для неё. Во всех переменах в её жизни виноват только он, и ему нужно нести ответственность за свои решения. Ведь если он от неё отречётся, то будет ничем не лучше пьянчуги отца — труса, который сдался при первом же потрясении. Он не будет таким, как его отец. Он выдержит, и пусть его не будут любить собственные дети, он всегда будет незримо на их стороне. Смерть Хазуки его потрясла настолько, что несколько дней он не мог прийти в себя, находясь в запое. И почему только в тот день её муж пришёл раньше с работы? Он ненавидел себя за то, что сделал: оставил ребёнка сиротой и даже не попытался чем-нибудь помочь. Фугаку принял трусливое решение отгородиться, уверив себя, что она не его дочь. И только когда Саске смотрел на него с обожанием и каким-то благоговейным трепетом, он вспоминал, что сделал. И тогда его охватывала ненависть и отвращение к себе. Он не был человеком, которым стоит восхищаться. — Только не говори, что не выйдешь, — появившись в проёме, недовольно сказал Итачи и, рассматривая отца, пытался выцепить перемены. Он выглядел уставшим, но не больным. — Он сильно переживает. Отнесись к нему нормально, хоть раз будь для него отцом. — Осталось только Такеру сказать мне это, — ухмыльнувшись, отмахнулся Фугаку и направился к двери. Итачи, наоборот, вошёл в комнату, закрыв за собой дверь с тихим щелчком. — Я же сказал, — недовольно проворчал Фугаку, косясь на сына и удивляясь, когда тот стал таким дерзким. — Я серьёзно, отец. Ему важно… — Не собираюсь я его обижать! Твоя мать всю плешь мне проела и, кажется, если я обижу дорогого мальчика, меня убьют прямо за столом. — Саске взялся за дело Изуми… Неофициально, — спокойно сказал Итачи, прислонившись к двери. Ему нужно было убедиться в своих доводах. — И? Что он там найдёт? Нет никаких следов, указывающих на тебя. И почему ты ему позволил? — Он считает, Тен-Тен и Изуми убил один человек, что они работали втайне над общим делом. — Он несёт околесицу. Снова взялся за старое? Итачи, если это так, нужно вести его в клинику. Не наступай на те же грабли! — Скажи мне, что ты не убивал девушку. — Итачи! — возмутился Фугаку, предупреждающе повысив голос и непонимающе глядя на сына. — Что за бред ты несёшь? Ты себя слышишь?! Зачем мне это? Неужели ты думаешь, что я могу подставить собственного сына?! — Чтобы скрыть следы собственного преступления, ведь родителей Изуми убил ты. — Откуда ты… — лицо Фугаку стало бледным как мел, он покачнулся, схватившись за спинку стула, чтобы не упасть, и прикусил язык. Видимо, девчонка перед смертью сказала правду. Отвернувшись, он на ватных ногах направился к бару. Ему срочно нужно было выпить. — Я долго думал, почему ты так хотел, чтобы я поскорее убил Изуми. Ты испугался, что она рано или поздно расскажет мне всё, — Итачи перехватил бутылку виски, которую отец уже было взял, и поставил её обратно в бар. — А она молчала, потому что знала — в таком случае умрёт ещё быстрее. Ни Изуми, ни её матери с отцом больше нет. Я хочу только знать, сможет ли Саске узнать о твоей связи с её матерью? Ведь он считает, что родителей Изуми убили, и именно месть заставила её приехать сюда. Он уже отправил человека, чтобы разузнать что-то в родном городе Хазуки. Ты же знаешь, эта правда его убьёт. — Прошло много лет. Я сжёг все нити, ведущие к нашей семье за эти годы. Он ничего не найдёт, даже с лупой, — Фугаку крепко схватил Итачи за локоть и посмотрел прямо в глаза. — Да, я убил Хазуки и Нэо, но к убийству девушки не причастен. Но если Саске каким-то образом узнаёт правду об убийстве напарницы, я возьму вину на себя. Слышишь? Он не переживёт, если узнает, что в действительности убил человека. И убийство Изуми… тоже. Мне нужно было сделать это самому в тот день… но я не смог, — сглотнул он с трудом вставший поперёк горла ком. На лестнице послышались шаги, видимо, Саске направлялся к своей комнате. Итачи открыл дверь и вышел, задумавшись над словами отца. Он никогда не думал, что тот способен на такой поступок. Может, стоя на пороге смерти, по-другому смотришь на вещи, или так отец хотел искупить свои грехи? Боль обожгла грудь и, сцепив зубы, он достал из кармана брюк таблетку, положил под язык. «Почему чёртово прошлое никак не отстанет от моей семьи?!» — подумал он, опустившись на кресло.

