Dust to dust | Пыль к пыли

Камень, брошенный бойкой мальчишечьей ладонью, в полете выглядит совершенно неправильно. Сила, заточенная в земле, веками собиравшей энергию и обретавшей вид минерала, настолько велика, что не может быть поднята в воздух. Будь то янтарь, яркостью своей поражающий всякого, или же базальт, дышащий остывшей магмой, или любой другой из тех камней, каких в избытке находится под ногами любого смертного. Они не привыкли приглядываться, не привыкли познавать, и поэтому имеют достаточно сил, чтобы не преклониться и бросить. Не ведая, не понимая тяжести греха, отправить истинную породу в полет. Этим занимаются дети. На самом деле, в них говорит их душа, жившая на этой земле долгие тысячи лет, и знающая, что в самом деле камни не менее одухотворены, чем они сами. Творение камня, камень как таковой, наученный дыханию и полету, беззвучно плыл по закатному небу, что было столь ярко, что никто и думать не смел взглянуть на него. Лишь потому ни один из смертных не видел дракона, ни один ребенок не ткнул пальцем в небо и не воскликнул в удивлении и трепещущем восторге пред огромным и величественным зверем. Змеиное тело его вилось, преодолевая небесную рыжину, оплетая ослепляющий силуэт закатного солнца одним крюком и скрываясь за горными пиками, пронзающими край мироздания где-то так высоко, куда никогда не достанет сил дойти ни единому человеку. Людям недоступны те виды, что заметны с высоты, и людям недоступны знания, что известны становятся с течением веков. Верховный Адепт стоял на твердом и холодном уступе. Сила величественной породы пробиралась в ноги змейками льда, но молодой бог был недвижим. Лишь ветер хлопал полами его одежд, безразличный к желанию о тишине. Это было чем-то новым, неожиданным и внезапно необходимым. Он лишь недавно обрел статус Гео-Архонта, и теперь смотрел на владения, теперь уже его владения, совершенно иными глазами. Глазами, полными янтаря, не видел он девушки, ступавшей босой ногой к нему. Не чувствовал он слабого, деликатного запаха чудесного дикого цветка, и не ощущал, как на его плечах тихо оседает Пыль, неподвластная порывам на вершине. Не услышал и дыхания, трепещущего от тихого смешка, но различил голос. Он, бойкий, смелый, как росток, пробивающий свой путь к солнцу, словно бы рождал в мире, прежде черно-белом и пепельно-сером, краски. — Спрятался от новых поселенцев? Вздрогнуть – непозволительно. Поэтому Моракс моргает, мягко выуженный из своих размышлений, и медленно, всего ничего, поворачивает голову. Этого достаточно, чтобы на границе его зрения показалась Она. Моракс юн, боек и силен, беспощаден к тем, кто встает у него на пути, и строг в принимаемых решениях. Люди еще не слышали о нем, но иные Архонты считают его угрозой. Пыль, оседающая на одеждах, страха и неприязни не испытывала. Не показывала. Она не боялась того зверя, каким был он, и не морщила носа, видя на руках, испещренных энергией Гео, брызги алого. Всегда заинтересованная, храбрая, неизменно милосердная, своим вниманием приручала Она дракона. Учила его вниманию, показывала безопасность, рассказывала о милостях жизни. Архонт Пыли, красивая и любимая смертными, была старше и мудрее. Силе и мощи предпочла она тактику, хитрости, изобретения. Предпочла мир войне. — Людям полезно будет увидеть тебя живьем, — говорила она, и от теплоты ее голоса в душе, темной, залитой кровью, словно бы из ниоткуда появлялись краски. — Тогда они смогут строить в твою честь храмы и молиться. Моракс не понимал. Он никогда не понимал людей и не испытывал к ним любви, дышал и думал как воин, усаженный за генеральский стол посреди жаркого боя. Гуй Чжун, Она, казалась той, кто заслуживал этого стола много больше. Но Она была слаба, была нежна и чувственна, и любой чрезмерно жестокий порыв ветра мог сломить стебель этого цветка. — Я не услышу. Зачем? Девушка улыбается ему, словно неразумному ребенку, но затем – задорнее и ярче. — Они трусливы. Вера же – их оплот и защита. Вера в тебя придает им храбрости. И они умрут, защищая твои статуи и дары. Люди умирали. Они испытывали истинный страх перед зверем, что спускался к ним с небес ежегодно, что сухо и величественно делился с ними своими помыслами об их будущем, и страх этот порождал благоговение. Мир настал для людей, и мир вел их вперед. Моракс видел развитие культуры и даровал им свою волю и оружие. Выковав первую монету, запустил великий финансовый оборот, не вообразив ни на мгновение, сколь долго он просуществует. Гуй Чжун была рядом. Неизменным спутником была, напоминающим о себе лишь тонким слоем Пыли на плечах, звонким смехом и сияющими в восторге и нежности глазами, стоило увидеть ей свои любимые лилии. Поляна, усеянная глазурью, была Их местом. Местом начала, местом покоя и утешения. И Моракс приручался. Глядел на цветы глазами зверя, в душе обретая бога. Глядел на ресницы, на которых дымкой оседала Пыль, в сердце чувствуя затаившуюся мощь… чего? Однажды он задремал, убаюканный сладостью воздуха и тихим пением лепестков, и очутился, проснувшись, на Ее коленях. Она улыбалась, поглаживала его волосы, основания рогов и все говорила, что он вечно хмурится во сне. И Моракс приручался. Моракс приручался, полюбив такие сны, полюбив Их разговоры, усмиряя в себе силу. Гуй Чжун нельзя было коснуться слишком сильно, к ней нельзя было обратиться слишком громко, и взгляд на нее должен был быть достаточно мягким, чтобы не быть тем же взглядом, что он дарит врагу. Это было невероятно сложно, противоестественно, но каждая новая дрема на теплых коленях лишь крепче убеждала: это имеет смысл.