***

— Я словно в детство вернулся, — Саске провел пальцем по корешкам книг и усмехнулся, достав учебник по алгебре. — Неужели мама думает, что мне это понадобится? Почему она оставила всё, как есть… словно мы живём здесь. Судя по всему, здесь ещё и убираются постоянно, — поведя рукой по полке, он сел на крутящийся стул, схватив первую попавшуюся книгу. — Может, скучает по тем временам, — пожал он плечами, — не такое и плохое время было. — Это точно… — горько усмехнулся Саске и пролистнул несколько страниц, как оказалось, учебника по химии. — Ты помнишь, — он указал на нарисованную на форзаце учебника глупую рожицу, — ты нарисовал и сказал, что так я выгляжу, когда пытаюсь понять материал. И как тебе удавалось во всём разбираться? — Я рисую лучше, — хохотнул Итачи и, схватив за шею брата, повалил его на кровать, — и дерусь лучше. А ты вечно тормозишь, — Саске отпихнул его локтем, и они вместе скатились на пол. — Пойдем, а то мама будет скоро кричать и ворчать, что всё остынет. Стоило выйти к лестнице, как Саске замер, увидев внизу отца. Тот стоял к нему спиной, засунув руки в карманы брюк. Стоял прямо, неподвижно, как статуя. Итачи приободряюще толкнул его вперёд и быстро сбежал по лестнице. Фугаку тут же повернулся, поднял голову и его взгляд встретился с его. У Саске засосало под ложечкой и, вцепившись в перила, он на негнущихся ногах сделал шаг. Они смотрели друг на друга пристально, не отрываясь, словно боялись упустить момент. Отец постарел: седины стало больше, лицо осунулось и черты его стали резкими, угловатыми, а в тёмных глазах появилась несвойственная теплота. Саске оказался напротив, он не знал, что делать, все слова застряли в горле, сдавливая его, а тело как бы пригвоздили к полу, и лишь одна рука, словно живущая собственной жизнью, медленно потянулась вперёд в примирительном жесте. Почувствовав тепло, Саске опустил взгляд вниз: её крепко сжали, и в этот момент, непроизвольно, одинокая слеза сорвалась с ресниц и упала на тёплую кожу. — Пап… Что-то в груди у Фугаку щёлкнуло при этом слове, и резким, порывистым движением он притянул Саске к себе, заключая его в крепкие объятия. Каким же слепым дураком он был всю жизнь, отказывая себе в этих простых, но таких важных объятиях. Оказывается, чтобы сократить расстояние, нужно было всего лишь протянуть друг другу руки. Его мальчик действительно изменился с их последней встречи. Исчез лихорадочный блеск в глазах, взгляд стал осмысленным и спокойным. Бледный, болезненный оттенок сошёл с кожи, тело обрело вес и силу. И Фугаку даже показалось, что у Саске снова появились эти детские, пухлые щёчки, которые все так любили. Не осознавая, Саске обнял его в ответ и лишь спустя несколько минут понял, что отец плачет на его плечах. Микото с Итачи, раскрыв рты, хлопали глазами и, переглядываясь друг с другом, не могли поверить в происходящее. — Мне нужно в ванную, — отпрянув от сына, сказал Фугаку, наспех стерев слёзы. Он не стыдился их, просто ему на время требовалось побыть одному, чтобы окончательно не размякнуть и не разреветься. — Не нужно, — прошептала Микото и, взяв Итачи за руку, подошла к ним. Они все обнялись и, стоя посреди дома в тишине, хлюпали носами, — нам больше не нужно убегать друг от друга. Лица всех собравшихся за столом были мокрыми от слёз. Все молчали, не решаясь заговорить, словно в этих тихих объятиях они сказали друг другу всё. Стол ломился от еды, и Саске, посмотрев на всё это многообразие, подумал, сколько же мать туда угрохала денег, и смогут ли они всё это съесть за раз. Блюда он не узнавал, но выглядели они очень дорого. — Тут лосось в глазури с розмарином, здесь салат с креветками… бараньи рёбра в клюквенном соусе. Есть ещё сливочный суп с грибами и на десерт… Я знаю, что ты не любишь сладкое, поэтому приготовила запечённую грушу с сыром Дор блю, — сказала Микото, ласково посмотрев на сына. — А тебе, Итачи, крем-брюле с карамельной корочкой. — Не стоило так заморачиваться, мам, — отозвался Итачи, — я бы и грушу с сыром съел. — А для меня? — с надеждой спросил Фугаку. Микото строго следила за его диетой, ограничивая потребление сахара. — Панакота с яблоками из греческого йогурта… — Могла бы сегодня разрешить поесть нормально, — недовольно процедил он, распрямив салфетку. — Саске, тебе белое или покрепче? — Я… — опешив, произнёс Саске. Это было так непривычно, что он на мгновение потерял дар речи, — я на испытательном… Мне нельзя. — Как на работе… дела? — с осторожностью спросил Фугаку, боясь задеть по больному, но ему было интересно, не притесняют ли сына коллеги. — Всё нормально, — Саске потёр лоб и передал миску с салатом Итачи, — в третьем нет особо интересных дел. — Недавно… разве не ваш отдел поймал того чокнутого студента, что хранил органы в… — Фугаку! Ну не за столом же! — прикрикнула на него Микото, грозно посмотрев. Она терпеть не могла подобные разговоры во время еды. — Прости, — прикусив язык сказал Фугаку и нежно огладил руку жены. Братья обменялись удивлёнными взглядами. Мать редко повышала голос на отца в их присутствии, а отец никогда не извинялся. Казалось, болезнь действительно меняла людей. — Я вчера встретила госпожу Сугияму с дочерью. Может, подумаешь о встрече? Девушка очень приятная, и отец всегда положительно отзывался о господине Сугияма. — Мама, я же говорил, что не заинтересован сейчас в отношениях, — раздражённо отрезал Итачи. Раньше подобные разговоры его не трогали, но в последнее время они почему-то начали вызывать раздражение. — Я не говорю о женитьбе, просто сходи на пару свиданий, познакомься. — Боюсь, госпожа Сугияма не сможет мериться с его первой женой, — пришёл на выручку Саске, подмигнув брату. — Какой женой? — С работой, мама, — пояснил Саске. — Может быть, Итачи просто боится связываться с людьми, связанными с отцом. Ведь если у них что-то не сложится, это может повлиять на отношение к отцу. — Это правда? — Микото с удивлением посмотрела на Итачи. Она никогда не думала об этом в таком ключе. — Да, — согласился он и взглянул на часы. Через час Изуми должна была проснуться, и ему нужно было придумать правдоподобный предлог, чтобы уехать. — Ты куда-то спешишь? — Микото заметила его движение. — Да, мне нужно встретиться с владельцем квартиры, чтобы продлить аренду и подписать документы, — сказал он, поджав нижнюю губу. Микото поняла, что сын снова что-то скрывает. — Видимо, до десерта я не досижу. — Почему вы оставили наши комнаты? Даже ремонт не сделали, — спросил Саске, отправляя в рот сочный кусок баранины, который таял на языке. — Мама не знает, что можно выкинуть. Как-нибудь придите и разберите вещи, — ответил Фугаку, неохотно ковыряя вилкой листья шпината, которые ему положила жена. — Я, правда, не знаю, куда нам столько комнат. — Сделайте библиотеку или оранжерею. Мама же любит цветы. — Это хорошая идея, Саске, — задумчиво произнёс Фугаку, глядя на сына, который вдруг, захлебнувшись соком, начал громко кашлять. До десерта они продолжали непринуждённо болтать о всяких мелочах, как обычная, любящая семья. В какой-то момент Саске даже поймал себя на мысли, что все это может быть лишь сном. Слишком уж нереально гладко проходил этот ужин. Он даже украдкой ущипнул себя под столом, чтобы убедиться, что происходящее реально. Когда Итачи виновато поднялся из-за стола, мама последовала его примеру. Спросив, не хочет ли он взять что-нибудь с собой, и получив утвердительный кивок, она тут же скрылась на кухне. Итачи же направился в ванную. За столом они остались вдвоём с отцом. Тихо позвякивая столовыми приборами, они молча продолжали делать вид, что едят. — Сколько уже? — Два года и девять месяцев, — ответил Саске, прекрасно понимая, о чём спрашивает отец. — Понятно, — протянул отец, тяжело вздохнув, — Мне сказали, что ты хочешь вернуть опеку над дочерью? — Да, — сказал спокойно Саске, посмотрев на отца, — но думаю повременить. — Это правильное решение. Ватари Сацуко сказала, что в этом году ты проиграешь дело, но в следующем вполне можешь выиграть. Не стоит спешить. — Хочу попробовать договориться с Сакурой без суда. Но говорить с ней трудно. Она меня ненавидит. — С женщинами всегда трудно… Но они умеют прощать. — Ты не продал дедушкин дом? — спросил Саске, вспоминая, как подписывал документы на отказ от наследства. — Нет. — Может, в выходные поедем поохотиться? — Можно… В этот момент появилась Микото с огромным пакетом еды, а Итачи вернулся с каким-то встревоженным видом. Он торопливо взял пакет, обнял мать и, пожелав всем приятного вечера, буквально выбежал из дома. — Что с ним? — удивлённо спросила мать, вернувшись за стол. — Он какой-то весь на нервах, словно у него квартира горит. — Может, арендодатель приехал, а Итачи не любит опаздывать, — предположил Саске, списывая всё на маниакальную пунктуальность брата. Когда Саске садился в такси, была полночь. Отец обнял его и попросил беречь себя на работе, а мать, всучив три огромных пакета с едой, зацеловала так, что он кое-как оттёр помаду со щёк. Всё было как-то очень хорошо, а это чувство всегда предвещало начало чего-то плохого.